Вернуться «к себе»

Серёжу будит тишина. Не в первый раз будит — последние полгода он просыпается только от толчка этой вязкой, ватной, недвижимой субстанции. Телефон молчит, сообщения от старосты и из рабочего чата в ватсапе, которые дают о себе знать лёгкой, почти неслышной вибрацией, не считаются. Он идёт в ванную на автомате, принимает душ, не в силах понять, горячая или холодная вода на него льётся. Серёжа заваривает себе на завтрак (и, скорее всего, на обед) пюре из банки, режет туда кругляшками самую дешёвую сосиску и усаживается за комп. Строча курсачи по бесполезным предметам за деньги двум бестолковым одногруппникам одной левой, правой… правой он набирает, не глядя, «последние новости вой»… но не допечатывает запрос, никуда не переходит и через время закрывает вкладку. Очевидно, что Олег не вернётся. Это так же очевидно, как то, что у Серёжи руки из жопы, и он даже в сухую смесь налил настолько дохера воды, что у него получилась безвкусная баланда, отдалённо напоминающая то ли суп-пюре, то ли чью-то блевотину. Телефон Олега недоступен уже полгода, а письма Серёжа даже не пытается писать. Во-первых, он боится, что их прочтут, ведь он не сможет ограничиться тоном пусть даже самого лучшего друга. Во-вторых, Серёжа не уверен, что письма вообще дойдут, потому что Олега, за которого некому было впрячься, послали служить в какие-то ебеня. Южные, блядские ебеня. Когда Серёжа загуглил, где находится такая местность, как «Верхние Ухарбы», то готов был бежать в военкомат и раскатывать там всё по брёвнышку, потому что эти «Ухарбы» оказались военным поселением, где стояла огромная часть, но Олег его удержал. Тогда война только началась, и он уверенно заявил Серёже, что их, сопляков, ещё и срочников, никто туда не пошлёт. Серёже нужно было полагаться на свою лисью интуицию, а не на слова глупого серого волка, который поверил кормящей его руке государства. Ну, как, кормящей. Обещающей накормить. И Олег не посмотрел обратно в лес, не вернулся… К нему не вернулся. Им ничего не стоило собрать вещи и исчезнуть — двум детдомовцам, которые никому не были нужны. Когда Олега завалили на экзамене и выперли с химфака, потому что он не хотел, а если честно, то и не мог дать взятку преподу, Серёжа предлагал такой вариант. Но Олег наотрез отказался, сказав, что ботанику-Серёже надо учиться. Повестка пришла очень быстро после отчисления, и у Серёжи случилась настоящая истерика, он всерьёз начал собирать вещи, паниковал, зачем-то сунул в сумку учебник Олега по химии за одиннадцатый класс и упаковку гондонов. Олег тогда рассмеялся, сказал, что, видимо, он собрался в бегах спирт гнать и трахаться, завалил его на диван и не прекратил целовать, пока Серёжа не сдался. Пока он не забылся. Вторая истерика случилась, когда они носились по магазинам, собирая Олега в дорогу. Вроде бы, всё было нормально, но в какой-то момент Серёжа взял упаковку носков и так и замер посреди зала. То, что по его лицу потекли слёзы, он понял только когда к нему подошла молоденькая консультантка и, протягивая салфетки, спросила, что произошло. А Серёжа, сжимая в руках упаковку с носками, тряс головой и не мог вымолвить ни слова. Слова эти распирали его сердце болью, кололи изнутри. Олег, подбежавший следом, выхватил из его рук чёртовы носки, отдал их онемевшей сотруднице, как маленького вывел Серёжу из магазина и повёл его в сторону туалетов. В будний день, в десять утра они, конечно, были пусты, потому Олег, втолкнув Серёжу в кабинку, крепко прижал его к себе, поцеловал в шею. — Тише, Рыж, тише… пойдём домой? — шепнул он. — Мы не купили… — всхлипнул Серёжа. — Потом. Хочешь, пойдём домой? Хочешь, я пасту сделаю? Серёжа шмыгнул носом и согласно кивнул. Пастой, конечно, то, что готовил Олег, можно было назвать очень условно. Он просто обжаривал сосиски или остатки колбасы в грузинском остром соусе, затем заливал это водой и бросал макароны. Однако, Серёжа, который не умел готовить, ел это с удовольствием и просил добавки. Но в тот вечер он сидел над тарелкой, и не было сил взять вилку в руку. Олег тоже почти не ел. — Не уезжай, — взмолился Серёжа. — Пожалуйста. Не уезжай. — Он говорил отрывисто, интонация не стелилась гладко, каждое слово выходило будто не связанным с другим. — Останься. Я не смогу, Олеж. Год… — Всего год, — тихо проговорил Олег. — Ты как раз устроишься в какую-нибудь компанию главным айтишником, ну, такую, знаешь, где главная проблема то, что сотрудники лазили на порно-сайты и нахватали вирусов. И ты будешь верещать на них, как бесоёбская лиса, ну как обычно, когда тебя окружают тупые люди. А когда я вернусь, то пойду в кулинарный техникум и научусь готовить настоящее болоньезе. Или болоньезу. Или карбона… Он осёкся, видя, что Серёжа молчит, и замолк тоже. Они в полной тишине всё-таки поковыряли макароны, а потом Серёжа отправился в душ. Когда он вышел, то увидел застывшего возле входной двери Олега — нерешительного, робкого. — Хочешь, я сегодня к себе пойду? — предложил он и почти задохнулся, когда Серёжа в два шага преодолел разделявшее их расстояние и вцепился в его шею пальцами, как когтями. Вот только «когти» не оцарапали и даже не смогли сдавить. Они прошлись по дёрнувшемуся кадыку, поднялись к ушам нежным поглаживанием… Серёжа увлёк Олега в долгий поцелуй, распластался под ним прямо на полу, утягивая за собой, как в омут. Кажется из приоткрытого окна дуло, кажется, на кухне капала из крана вода, но Серёже в тот момент было плевать. Он хотел, чтобы всегда ласковый Олег его практически уничтожил, распял на этом полу, как Христа, и Олег распял — поцелуем Иуды или даже Понтия Пилата, будоражащим, как тягчайший, но желанный грех, кусачим, диким, ненасытным… а потом вбивал эти поцелуи в каждую клетку так любимого им тела. — К себе он пойдёт, — возмущался Серёжа позже, моя посуду. — Вякни ещё раз такое! Олег, дымя в окно, засмеялся, а потом, развернувшись на табуретке, встал и зарылся носом в Серёжины рыжие, чисто вымытые (снова) волосы. — Не пойду никуда, я уже дома, Рыж, — шепнул он в Серёжино ухо. А тот, продолжая ворчать по привычке, довольно улыбнулся. На самом деле номинально у Олега было это самое «у себя» — квартира напротив Серёжиной. Когда детдомовцам раздавали жильё, они, не раздумывая, попросили себе эти однушки. Последний этаж, где на площадке располагались вместо трёх стандартных их две квартиры и лестница на чердак. С чердака можно было вылезти на крышу, и они, стеснённые средствами студенты, которые не могли позволить себе кафе или кино (тем более, что на трейлер каждого вышедшего фильма Серёжа говорил — «ебанина»), ходили туда на свидания. С пачкой чипсов, энергетиками, гитарой Олега и пледом. Олег «у себя» почти и не бывал. В той квартире была сложена часть его немногочисленных шмоток. «Сдать бы её», — сокрушался он порой, но поскольку по-настоящему квартира Олегу ещё не принадлежала, а проверяющий — грузный мужик, который совал нос в каждый угол, ходил к ним как на работу каждый месяц, они не могли ничего с ней сделать. «Может, и хорошо, — утешал Серёжа. — А то засрут твоё жильё, а я хочу, когда разбогатеем, там библиотеку сделать. Или серверную. Или гардеробную» Была ещё одна причина, по которой они не хотели её сдавать — соседи, которые могли бы донести, что два парня живут вместе. Сейчас Серёжа думает: «Может, и плохо, что мы её не сдали». Сейчас Серёжа думает: «Там бы кто-то ходил, стучал, шумел, и я бы думал, что это Олег, что мы просто поругались, расстались, он мудак и не хочет меня видеть». Серёже звонят с работы, начальник говорит, что, кажется, кто-то взломал их сервак или систему, требует приехать в офис и устранить проблему. Серёжа лезет по удалёнке, материт в голос главбуха, который посмотрел порнушку с лесбиянками и «заразил» систему трояном. «Лучше бы себя гонореей», — цедит сквозь зубы Серёжа и разбирается с проблемой за пятнадцать минут. У Серёжи отложено уже двадцать «лишних» тысяч, он представляет, что если бы Олег приехал, то они бы пошли в ресторан. Не во «вкусочка» и «хуёстикс», а прям в ресторан. И впервые в жизни попробовали бы форель под каким-нибудь хитровыебанным соусом. Хотя что-то подсказывает Серёже, что это всё равно было бы не круче Олеговой мойвы тушёной с луком и чёрным перцем. Хотя, что-то подсказывает Серёже, нашёптывает изнутри так ехидно и мерзко, что никогда он эту мойву больше не попробует. Пюре остывает. Серёже не хочется есть.

***

Он отвлекается, пишет код, чтобы запустить на одном из правительственных сайтов вирус. При нажатии на статью о службе по контракту, пользователя должно перекидывать на статью о жертвах Второй мировой войны с фотографиями из Дахау, Освенцима, блокадного Ленинграда. «Пусть вспомнят, — мрачно думает Серёжа. — Что война — это смерть, оторванные конечности, пытки и лагеря, причём от «своих» тоже, а не «форсаж на танках». Он делает пробный запуск и результат его полностью устраивает. Серёжа довольно и зло усмехается, а потом слышит звук шаркающих шагов на лестничной клетке. Учитывая, что к ним на этаж поднимались за всю бытность здесь три человека — сам Серёжа, Олег и Сергей Палыч — их проверяющий, то ему не по себе. Потому что Олег взлетал на этаж через две ступеньки подобно птице, Сергей Палыч поднимался медленно, но никогда не шаркал и (теперь Серёжа явственно слышит) не подволакивал ногу. Серёжа тихонько подходит к двери, глядит в глазок и видит, как возле квартиры напротив трётся какой-то бородатый мужик в шмотках цвета хаки с огромным рюкзаком. «Вор», — думает Сережа. А потом вспоминает, что в последний свой визит Сергей Палыч сообщил ему, что если они получат «положительный ответ на запрос», то квартира перейдёт в собственность государства, и сюда могут поселить другого «социально нуждающегося элемента». К горлу подкатывает боль, а потом устремляется к сердцу. Серёже хочется распахнуть дверь, заорать, чтобы этот «социально нуждающийся элемент» убирался, но тут мужик роняет из трясущихся рук ключи, с трудом присаживается, чтобы их поднять и на секунду разворачивается в сторону Серёжиной двери так, что тот полностью видит его лицо. Боль безжалостно впивается в сердце острыми когтями, наверное, той самой бесоёбской лисы, которая всегда жила внутри Серёжи. Потому что он видит Олега.

***

Олег пришёл с ёбаной войны, и Серёжа отказывается называть это как-то иначе. А возможно, это пришёл не Олег. От Серёжиного Олега веяло чуть горьковатым травянистым (как если растереть в руках майскую траву) запахом. От этого Олега несёт железом, кровью, болью, потом. Он отмокает в ванной, пока Серёжа варит пельмени. Пожалуй, это один из двух кулинарных шедевров (второй — макароны), который он может приготовить сносно: максимум переварить или немного не доварить, но не сжечь, не пересушить и ещё тысячу «не», на которые Олег закатывает глаза к потолку и спрашивает: «Ну как так можно?!» Раньше спрашивал. Серёжа думает, что незнакомец, вылезший из ванной, вряд ли заметит, даже если он поставит перед ним яичницу с кусками сковороды. Когда Серёжа бросился к нему через лестничную площадку, тот сжался, словно его собрались ударить. Нет, это не Олег. У Олега была строгая аккуратная стрижка, а не воронье гнездо на башке. Олег никогда не носил бороду. У Олега не проглядывали в волосах седые нити. Олег не сидел в ванной по два часа, по крайней мере, без Серёжи. Серёжа думает: «А вдруг Олег утопился там?» и не замечает, что в мыслях всё же называет пришельца Олегом. В носу колет, и пельмени он всё-таки разваривает. Когда Олег в старом спортивном костюме, который висит на нём мешком, садится есть, Серёжа ждёт, что он закатит глаза на разваренное тесто и вываливающиеся из пельменей комочки фарша. Но Олег молчит. Он не сбрил бороду. У Олега теперь шрам на правом виске, и с этой же стороны в волосах больше седины. Когда Серёжа пытается обнять его, Олег уворачивается.

***

Олег рассказывает мало и сухо, словно всё это было не с ним, а с каким-то посторонним, почти незнакомым ему самому человеком. Или в каком-то фильме. Дурацкой, совершенно неинтересной киношке Шахназарова, Бондарчука или, прости господи, Андреасяна. Да, срочников обещали не трогать и их не трогали. Срочникам просто ебали мозги контрактом примерно двадцать пять часов в сутки, восемь дней в неделю. Командование. Контрактники, которые «отдыхали» в части. Психологи. Медики. Повара. Все. «Мужики вы блядь, или бабы в камуфляже?» «Пойти, бабла поднять, льготы получить, плохо что ли?» «Вот как вы думаете, рядовой Волков, в чём долг настоящего мужчины перед родиной?» Олег клянётся, что контракт он не подписывал, просто согласился на одно задание, которое заключалось в том, чтобы поехать на уже зачищенную местность и разминировать почти негодные мины. Потому что… «Вот как вы думаете, рядовой Волков, в чём долг настоящего мужчины перед родиной?» После этой фразы Серёжа срывается. Он орёт, что у Олега нет мозгов ёбаных, и если он думает, что ещё должен что-то этой сраной родине, то он дурак. Родине, которая в лице «заслуженного преподавателя» — старого козла, что требовал взятку, специально заваливая студентов на экзамене, — вышвырнула его, детдомовца, из ВУЗа. То, что Олег пошёл на задание, а не притворился простудившимся, отравившимся, мёртвым, говорить не требуется — это понятно по тому, сколько времени он отсутствовал, по переломанному носу, шраму на виске, хромой ноге и отметинам, которых Серёжа ещё не видел (а они наверняка есть, он уверен). — И что, выполнил задание? — с горькой издёвкой спрашивает Серёжа. Олег мотает головой и говорит, что его посекло осколками примерно шагов через двадцать — мина разорвалась рядом. Нога в мясо, живот тоже, чуть задело висок, оглушило. Самое безобидное из всего — сломанный нос. Его госпитализировали — таскали по комиссиям, и лишь когда убедились в треморе рук и никудышной ноге, контракт больше не предлагали. Нет, вроде как называли героем, но на лицах у всех читалось такое презрение, будто Олег был сам виноват в своих травмах. — Почему ты не сообщил? — спрашивает Серёжа. Слёзы жгут не глаза, а сердце. Уксус, спирт, огонь. Полыхнёт, и они оба окажутся в аду. — Думал, что не нужен тебе такой, — говорит Олег. После этих слов Серёжа и правда оказывается в аду. Но один.

***

Сергей Палыч приходит и как-то кисло улыбается. Говорит, мол, жаль, что так не повезло Волкову, молодой парень, а мог ведь страну долго защищать. Серёжа в секунде от того, чтобы вылить чайник кипятка на тупую плешивую башку проверяющего. И в двух, чтобы спросить, какого хера жирная жопа Сергея Палыча ещё здесь, а не в окопе. Но Олег молчит — и Серёжа молчит. Он яростно бьёт по клавишам ноута, делая вид, что не слышал ни слова. Серёжа пишет код посерьёзнее предыдущего. Пишет он его с двух часов ночи — когда проснулся от того, что Олег шаркал на лестничной площадке и, судя по запаху дыма, курил. Серёжа на площадку не вышел и не спросил, какого чёрта Олег не дымит у себя на балконе, раз он почти всю первую неделю после возвращения спит и находится «у себя». Олег говорит, что не хочет стеснять Серёжу, что тому надо учиться, а у самого Олега сбитый режим дня из-за госпиталя, и он не спит ночами. А Серёже горько от того, что Олег ему врёт. От того, что этот еблан через полгода после начала службы подписал контракт и не сказал ему. Взломать нужный сайт и достать необходимые сведения было не слишком легко для студента второго курса, но не невозможно. Просто раньше Серёжа боялся находить эту информацию. Олега и правда посекло осколками, причём серьёзно. Его и правда вышвырнули из армии, а обещанных денег не заплатили, по крайней мере на банковском счету у Олега нет суммы, которую сулят в социальной рекламе с тупейшим слоганом «Размер имеет значение». Волков Олег Александрович рассказал красивую сказочку про пустое минное поле. Да только Серёжа в неё нихуя не поверил. И правильно сделал. Хочется врезать Олегу за всё это, но ему уже достаточно врезала жизнь. И Серёжа пишет код. Он не надеется, что тот сработает, уж больно сложная вещь, нужно учесть кучу данных, алгоритмов, шагов… Так что это просто способ отвлечься для перегретого мозга, чтобы он не взорвался.

***

Они сталкиваются на крыше в десять вечера непреднамеренно. Совершенно непреднамеренно, честное слово. А то, что Серёжа, едва услышав шаги на площадке, подбежал к двери, глянул в глазок, увидел, куда направился Олег, взял старый плед и минут через пять (ладно, три минуты, двадцать две секунды), пошёл следом — это просто так, совпадение. Имеет же он право подышать свежим воздухом. Олег стоит у парапета, и на секунду Серёжа думает — сейчас серый волчище, вольный хвостище махнёт через это смешное ограждение и убежит в дремучий лес за грань жизни. Но Олег просто курит, а потом оглядывается на Серёжу. — Не бойся. Я не спрыгну. У него всё ещё страшная борода, всё ещё нос с горбинкой, он всё ещё хромает, и наверное, это правда не тот Олег, который ради него дрался со школьными задирами, и не тот, который впервые поцеловал его на последнем ряду в кинотеатре на каком-то тупом фильме, на который их повели всей старшей группой. У того поцелуя был вкус сигарет Олега и «Твикса», съеденного Серёжей, а ещё «Пепси» и попкорна, которые они ели-пили уже вдвоём. Наверное, думает Серёжа, если поцеловать этого Олега, на языке будут кровь, песок, грязь. Даже сигарет не почувствуется. Наверное, думает Серёжа, если заняться сексом с этим Олегом, он больше не будет шептать нежности, медленно-медленно целовать за ухом, зарываться носом в его рыжие волосы и касаться их губами. Тем не менее, зачем-то Серёжа расстилает плед и садится на край, оставляя место для Олега. Внутри всё дрожит, потому что, может, серый волк и не ускачет в лес, но вполне может похромать «к себе». Однако Олег садится рядом, и дрожащее желе вместо сердца устаканивается в грудной клетке. Небо тёмное, звёзд не видно, гитары нет, и они сидят, как две статуи, только Серёжа чуть придвигает руку к Олеговой, тянется своим мизинцем к его, но так и не решается коснуться. — Ты мне про контракт соврал, — наконец говорит Серёжа. Он не злится больше, вся злость ушла в код, ряды букв, символов и цифр впитали её в себя как воду в сухую землю. — Ты бы убил, Рыж, и я не уверен, что только меня, — отвечает Олег. Не юлит, не отрицает. И это старое прозвище будто зажигает в Серёже какую-то надежду. Они расходятся где-то через час, и Олег идёт к себе. Это ёбаное «к себе» Серёжа ненавидит. Он садится писать код, несмотря на то, что завтра рано вставать на пары, а потом тащиться в офис — их и там, и там недавно перевели с удалёнки. Код явно не рабочий, и Серёжа решает начать с чего-то полегче. Может, с поиска сокрытой информации. Он маленькая мышь в этой огромной системе. А умная мышь не хватает огромные куски, которые так хочется разом утащить из-под носа глупых людей. Она довольствуется крошками, из которых можно собрать целую булку хлеба.

***

Они видятся спустя два бесконечно длинных и страшно заебавших Серёжу дня, когда Олег стучится к нему в полночь. Стучится. Охуеть! — Я знаю, что ты не спишь, — говорит он. — Может, посмотрим фильм? — И, будто боясь, что этого Сереже будет недостаточно, добавляет: — Я приготовил пиццу. Пицца этого Олега, конечно, жалкая пародия на то, что готовил Олег тот. Во-первых, она из покупного слоёного теста. Во-вторых, Волков переборщил с болгарским перцем, но Серёже всё равно вкусно. И где-то внутри тлеет воспоминание — когда они переехали и более-менее обставили тут всё, Олег замутил пиццу на ужин, и Серёжа, придя из универа, едва не захлебнулся слюной. И любовью. Не к пицце. К Олегу. Они в миллионный, наверное, раз пересматривают «Знакомство с родителями» — Олег безумно любит эту комедию, хохочет каждый раз, как смотрит, цитирует некоторые фразы наизусть… но сейчас он молчит. Только сопит на самых смешных моментах. Серёжа тоже ничего не говорит. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что… ничего не чувствует и ни о чём не думает. Что будто бы прошла вечность, прежде чем он в последний раз откусывал кусок от пиццы, слышал остроумную фразу Де Ниро или сопение Олега. Он поворачивает голову и видит, что Олег спит, наклонив голову на спинку дивана. Серёжа выключает ноутбук, убирает остатки пиццы в холодильник. Олега будить не хочется, но спать в такой позе жутко неудобно, Серёжа знает по себе — завтра шея и голова будут отваливаться. Он гасит весь свет в квартире кроме ночника, и тут же жалеет об этом, потому что Олег вскидывается ошалело, кажется, едва сдержав вскрик, оглядывается по сторонам и, только заметив Серёжу, выдыхает. — Мне… надо к себе, — говорит он дыша загнанно, словно бежал куда-то. — Не надо, — буркает Серёжа. — Я плохо сплю, и тебе не дам. А кровать одна. — Сейчас ты прекрасно спал. — Серёжа смотрит на время. — Целых полтора часа, между прочим. Ложись. — И предупреждает сразу: — Заикнёшься про пол — подправлю носяру на другую сторону. Олег не спорит больше, ложится, хотя не раздевается. А Серёжа и не просит об этом, потому что знает, что под одеждой тоже не тот Олег. Это как тот спор о корабле Тесея, в котором заменили почти все части — остаётся ли он прежним кораблём? Серёжа ложится рядом. Точнее, перелезает через Олега, устраивается у стенки, закрывает глаза. Его дыхание спокойно даже когда он чувствует тепло пальцев в миллиметре от своей кожи. Но Олег его так и не касается. Зато Олег засыпает. И подрывается с диким криком — будто и вправду подорвавшись на мине — без пятнадцати шесть утра, вырывая Серёжу из сна и, кажется, из собственного тела.

***

Серёжа пишет код, больше не тратя время на чужие курсовые, да и свои тоже. Код — хитрее предыдущего, нужно пораскинуть мозгами, потому Серёжа не встаёт, даже когда слышит хлопок входной двери. Не поднимает глаза на Олега, когда тот заходит в комнату, лишь выцепляет взглядом чёрные носки. — Что сказали? — Что надо на терапию. Таблетки вот прописали. — Рецепты оставь, я проверю, что за таблетки. — Рыж, я не хочу… — Если они дерьмо, мы не будем тратить на них деньги, я тебе обещаю. Серёжа специально говорит «мы», но на самом деле — «он», потому что Олегу никаких денег так и не пришло, а на работу он только устроился — помощником повара в ближайшую пекарню и зарплату раньше, чем через месяц не получит. Победа уже хотя бы в том, что Олег подстригся и сбрил жуткую бороду. Седые виски никуда не деть, как и сломанный нос, как и хромоту, как и дрожащие руки. «По крайней мере, пока никуда, а там посмотрим», — говорит себе Серёжа. Его личная победа в том, что Олег раздевается до белья, ложась спать. Правда делает это в полной темноте, ныряет под покрывало, как белка — юрко, мгновенно, так что Серёжа рассмотреть ничего не успевает. А ещё иногда Олег всё же уходит «к себе». Но теперь это случается реже, чем в первые недели.

***

Олег всё ещё не даёт себя обнять, Серёжа не пытается, но прикосновения вкрадываются в их быт. Столкновения пальцами, когда они берут тарелки и кружки, чтобы позавтракать; плечами — в узкой прихожей, когда собираются уходить из дома утром: Серёжа в универ, а Олег на работу или к врачу. Первое настоящее прикосновение случается однажды ночью — во время кошмара Олег хватается за Серёжины волосы, обрывая свой вопль на середине, и Серёже больно, а ещё почти радостно. Олег держит его пряди в кулаке грубее, чем раньше — в этом Волкове больше собственнического, больше серого волка, что может утащить в страшный дремучий лес, но кто сказал, что Серёжа против, и что он потом не выведет их назад? Олег отдёргивает руку, словно обжёгся его рыжиной. — Прости. — Ты как? Они говорят одновременно, как частенько случалось и раньше, вот только теперь такое совпадение не вызывает улыбки — повод неподходящий. — Нормально, — врёт Олег. — Те таблетки… от них всё же чуть лучше. От них и правда лучше, Серёжа заметил. Олег стал спать не два-три часа, а четыре-пять. Победа — вся в рубцах и шрамах, с бессчётным количеством проблем. — Попробуем ещё поспать, — предлагает Серёжа. Олег кивает, и они ложатся обратно. Серёжа на пробу приближается ближе, поводит головой так, чтобы волосы достали до пальцев Олега. — Голова болит, — говорит он. И зажмуривается. Раньше это всегда действовало, но раньше и Олег был другой. Этот, может, и не станет гладить. Этот, видимо, считает Серёжу хрустальным, чистым, как родниковая вода, невинным, как ангел, и Серёже порой хочется его встряхнуть и напомнить, как они трахались на выпускном в кабинете химии, едва не сломав учительский стол, и чуть не опоздали на вручение Серёжиной золотой медали. И инициатором секса был он сам! Ну, потому что Олегу купили костюм, а Волков в костюме — отвал башки и других органов. Но он не напоминает и ни на чём не настаивает. Только делает ещё один шаг к выходу из ада, когда пальцы Олега — грубее, чем он помнит — зарываются в гущу волос, гладят кожу головы и, совсем как раньше, массируют точечными прикосновениями, ослабляя свинцовый обруч. У Серёжи зреет решение, как исправить баг в коде, и прежде чем провалиться в сон, он делает зарубку в памяти, чтобы не забыть утром попробовать этот вариант.

***

В августе они снова идут на крышу, и Серёжа, забравшись первым, кладёт сложенный плед у края чердачного люка, и, подав Олегу руку, помогает вылезти и ему. У них пикник на обочине. «На обочине жизни или смерти», — не улыбаясь, шутит Олег. Он любит этих долбанных Стругацких, а Серёже они никогда не нравились. Небо ясное, но звёзды всё равно видны хреново. — Хочу, чтобы весь мир погас нахуй, — бурчит Серёжа, подложив руки под голову и уставившись вверх. — Ни пизды не видно. — Ты как всегда ворчишь, Рыж. Ничего не изменилось. — Дохуя всего изменилось. — Серёжа вытягивает ногу, проворачивает носок, как в балете ёбаном, и снова опускает её на плед. — Но ты хотя бы бороду сбрил, на том спасибо. Он ждёт, что Олег начнёт шутить, внутренне почти умоляет, типа, ну, пожалуйста, скажи, что завтра же начнёшь её отращивать. Но Олег молчит, а потом вдруг спрашивает: — Ты ведь позволишь мне остаться тебе просто другом, Рыж? Это похоже на пинок с ноги. Будто Олег тоже изящно вытянул свою конечность, легко взмахнул ею и зарядил Серёже в грудину. Со всей дури. Хочется вскочить и заорать, но он не знает, что орать. Потому что, наверное, впервые в жизни не знает, что имеет в виду Волков. Что в армии его научили быть настоящим мужиком и теперь он не гей? Что ему там яйца отрезали, и что на Серёжу у него не встаёт больше? И на хер ведь тогда его не пошлёшь, вдруг травма у человека? Серёжа хочет сказать: «Что, Волков, кончилось твоё "вечно любить буду"? И десяти лет не прошло!» Но вместо этого получается всхлип. Один. Второй. Третий. Гадкий, позорный всхлип. Плач. Рыдание, которое никак не остановить. Серёжа закрывает себе рот руками, но звук становится только громче. Он утыкается лбом себе в колени, и дёргается, когда дрожащие, но сильные руки сгребают его в охапку. А потом замирает, потому что Олег не обнимал его, кажется, тысячу лет, а сейчас обнимает. Совсем как раньше обнимает, сильно, пряча Серёжу от этого конченого мира, или даже от себя, от своих жестоких слов. Серёжа и не думает вырываться. Потому что вдруг вспоминает, что Олег сказал при первой их встрече. «Думал, что не нужен тебе такой» — Никогда я тебе не позволю остаться просто другом, — говорит он наконец куда-то в плечо Олега. От того пахнет чуть терпким, горьким и травянистым запахом. От него не пахнет кровью, железом, пылью и смертью. У него дрожат руки, но меньше, чем раньше. Серёжа касается губами его губ, проверяя, верны ли его догадки, и предлагая Олегу проверить, как он — дубина стоеросовая, глупое, хвостатое животное — ему не нужен больше. Олегу требуется секунды две. У него на языке вкус сигарет, как и обычно, и Серёжа, вцепляясь в каменные плечи, стонет в жадный голодный рот, целует яростно, умоляя не останавливаться, не прекращать, не отталкивать. Олег укладывает Серёжу обратно на плед, нависает сверху, целует, и Серёжа проклинает себя, за то, что думал, будто Олег мог бы когда-нибудь целовать его как-то иначе, чем раньше — менее нежно, менее жарко… просто менее. Он пытается стащить с Олега футболку, но руки наталкиваются на руки Олега. Протест. Оппозиция сраная, ты глянь. — Я тебе не понравлюсь, — говорит Олег. — Я тебя сейчас укушу, — возмущённо обещает Серёжа и, дабы доказать серьёзность своих намерений, правда кусает за палец. Олег ойкает, замирает на секунду, а потом всё же снимает с себя тряпку. Да, шрамы есть. Но всё совсем не так страшно, как Серёжа себе за все эти месяцы успел надумать. Корабль Тесея всё тот же. Серёжа пробегается пальцами по неровным бороздам, сползает ниже и, приподнявшись, целует шершавую кожу, ведёт языком по кривой линии, а ладонями гладит спину, задницу, бёдра, удерживает Олега на месте, чувствуя, как тот вздрагивает, как сокращаются мышцы впалого живота. Он перемещает одну ладонь на пах. Что ж, член, яйца и способность хотеть Серёжу Олегу осколком не отсекло, это точно. Серёжа спускает с него спортивки вместе с бельём до середины бедра и языком поддевает твёрдую, чуть солоноватую плоть. Ему кажется, что весь мир исчез, остались только стоны Олега, его руки в волосах и вкус во рту, который Серёжа никогда не забывал. Весь он сейчас — словно полотно из ощущений. Когда Олег кончает, Серёжа только плотнее сжимает губы, не давая ему отстраниться. Потом, когда Олег перенимает инициативу: целует, гладит, шепчет всякие нежности, дрожащими пальцами трогает Серёжин член и прокладывает к нему дорожку поцелуев, Серёжа думает, что он окончательно вышел из ада. Что они оба вышли. И теперь можно смело ввергать туда весь остальной мир.

***

Пальцы Олега дрожат. — Ничего не получается, — говорит он. — А ты старайся, — упрямо говорит Серёжа. — Знаешь, у тела память лучше, чем у ума. Ты мне её сто раз играл, давай. Олег ставит пальцы на лады, пробует перебрать струны. Получается куда медленнее, чем в оригинале, но получается. Серёжа узнаёт «Потерянный рай». — Вот так, — говорит он и склоняет голову Олегу на плечо. — Да ну, — смущается тот. — Может, лучше в интернете фильм какой найдём? — Ну его. Не хочу, — наполовину лжёт Серёжа. Просто он опасается, что Олег случайно наткнётся на новости. В их ебенях пока ещё тишь и гладь, но в столице уже наверняка что-то началось. — Поиграй ещё, — просит Серёжа. — И спой. Я так давно не слышал, как ты поёшь. А вот это уже чистая правда. «От края до края небо в огне сгорает» Когда Олег часа через два после того, как они успели не только помучить гитару, но и заняться сексом, идёт в душ, Серёжа лезет в телефон и находит прямые эфиры центральных каналов. Надо же, ничего не изменилось. «Лебединое озеро» кругом. Любой баг в умелых руках может стать отличной фичей. Серёжа откладывает телефон, а потом, подумав, и вовсе выключает его. Когда в комнате появляется плохо вытеревшийся после душа Олег, Серёжа ворчит, что не пустит в постель волчару, который не высушил нормально свои лапы, на что Волков демонстративно прыгает на кровать и начинает щекотать Серёжу. Серёжа смеётся и сквозь смех думает, что сейчас почти конец октября, должен прийти Сергей Палыч, и в квартире Олега нужно опять навести хотя бы видимость, что там кто-то обитает. Потому что Олег теперь живёт не «у себя», а у Серёжи. То есть, Олег вернулся домой. И это одна из тех немногих вещей, которая в их жизни абсолютно правильная.