Эк я Вас!

      ‎— Люди! Нарооод! Да пропустите же, ей-Богу, бояре-разбояре... ‎       ‎В сенях Россошинского родового гнезда всегда было не протолкнуться. Сказать нечего, любил барин принимать гостей, а в особенности — столь дорогое его сердцу Славянское общество. И года не минуло с той поры, как два московских кружка славянофилов сошлись под мудрым руководством юного господина, и теперь для того они стали главным прожектом — как, впрочем, бывало с предыдущими подобного рода увлечениями. Вот и нынешнее столпотворение в сенях объяснялось прибытием дорогих гостей. ‎       ‎Чего-либо подобного следовало ожидать: Андрей Борисыч, только сойдя с пролëтки и распрощавшись с извозчиком, был впечатлëн стеной пëстро изукрашенных экипажей у парадного подъезда. Однако и это его не остановило. Предприятие его было неотложным и уж, бесспорно, важнее пустопорожнего балабольства, коим обыкновенно занимался барский круг. ‎       ‎— Народ! Людиии! — только и приговаривал Андрей Борисыч, продираясь к комнате. Из толпы выныривали порою смутно знакомые лица: там — две умницы Марии, там — Игнат с Ульяною, там — прелестная княжна Вероника, чуть поодаль — Александра, Юлия, Евгения, Анна (увы и ах, не та самая!) Не раз он заговаривал с ними и поражался их кругозору, однако ж ни в какое сравнение с барчуком это не шло. Всë это были говоруны, трепачи; князь Василий же... С тем безумно занимательно было вести беседу, даже если тот, будучи отвлечëн либо не понимая, о чëм толкует Андрей Борисыч, отвечал совершенно невпопад. Об этом прелестном юнце ему было известно многое, вплоть до того, как тот в детстве сопротивлялся материнскому наказу вымыть полы, и подобный уровень взаимной симпатии, даже в некотором роде интимный, обязывал Ветлицкого доверить своë предприятие именно ему, а не давно отошедшему от дел старому барину. ‎       ‎Прорвавшись наконец сквозь толпу, Андрей Борисыч выдохнул — неужели?! — и огляделся. Залитая заходящим розоватым солнцем комната, первая из встречавших всякого посетителя господского дома, будто бы улыбалась ему. Пора двигаться дальше, и неотступно. ‎ ‎      Оставив за спиною товарищей Россошина, он поспешил далее — поспешил, разумеется, в силу возможностей, ибо лета его уже клонились к закату и ноги держали огрузневшее тело не столь прочно, как некогда. Его гнала мысль. Андрею Борисычу думалось, что именно теперь за его спиною неотступно следует целый класс таких же, как он — дальновидных и прогрессивных людей, которые, родись они, скажем, в Англии, могли бы давно двигать Отечество вперëд, а ныне завязли в болоте и нуждаются в самой простой, даже постыдной помощи от наследных паразитов. И так хорошо на сердце становилось оттого, что он, он сам, быть может, один из тех, кто поведëт Россию по иному пути первым, и столько сил придавало осознание исторической миссии, что на мгновение Андрей Борисыч ощутил, будто ореол витает вокруг переполненной мыслями лысеющей головы его, точно на иконе. И плевать ему хотелось на приличия — только бы Василий Семëнович не был теперь занят, только бы принял и выслушал!       Неподалëку от комнаты, где любил сидеть и читать, запершись, юный господин, Ветлицкий всë же замедлился. Дверь была полуприоткрыта, и пахло оттуда... ах, да чем только не пахло! В один невыразимо приятный аромат смешались и модные восточные благовония, и свечной воск, который во множестве тратился им бессонными ночами перед очередным философским трактатом, и — едва уловимо — блинчики, те самые, что так изумительно готовила Аничка. На пару мгновений она захватила его мысль. То-то Аничка будет счастлива, когда в их заводик — тогда уже именно их заводик — потекут работники, когда вместе они будут прогуливаться по цехам и следить за мерным гулом, когда увидят в отчëте от приказчика первую ошеломляющую цифру — полмиллиона (а о большем мечтать пока не следовало), когда они уже отойдут от дел и заживут припеваючи в домике на берегу реки, получая деньги и не обременяя себя суетной беготнëй, а под боком устроится кот — и непременно Васька! Однако же Андрей Борисыч, вовремя вспомнив о собственном историческом назначении, опомнился и осторожно приоткрыл дверь. Вначале необходимо удачно начать предприятие, а следом уж предаваться грëзам. ‎ ‎      — Василий свет Семëнович, ау-у! ‎       ‎Юный барин в домашнем халате лежал на диване в полосочку с книгою в руках и, явно раздражëнный столь внезапным визитом, поднял глаза медленно и настороженно. ‎       ‎— Вы уж меня простите, Василий свет Семëнович. «Я прошу меня простить, как будто птицу в небо отпустить», — пропел проситель и сделал шаг навстречу. Россошин, похоже, решил сменить гнев на милость и расплылся в улыбке. ‎       ‎— Dobrý den, — промолвил в ответ Василий — сказывалось увлечение славянством, столь модное ныне в образованных кругах двух столиц. — Эээ... А зачем Вы ко мне пришли? ‎       Андрей Борисыч поневоле ответил на улыбку. Слава Богу, начало было, по всей видимости, положено удачно. Делая уверенный шаг вперëд, он продолжил: ‎ ‎      — Господин Россошин, я сейчас у Вас такую вещь попрошу. Я ведь только Вам могу довериться в этом деле. Вы это понимаете? ‎       Василий осторожно приподнялся на диване, и глаза его цвета крепкого чая пристально посмотрели прямо на вошедшего. ‎       ‎— Я заводик решил открыть. Небольшой такой заводик, ткацкий. Всем же нам одежда нужна. Тем более вон какая холодрыга скоро начнëтся! Вы меня понимаете? ‎      — Да, — несколько ошарашенно ответил Василий Семëнович, а меж тем продолжал оглядывать Андрея Борисыча. И уж его намерения Ветлицкому были не слишком ясны. С подобною затаëнною нежностью, бликами просвечивающую в этом буром море, не глядят на друзей. ‎       ‎— Хорошо. И вот представьте себе, представьте: прихожу я к арендодателю, к господину Шухову, может, помните, был такой? И этот уважаемый господин мне говорит... знаете, что говорит? Чтобы место снять для заводика, нужно... знаете, сколько нужно? — Ветлицкий чувствовал, как всë более распаляется от негодования и непонимания, для чего всë в этой жестокой империи настроено против промышленного развития. — Тридцать — тысяч — рублей — ассигнациями! Кааааак? Вы вообще понимаете, что это значит?! ‎       ‎— Увы, — тяжело вздохнул барин, и на какой-то миг во взоре его блеснула подозрительная хитреца. Однако Андрей Борисыч большого значения этому не придал. ‎       ‎— Это же кошмар! Ладно, положим, половину из этого я сумею выплатить. Василий Семëнович, напомните, сколько будет половина от тридцати тысяч? ‎       Россошин от такого вопроса пришëл в некоторое замешательство. Человек невероятно одарëнный и получивший неплохое образование, с числами он, однако, не ладил всю жизнь. ‎ ‎      — Эээ... пятнадцать?.. — неуверенно протянул барчук, и Андрей Борисыч, отыскав в этом подтверждение собственных чувств, воскликнул:       ‎— Вот и-мен-но! Пятнадцать тысяч рублей ассигнациями, положим, я сумею выплатить. Ничего, поголодаю, похожу раздетым, умру, скончаюсь, через три дня всë одно воскресну. Но тридцать? Совершенно не функционально, Вы же понимаете, Василий Семëнович! И это лишь за пустое помещение, а его же всяческой петрушкой заставлять необходимо, станками, лампами всевозможными... Да и рабочим платить надобно, а то — стачка, революция, кошмар! Кааааак? Вы меня понимаете, Василий Семëнович? Неужели не понятно, что надо создавать условия! Страна должна развиваться! Нам, право же, необходимо идти впереди планеты всей, собирать вокруг себя всяческих господ индусов, китайцев, татар, уважаемых евреев... А тем, кто действительно предложить что-то важное может, кто борется с этими консервативными тенденциями нехорошими, им в сущности даже прорваться не дают! А потом вылезают всяческие декабристы, петрашевцы, иностранные агенты всяческие, говорят, будто народ у нас плохой... Поймите же Вы наконец! А если война с Англией, если англичанка гадить станет, что у нас будет? Погодите, а я понял: мы же проиграем войну! Потому что мы — Азия, потому что у нас догоняющий тип развития! Ну неужели нельзя дать желающим людям прорваться и сделать великую Россию? Почему Ваши славянофилы не говорят об этом? Они же профессиональные балаболы, трепачи! А надо действовать! Не медля!       ‎Окончив свой пассаж, Андрей Борисыч утëр со лба пот и выдохнул. До чего же хотелось ему так высказаться и до чего же устал он терпеть! Россошин, по-видимому, всë прекрасно понял, однако внешне оставался совершенно непроницаем, будто думал о чëм-то ином, к делу не относящемуся. Сейчас он казался очарователен: невозмутимо спокойный, отрешëнный от мира, сидел он по-турецки на диване, длинную волну волос трепал капризный ветерок с улицы, а тонкие пальцы ещë сжимали томик эпиграмм Пушкина без цензурных купюр, но и к нему были будто равнодушны. Прекрасный, статный и непоколебимый, юный барчук всегда нравился Ветлицкому, и тот даже жалел, что у того до сей поры ещë не нашлось достойной невесты. Однако Андрею Борисычу хотелось иного. Он ожидал понимающего кивка, хотя бы лëгкого мимического изменения, которое означало бы, что Василий его не обошëл вниманием и всенепременно протянет ему руку помощи.       ‌‎— Вы уж простите, Василий Семëнович, — стушевался всë же Ветлицкий. — Простите за такую вспышку. Но что же Вы меня мучаете? Мне что от Вас, собственно, надо? Мне от вас надо сорок тысяч рублей. Я знаю, Вы богаты, и батюшка Ваш ещë не всë, слава Богу, промотал, скотина. И по сравнению с Вашими капиталами это — ииииии! — это капля в море. Вы мне всë-таки не откажите, пожалуйста. Мы же с Вами старые друзья, Василий свет Семëнович. Вы же великий человек, святой человек, Вы всë понимаете! Вам от этого будет лучше. Заводик я на Вашу фамилию запишу, часть дохода на неë пойдëт. Ну не мучайте же меня!       Ветлицкий вновь замолк. Его с ног до головы обвивал щупальцами спрут отчаяния, а кругом сгущалась тишина. Неужели не дождëтся? ‎       ‎Однако же этот отрешëнный, точно Будда, юный господин на сей раз отозвался: ‎       ‎— Мощно... Ну я, разумеется, Вам помогу. Как бы я Вам отказал? ‎       ‎Внутри тотчас же забрезжила надежда. Получилось! Перед мысленным взором вновь вспыхнули картины, что всю дорогу кружились перед ним калейдоскопом: новые чистенькие цеха, весëлые разговорчики работников, гудок отбоя, аккуратный конверт с пяти-шестизначными числами под белой поверхностью... ‎       ‎— Только в нашем мире, — ворвался в мечтания голос Василия Семëновича, — ничего не делается просто так. Ну, сумма эта довольно велика, точно не капля в море. Вы же сами понимаете. ‎       ‎— И что Вы предлагаете предлагать? — мгновенно вспыхнул Ветлицкий. — Да я... да я за такое всë готов отдать! Козу, корову, вазу бабушкину, всë, что хотите, просите у меня! ‌‎      И вот — хитринка, поначалу незамеченная, завладела всем прежде равнодушным взглядом, и Россошин, выдержав паузу, ответил:       ‎— Ну... Я как бы по мужскому обществу истосковался. Я Вас обманывать не буду. Скажу как есть. Видите ли, я знаю, как Вы меня любите. И был бы не против, если бы Вы мне отплатили... ну... это... ‎       ‎На Андрея Борисыча обрушилось осознание, погребая под собою остатки здравого рассудка. ‎ ‎      Тишина завладела комнатою на полминуты. Сколько в эти полминуты успели передумать оба — или, быть может, ни о чём не думали, — никто впоследствии не сумел бы припомнить. И только по прошествии тридцати долгих, будто целые эоны, мгновений безмолвие разошлось по швам от звучного: ‎       ‎— КААААК? ‎

***

‎       ‎— Эк я Вас... Эк я Вас... — переводя дыхание, скороговоркою повторял Андрей Борисыч. Произошедшее и впрямь не шло ни в какие рамки приличия. Однако принесло ли это ему вину, тоску, стыд, которым за подобным следовать полагается? «Нет-т!» — решительно ответил он сам себе. Он сомневался теперь даже и в том, что нечто схожее смогло бы у него произойти с Аничкой. Нет, то было наслаждение иного рода, пусть и вызванное столь нелепым поводом. Проделать такое ему хотелось давно. Как ни крути, а Василий Семëнович был поистине прекрасен и без этого полосатого халата со смешными кисточками.       ‎— Это было мощно, — в извечной своей манере согласился Василий — и расплылся в блаженной улыбке. ‎       ‎Они молчали. Пусть Андрей Борисыч и был уже одет, однако же покидать комнату пока не имел ни малейшего желания. Напротив, хотелось остаться с Василием Семëновичем, полюбоваться им подольше, таким способным и пышущим юностью. Быть может, не будь барин таким возвышенным мечтателем, у них сложился бы прекраснейший торговый союз и оба они развивали бы мощь Отечества дальше. А впрочем, всë и так было неплохо: прежний класс содействует приходу нового, продолжая притом вести самостоятельную жизнь... ‎ ‎      — Эээ, спасибо, Андрей Борисыч, — улыбнулся Василий, когда Ветлицкий всë же встал, и, точно благословляя на ратный подвиг, завершил сегодняшнюю их встречу торжественно: ‎ ‎      — Ну, а теперь идите. Россия Вас не забудет.