Ангелок

Гето курил. Сезон дождей в Токио сменился огнём адзисай в зелёных кустах, блеклым гребнем горы Фудзи в ясном небе и изнуряющей жарой. За стеклом дрожало жаркое марево, асфальт будто плавился. Утерев испарину с верхней губы, Гето стряхнул горку пепла с сигареты — и увидел пацанёнка. Сидя на ступенях, тот ел какигори — персиковый, вытянутый губами лёд норовил затечь под рукав. Снежные вихры делали парня похожим на пушистого, вымытого белого котёнка. Гето поднял тонкие брови. Его взгляд скользнул по тонкой шее — в v-образный вырез оверсайза. Ниже. Мучаясь от жары, пацан сидел в шортах нежно-розового цвета, широко раздвинув бёдра. Взгляд тёмно-фиолетовых, с блеском глаз коснулся голых коленок со зверушками. Один пластырь мальчик колупнул ногтем — Гето одобрительно хмыкнул, заметив прозрачный, с голубыми блёстками лак — и из-под снежного барса показался синяк, яркий, как пятно крови. Кожа казалась тонкой, как рисовая бумага. Гето сглотнул, подумав о том, как легко на такой оставить следы. Сигарета, догорев до фильтра, обожгла манерные пальцы с чёрным лаком. Охнув, мужчина подался вперёд. Лапочка потёр носком пухлого, явно дорогущего кроссовка — родители пацана были позерами — гравийную дорожку. Зевнул от скуки. Всё его тело вытянулось, будто он хотел на ручки — Гето ощутил его рёбра и талию. Полоска белого живота напоминала китайский фарфор у него дома, который так любил Сугуру. Вдруг на головку херувима упала ладонь, расшибая макушку. — Эй! — вскрикнул ангелок и боднул тяжёлую руку. — Отвали, урод. — Кого ты назвал уродом? Сугуру врезался тяжёлым шипастым кроссовком в голый бок. Мальчик, вскрикнув, выкрутил ему колено. — Отвянь, чиби. Брат отвёл смоляные пряди от лица, обогнул тачку и прыгнул на сидение. Гето всё пожирал глазами пацана, обиженно кривящего губы. — Кто это? — спросил он. — Хм? — Сугуру со злостью закатил глаза, отследив направление его взгляда. — Пф! Годжо… Шумно вздохнув, пацан уложил головку на руки — упругие бицепсы и локти со ссадинами. Он явно был непоседой, может, даже хулиганом. Тёмные очки с логотипом Miu Miu на широкой душке упали на кончик носа. Гето, кажется, умер и попал в рай, ведь на него смотрело божество. Наивные брови, в которых — юношеская ранимость и обидчивость, снежно-белые и пушистые ресницы, огромные голубые глаза. Нет, не голубые — его глаза были небом, отражавшим тихое море. Линия век — как пустыня у бирюзового оазиса. Вдруг глаза сощурились, и барашки волн омыли колесо Ниссана. Гето понял, что у него слабое сердце. — Почему ты с ним подрался? — Он малявка, а ведёт себя так, будто ему всё можно. Мужчина дал брату мелко наструганный, пушистый лёд — синий, как глаза крохи. — …ага. — Расскажи мне про парня, — попросил он, уверенно крутанув руль.

✧

Сугуру ненавидел Годжо. Пацан был… хулиган, но отличник. Наглый. Яркий, хоть и не девчонка. Ему было далеко до скачка роста, но на соревнованиях он побеждал проще простого. И эти его волосы, похожие на первый снег… Сугуру ненавидел то, как вокруг него стайками вились попугайчики-школьницы, а взрослые всё спускали ему с рук. Годжо был из богатеньких и вёл себя так, будто мир ему задолжал. Дрался — не как новичок. Хитрый, обаятельный малыш не был четой хмурому, задиристому Сугуру. Он окончил младшую школу на три года позже, и Гето злорадствовал. Никаких больше позерских шмоток — только пиджак-блейзер с эмблемой школы, светлые блузы и строгие брюки. Но Годжо остался, каким был, развязным гадёнышем в шкуре овечки, разве что слегка осунулся. Товарищи по несчастью — учёбе под руководством Яги-сэнсея — не понимали Сугуру. В тот день тихо звякали ложки, остро пахло натто, и кто-то кричал. Парень ткнул рис палочками, и вкусный дымок коснулся ноздрей. Он вздохнул. — С твоим рисом что-то не так, малыш? — спросила Сёко, упав на спинку стула. Нанами — блондинчик с пробором, будто уже отсидевший двадцатку в офисе — разбирал жареную скумбрию, а самые румяные, блестящие от соуса кусочки клал на тарелку Хайбаре. — Ты сегодня странный, — кивнул он. — Больше, чем обычно. — Он всегда странный, — бодро вмешался Юу, хлебавший мисо-суп с тофу и водорослями. От него веяло бульоном даси с дымком и ничем не оправданным позитивом. — Но сегодня — да, как будто странный. — А вы можете ещё раз сказать слово «странный»? — попросил Сугуру. — Эй, странный! — Утахиме забарабанила по спинке его стула, и его щеки коснулся хвостик. — Ты будешь это молоко? Сёко, не спрашивая, выхватила пакет у него из-под носа и отдала девушке. Тот не заметил. В другом конце сидел он, Сатору Годжо. Часть учеников уехала на благотворительное мероприятие в Киото, так что старшую и младшую школу объединили. Пацан черпал рис ложкой, а не брал по рисинке, пил суп прямо из миски… в общем, был отвратителен. Сугуру скрипнул зубами. — О, — заметил Хайбара, проследив за его взглядом. — Бедный парень. — Уже и на обеде смотришь? — недоверчиво спросил Нанами. — Он же просто ест, — воскликнул Юу. — Ну, да, шумный. Но… нормальный? — Нет, — резко ответил Сугуру. Нанами поднял взгляд. — Уточни. — Он ведёт себя так, будто ему всё можно. — И что? — Хайбара отпил молоко, и над его губой возникли усы. — Многим можно. — Все равны, но некоторые равнее, — мрачно усмехнулся Сугуру. — Ты перегибаешь, — остудила его пыл Сёко, положив локоть ему на плечо. Иэйри, подружка детства, научила его курить, не захлёбываясь. Именно благодаря их отвратительному, глупому поцелую Сугуру понял, что девчонки — это не его. Сквозь белые волосы Годжо было видно Итадори — мальчика, который, кажется, считал мир хорошим местом. Он хохотал, а мрачный Мегуми — красавец и гроза хулиганов (к нему Годжо питал родственные чувства, хотя тот упорно отрицал свою любовь к белобрысому томодачи) закрывал свою миску от брызг. Нобара — забияка из деревни — делала вид, что не имеет к ним отношения. — Красавчик, — мстительно улыбнулась Иэйри, и Сугуру вспылил: — Тебя он не бесит? — Нет, — честно ответил она, — он… прикольный. — Прикольный, — эхом повторил Сугуру, пробуя слово на вкус. — Ну да, — Хайбара кивнул. — Он живой. С ним не скучно. — Он шумный, — добавил Нанами, — но не агрессивный. Это важно. Сатору вновь хохотнул — ярко, открыто, не думая о том, кто смотрит. Сугуру встал. Сёко флегматично вынула мобильник. В классе стало тише, когда Годжо поднял взгляд. — О, — сказал он. — Чёлка. — Ещё раз назовёшь меня так, вмажу, — бросил Сугуру, глядя на его поднос: рис, воздушный кот-десерт, сок в коробочке. — И это еда? Тот, смотря ему в глаза, вылил в мисо-суп пакет с молоком. И посыпал эту кашу сахаром. Облизал пальцы. — Фу. Детское меню. — Завидуешь? — тут же отозвался Сатору. — Твоя еда выглядит, как обед моей худеющей мамки. Сугуру дал ему щелбан.

✧

Эхо, топот кроссовок — молодняк тянулся к мячу ещё до начала занятия. Годжо стоял у стены, закинув сумку на плечо, и вдруг обернулся — он всегда чувствовал, когда на него смотрят. — Опять ты, сэмпай — улыбнулся парень, на мгновение сбив Сугуру весь настрой. — Ты занимаешь слишком много места, — сказал он. — Эта школа слишком мала для нас двоих, — драматично протянул Сатору. Кто-то рядом фыркнул. Сугуру врезал ему под рёбра. Не сильно, но намеренно. Парень покачнулся — с пятки на носок — и взгляд его потемнел. — Аккуратнее, — с жалостью улыбнулся Сугуру. И вдруг между ними встал Юджи. — Эй, — сказал он без смеха. — Ты чего к нему лезешь? Сугуру перевёл взгляд. — А что такое? — Он мой, — ответил тот и тут же, вспыхнув, исправился. — Мы с ним вместе. Сугуру усмехнулся и медленно, играючи перевёл взгляд с одного парня на другого. — О. И кто сверху? Годжо поднял взгляд. Итадори воскликнул, что не это имел в виду. — Серьёзно, ты достал, — сказала Нобара. — Найди себе другое хобби. — Не вмешивайся, дереве… Мегуми, не дожидаясь окончания, ударил Сугуру по лицу — рука у него оказалась тяжёлой. — Воу-воу-воу! — Сатору, побледнев, бегло взглянул на лицо обидчика. — Поумерь-ка пыл, приятель. То, как он посмотрел, стрелой пронзило сердце Гето — обеспокоенно, ища синяки. Взяв парней за плечи, Годжо увёл их по коридору. Нобара, уходя, грубо толкнула его плечом и что-то прошипела. А Сугуру поплёлся в медблок — клянчить лёд у помогавшей там Сёко.

✧

На следующей физре их объединили в одну группу. Мяч, крики, бег — всё сливалось в шум. Резко пахло стиральным порошком и дезодорантом, мускусом от буйных парней. Мокрые волосы Сатору прилипли ко лбу, как талый снег. Движения — быстрые, будто он не думал о том, как выглядит. Но он выглядел. — Смотри под ноги, сэмпай, — крикнул он, сложив ладони рупором. — Не споткнись о своё эго. Он толкнул белобрысого плечом, а после — коленом. Тот, увернувшись, выхватил мяч, от усердия высунув кончик розового языка, и Сугуру заметил — кохай был в ослепительно-белых, до бедра, гольфах. Они туго облегали его ноги, подчёркивая икроножные мышцы. Сугуру завис. — Чего? — грубо оскалился Годжо. Он был не в духе, и между его бровями — белыми, парень совсем не походил на азиата — залегла складка. — Ничего, — фыркнул Сугуру. Сатору обернулся на долю секунды, и этого хватило — старший грубо толкнул его, и мальчик потерял равновесие, потянув сэмпая за собой. Оба рухнули на мат. Колени Сугуру, как в спаррингах, прижали его бёдра, руки сжали запястья — быстро, жёстко и грубо. Он придавил Сатору к полу всем телом. — Ты… — небесные глаза распахнулись, луч солнца скользнул по губам. Пацан нервно, ярко покраснел, будто кто-то давил его лицом спелую, огненную малину. Скулы, уши, шея… но это была не злость. Сатору не отводил взгляд. Сугуру робко тронул горячее, как уголь, мальчишеское бедро, сидя между широко разведённых коленей Годжо. Которые сам и развёл. Сатору — нежное, как солнечный зайчик, имя Сугуру произносил только в мыслях — смотрел на него, как оленёнок в свете фар. Тонкая шея. Иголочками слипшиеся от пота ресницы. Острые линии ключиц. Горячий, чувственный кровоток под его ладонью. И тихое аханье, когда Сугуру мазнул коленом по его промежности. Он вскочил — сердце билось, будто он бежал, спасая свою жизнь. Серебристо-розовый Годжо — на глазах которого, вероятно, от унижения выступили слёзы, а румянец вспыхнул, как алый свет светофора — оказался вышит у Сугуру под веками. — Смотри, куда прёшь, — бросил он, словно в от вида Сатору его животе не забился породистый, длиннокрылый цуру. Годжо сел, и на его разбитые фарфоровые коленки тут же опустился Сугуров взгляд. — Ты ведь сам подошёл, — тихо, почти себе, сказал мальчик.

✧

— Ты вляпался, — фыркнула Сёко. — Я даже не замечала, пока ты не сбил его с ног сегодня. Сугуру просяще тронул губами сигарету — и пальчик толкнул её ему в рот. Белые волосы.
 Смех.
 Затравленный взгляд. Гольфы, гольфы, гольфы и дурацкие шортики на упругой заднице. — Ябай, — ругнулся он. — Я его хочу. Они сидели спиной к спине, а на первом этаже, на уютной кухоньке, мама Иэйри готовила ароматную курицу терияки и карри-рис. Окусан любила Сугуру, как сына, и давала ему то, что Гето — харизматичный, высокомерный онии-сан — дать не мог. Она была и его мамой. Сугуру вырос у Сёко — гонял капли дождя по стеклу, резал подруге каре, загибал уголки книг — Сёко любила только курить и Сугуру — выгреб не одну горку окурков из банки пепси. — Ты думаешь о нём, — тихо, как ветер, сказала она. Сугуру погладил её по щеке и хмыкнул — коротко, почти грустно. — Так заметно? Тишина легла между ними уютно, как плед. — Он… — начал Сугуру и замолчал. Слова не шли. — Мелкий засранец? — спросила Сёко, крутанув вертушку, которую он ей купил. — Наследник международного холдинга… О да. Империя Годжо — конгломерат уровня богов. Мир красивых вещичек и холодных людей. И их ангелок, для которого частная школа, венчающая топ престижных заведений Токио, как корона — это минимум. Богатый ребёнок. Устрицы, шампанское, белый шоколад… — Он что? — Бесит, — Сугуру провёл ладонью по лицу. — Нет, не так. Я не могу… — он не верил, что говорит это вслух. — Перестать на него смотреть. Кулаки сжались. — Как глупо. Он ведь пацан, да ещё и младше меня. Глупый, самодовольный кохай. — Звёздочка нашего поколения, — пропела Сёко. — Ненавижу тебя. — Почему ты ведёшь себя с ним, как идиот? — Мне не всё равно, — он пожал плечами. — Поэтому и злюсь. Хотя… Сёко повернула голову, и парень уткнулся ей в лоб. — Он так нравится мне… — буркнул он. — Скажи хоть что-нибудь. Девушка чмокнула его в щёку. — Когда нам исполнилось шестнадцать, я подумала: «о, нет, мой маленький Сугуру не способен на любовь». — Заткнись, — рассмеялся он. Она коснулась лбом его плеча — легко, по-детски. — Это нормально. Слышишь? Он кивнул. — Просто… это странно, — признался Гето. — Я же его… ненавижу. Сёко фыркнула. — Ты трогаешь его при любой возможности. — Бью. — Чтобы он повернул к тебе своё ангельское личико. По его лицу скользнула тень. — Эй, — Сёко убрала чёлку с его лица. — Если это взаимно, он забьёт на эти идиотские подкаты. Просто скажи, какой он чудесный, и… — Ну всё. — О мой белокурый принц, я так люблю тебя! — Сёко. — Один взгляд на твой зад разжигает пламя в моих чреслах… — Помой рот с мылом! За окном стемнело, а в спальне Сёко мирно гудела лампа — мир откатил волной до следующего утра, оставив подростков в покое.

✧

Шёл слепой дождь, и в лужах, рябящих от капель, отражались окна школы. Сатору сидел на качелях. Тёплые капли попадали ему на лицо, но он не уклонялся — подставлял щёки и подбородок, будто проверяя, живой ли он. Цепи тихо звякнули. Он остался один. Как всегда. — Ты снова здесь. Сатору толкнулся ногами — качели ушли вперёд, потом назад. — Серьёзно? Ты даже после школы не отстанешь? — мальчик насупился. Фигура шагнула к нему. Сатору готов был растянуть пальцами щёки, высунуть язык — удержать дистанцию между ним и этим придурком. Но перед ним стоял не сэмпай. Это был… мужчина. Выше, шире в плечах и груди, с точёным лицом, в линиях которого — стать, что дети не умеют носить. Глаза фиолетовые, а у Сугуру — сирень во льду. — …А, — выдохнул Сатору. Угольные локоны вились змеями до поясницы. Пряди еле касались скул. Когда мужчина замер, двор будто навострил уши. — Не боишься, что украдут? — Вы… не он. Тот склонил голову. — Бинго. Сатору напрягся, как струна… и тут же разозлился на себя, возвёл защиту — широко развёл колени, глядя дерзко, с вызовом. — Вам можно находиться на детской площадке? Глаза незнакомца блестели. Он был слишком спокоен для того, кто заговорил с чужим ребёнком. — Это школа, — сказал Сатору, качнувшись вперёд. — Я здесь учусь. А Вы? Мужчина взялся за перекладины качели, и парень задрал голову. — Я старший брат Сугуру Гето. Тот фыркнул. — А-а, — протянул он. — Тогда понятно, почему Вы подошли. Мужчина коленом остановил качель. — Что? — разозлился Сатору. — Хотите, чтобы я перестал «доставать» Вашего брата? — Нет, — мужчина тихо рассмеялся. — Хотя я понимаю, чем ты его зацепил. — Я его не цеплял. Это он… — Да, — кивнул тот. — Он просто «случайно» оказывается рядом, «случайно» толкает тебя и «случайно» пялится. — Он меня бесит. — Верю. Мужчина развёл руками. — Знаешь, Сатору… обычно люди ведут себя так, если ты им нравишься. — Ха? Мальчик оскалил зубы — и его подбородок скажи, потянув вверх, к небу. — Мерзость, — бросил он, но голос чуть сбился, а щёки вспыхнули. Мужчина ласково погладил его по щеке. — Тебя это смущает? — Я не верю, — ответил Сатору. — Он ненавидит меня. — Не думаю, — ласково улыбнулся тот. — А тебе он нравится? Сатору молчал. Секунду. Две. — Бууэ! — он высунул язык. Мужчина оглянулся, опасаясь лишних глаз и ушей. — Ты домой не спешишь, — заметил он, и Сатору фыркнул, убрав щёку. — А что там делать? Дом был большим и тихим, замком-призраком, а сам Сатору был иллюстрацией в цвете: большой дом — без родителей. — Телефон сел, — он пожал плечами. — И вообще… Где-то в небе ойкнула птица. — Чего Вы хотите от меня? — Познакомиться, — уголок его губ поднялся. — Ты когда-нибудь… пил? Мальчик сощурился, как кот. — А мне нельзя, — он ткнул в себя пальцем. — Я же ребёнок. А Вы — часто детей с улицы подбираете? Мужчина грубо сжал пальцы на его затылке, и Сатору охнул. — Ты милый, — сказал он. — И… явно не против моего внимания. Годжо вдруг стал ярко-клубничным, выдав своё отношение к грубостям и комплиментам. Дом подождёт. Дом всегда ждёт. — Я пойду, — сказал мужчина. Сатору поднял голову. — Куда? — Прогуляюсь. Присоединяйся, если хочешь. И сделал шаг, потом ещё. — Или нет. Дождь мягко стучал по резиновому покрытию. Сатору спрыгнул с качелей. — Только без сэмпая, — пригрозил он. — И если мне не понравится, Вам придётся загладить вину. — Ладно. Спустя пару мгновений Сатору тихо рассмеялся. — Ой. Меня похитил незнакомец. Мужчина не улыбнулся, открывая дверь чёрного Ниссана.

✧

Дверь идзакаи отъехала, и они нырнули в тепло, обволакивающее и родное. Их встретил запах — соевый соус, рис, жареная рыба, чуть сладковатый мирин и что-то пряное, дымное… Мужчина вёл себя так, будто любое место становилось «его», стоило войти. Гости, как по команде, закрыли глаза на малютку за его плечом. Они сели в нише: низкий стол, татами, тёплый свет бумажных фонарей, мягкий и рассеянный — чужие голоса слышны, как из-под воды. Сатору кивнул, когда мужчина подтолкнул подушку ему под бёдра. Было… тихо. — Как Вас зовут? — спросил мальчик, блеснув своими русалочьими глазами. — Гето, — мягко улыбнулся тот. — Можешь называть меня Гето-саном. — Гето-са-ан. Мужчина улыбнулся. По тому, как мальчик кусал губу и робел, можно было догадаться — он был смущён и не знал, что думать. Вскоре появилась еда: сашими — тонкие ломтики рыбы, полупрозрачные, с холодным блеском, креветки тэмпура — хрустящие, с золотистой корочкой, пахнущие солью и сладостью сухари, тугие кругляши суши, якитори — курица, покрытая густым, карамельным соусом, наваристый жирный рамен, лапша удон, жареные пельмени гёдза… — Вы хотите убить меня, онии-сан? Гето замер. — Пожалуйста, Сатору, — он перегнулся через стол. — Называй меня только так. Тот шутливо ткнул себе в щёку, изображая каваи оннаноко — Нравится?
 Мужчина кивнул, и тот ощутил, как бёдер коснулся жар. — А я? — Сатору чуть нагнулся, оголяя нежное местечко между ключицами. — Я нравлюсь онии-сану? Глаза Гето стали тёмными, а черты лица — хищными, как у демона Они. Он дал мальчику чашу с прозрачной, как гладь озера, водкой. — Хм? — Попробуй, — спокойно попросил мужчина. Сатору поднёс чашу к губам. Глоток. Сначала ничего не случилось, но потом — тепло, лёгкое жжение, будто пузырьки от содовой щекочут нос. — Горько, — охрип он. Гето дал ему ещё — мутную, с молочным отливом, сладкую и тёплую, как разведённое с чаем сгущённое молоко. Эта настойка обволакивала рот, не обжигая, а согревая. После неё у Сатору поплыло в глазах. — Хорошо… Мужчина, качнувшись, как волна, улыбнулся. — Хорошенький… Кажется, он погладил его по бедру, но Сатору не мог сосредоточиться. Он пил фруктовый ликёр — пах персиком, сиропом, но был крепким. После что-то пряное — нота имбиря уколола язык. А потом холодное и прозрачное, как слёзы. Время потекло. Мальчик не заметил, как перестал считать глотки. Он ел — рыбу, мягкую, тающую во рту, и хрустящую тэмпуру, обмакивая её в соус. И в какой-то момент прижался к Гето — горячим боком, как котёнок, звериный детёныш. Тот вжал его лицо себе в грудь. Украдкой оттянув блузу, принюхался к шёрстке на его круглых, обласканных солнцем позвонках. — Вы… опасный. Сатору посмотрел — и лицо оказалось ближе. Свет ложился на шелковистые, блестящие и чёрные, как воды Озера Драконьего Глаза, волосы Гето. — Почему? — Потому что… — он тяжело дышал, подбирая слова, — с вами легко. И это подозрительно. Мужчина тихо усмехнулся и приласкал Сатору, гладя по волосам. — Умный мальчик. Тот улыбнулся — чуть криво, медленно — и снова потянулся к чаше. Мир смягчился, как обтёсанный водой камень. Появилось доверие — и сонливость. Сатору тянулся к еде без осторожности: брал и пробовал, смешивая вкусы, не задумываясь, правильно это или нет. — Вкусно, — удивился он. Гето тоже было вкусно, но по другой причине. Сатору сделал ещё глоток сиропа — почти невинного на вкус ликёра... и Гето поймал его. Не резко. Мягко. Когда тот заговорил… о школе, о том, что скучно, что все одинаковые, что Сугуру… Что Гето «такой сексуальный, блядский боже». Глаза Сатору блеснули — соус потёк по пальцам, но он не заметил. Темп был выбран верно, место — тоже: еда, тепло, алкоголь — всё складывалось в удачную комбинацию. Перед ним уже был не тот Годжо, что во дворе. Мягче, теплее. Более… его. — Хороший мальчик, — рыкнул Гето, когда тот выгнул спинку, стоило скользнуть ему под блузу, к пылающему естеству. Ресницы ангелочка дрогнули. Взяв его за холку, как котёнка, мужчина прикоснулся губами к его губам. Целомудренно, будто дул на разбитую коленку ребёнка, но Сатору так жадно приоткрыл рот... Так и не притронувшись к алкоголю, Гето уронил его на диванчик. Убрав волосы на одно плечо, он нежно поцеловал его в губы — удивлённо сложившиеся в букву «о», доверчивые, пьяные. С растущей страстью он сжал плоть между его ног — там оказалось горячо, как в адской жаровне, будто мальчик пылал изнутри. В этом хмельном, качающемся мире жадный рот Гето раздвинул его дрожащие губы. Сатору — нежный, как рисовый шарик Моти — сам развёл коленки, будто хотел его. Гето согнул его ноги и раздвинул. Кончиком пальца тронул ногу, задирая штанину — поглаживая безволосую кожу, покрывшуюся мурашками. — Сатору, — пропел он, грубо держа его за лодыжку, и пощекотал пятку. Мальчик ахнул. — Ты когда-нибудь… занимался любовью? Тот хныкнул, когда его маленькие ягодицы сжали и развели, массируя. — Нет, — через минуту сказал он, и Гето скользнул ниже, к щёлочке. — Нет, онии… м-м! Мужчина, склонив голову, укусил чуть выше ляжки, у паховых мышц. — Вы… мой первый, — шепнул Сатору, взмахнув белыми, наивными ресницами. — Первый. Гето, наклонившись, коснулся его рта, давая почувствовать свой жар — губы, ласкающие робкие, как лепестки, губы Сатору, ласковый, длинный язык и ладонь, под которой просел диван между его разведённых коленей. — Я о тебе позабочусь, маленький, — пробормотал Гето, обводя впалые щёки, и тот тихо застонал. Он перестал бояться пустить трещину по фарфоровой коже. Мягко, ободряюще улыбнувшись, Гето стащил его ниже — ноги он развёл шире, горячими ладонями давя на бёдра. Сатору смущённо насупился, прячась за белыми, трогательными ресницами, будто хотел одарить его ещё больше. Он весь принадлежал мужчине — морские, со всплесками пены глаза, голая шея с крохотной косточкой кадыка, которую так и тянуло поласкать языком, худая грудь с еле заметным рельефом мышц и живот с аккуратной выемкой пупка — мужчина, глубоко дыша, стащил с парня куртку и расстегнул блузу — и насильно раздвинутые коленки, стыдливо жавшиеся к бокам Гето. Он поймал себя на том, что не мог налюбоваться мальчиком. — Ну же, Сатору-тян, — ласково шепнул он, нажав на его вздыбившуюся ширинку. Тот просяще застонал — изумительный, роскошный, пышущий здоровьем и юностью. В глазах его плескались лазурные воды. — Такой хороший для меня, — восхитился Гето, — тсс… Он прижал палец к этому карминовому, капризно изогнувшемуся рту. — Брось, ты хотел этого, Сатору-тян, — он поцеловал горячую венку на его шее, точку пульса. — Чтобы кто-то сильный и грубый сорвал твой маленький, нежный цветочек… Сатору наморщил нос, жестом — двумя пальцами у открытого рта — показав своё отвращение, вызванное его словами. Гето усмехнулся. И, легонько сжав его горло, прислонил свою улыбку к розовеющим губам. Мальчик жадно вдохнул — и тот проворно скользнул в сахарный, с кромкой винного сиропа рот. Больно сжал сосок. Подавшись вперёд, Гето накрыл грудью более узкую грудь, коснулся плечами узких плеч, чувствуя атласную гладкость его кожи… — шаловливая рука Сатору пару секунд назад распахнула его рубашку. Зажав горячее мягкое бедро между ног, Гето запустил руку в узкие студенческие брюки. С любопытством посмотрел. Член мальчика — изящный, маленький шедевр плоти — идеально лёг ему в руку, тыльная сторона коснулась упругой плоти его бедра. Ресницы Сатору дрогнули, а глаза Гето поражённо распахнулись. — Такой мокрый… Сатору-тян, — шепнул он, укусив его за мочку. — Течёшь от пары поцелуев? — Заткнись, — вспыхнул мальчик. — Извращенец. — Как ты меня назвал? Гето медленно сжал зубы, раня его губы — тот ахнул в причиняющий муку рот, пока мокрая, горячая кровь струилась по подбородку. — Сатору-тян? — нежно спросил он, щёлкнув перед носом одурманенного подростка. — Поцелуй меня. Тот покраснел. Облизнув губы и поднявшись на локтях, он коснулся его рта — очень ласково, невесомо. Будто кто-то поднёс к лицу Гето лепесток розы. Сатору целовался неумело, трепетно-боязливо, осторожно и по-детски наивно, приникая к его рту и сопя. — А ты можешь поцеловать меня… — начал он и стыдливо облизнулся, — как тогда? И тут же зажал себе рот. — Открой губки, кроха, — Гето нажал ему на подбородок. Сатору задрожал, как желе, когда язык по-хозяйски скользнул в глубину его рта и по нёбу, щекоча и дразня это местечко, толкнул язык… он хотел ответить, но лишь слабо всхлипнул и зажмурился, позволяя терзать его рот. Упругие, как пружинка, толчки постепенно стали походить на… крутя на палец его цепочку, Гето бессовестно трахал языком девственный рот. Просунув руку между диваном и поясницей, он привлёк его к себе, забираясь под майку и гладя вдоль позвоночника. Годжо тихо застонал, выгибаясь от умелых прикосновений, и Гето уложил его на спину — волосы мужчины рассыпались над снежной, розоватой в полумраке идзакаи макушкой, занавесом скрывая обоих от мира. — Пожалуйста, — вдруг шепнул мальчик, открывая шею для кусачих, кровавыми бутонами маков на его коже поцелуев. — Пожалуйста, онии-чан. Коснись меня. Он спрятал взгляд, затянутый пеленой пузырящегося желания. — Где, Сатору-кун? — усмехнулся Гето, и мальчик пнул его коленом в бедро. — Проказник. Он сделал вид, что вытаскивает руку, и Сатору сомкнул бёдра. — Здесь, братик, — попросил он, не заметив, во что превратилось вежливое обращение. — Ну же, потрогай меня. У Гето потемнело в глазах. Ноздри раздулись от похоти, когда Сатору хрупко, доверчиво раскрылся для него, сцепив гибкие ноги на пояснице Гето. Он охнул, сжимаясь оттого, какой крупный и горячий стояк упёрся ему в живот. — Ябай, — всхлипнул он. Под ласками зад мальчика припух, заныл от царапин и грубых щипков, а сам он обмяк, как глина — лепи что хочешь. Где-то в отдалении чокнулись, но для Гето идзакая смазывалась и тонула, глохла от тихих юношеских всхлипов. Сатору — уже почти обнажённый — застонал, когда мужчина нырнул ему под одежду и сжал тощие бока. Громко. Гето, отломив, сунул ему в рот кусочек дайфуку. — Не подавись, детка. Он на пробу провёл по узкой, напряжённой дырочке. Мальчик испуганно вздохнул и, уперевшись ему в грудь, стал вырываться. — Тише, сладкий, — задрав его майку до ключиц, Гето припал губами к округлости рёбер, языком выводя древние руны — кожа была чуть горькой от цветочного миста. — Сёдзё, — подразнил он, ощутив аромат. Сатору брыкнулся, но, измученный истомой, тут же заёрзал под любовником, потираясь о пах, а когда ладонь легла на его член и несильно сжала, всхлипнул. — Онии-чан… — Расслабься, больно не будет, — шепнул мужчина, хотя от того, как пылкие, тугие ягодицы Сатору поджались в его руках, это обещание всё сложнее было сдерживать. Сглотнув густую слюну, он двинул рукой, выбив из горла Сатору плачущий стон. Тихий, стеснительный колокольчик, поющий о весне — вот, как звучал пацан. Ему хотелось поклоняться, целуя тонкие кисти, но хотелось и осквернить, искусав до крови и хрустальных слёз. Гето просунул руку под резинку штанов и обхватил влажный от предэякулята член, проходясь сверху вниз и растирая смазку по стволу. Сатору проглотил просящий стон, толкнувшись в его кулак. — Ты уже трогал себя здесь? — хрипло спросил он, скользя языком по линии челюсти, и большим пальцем обвёл головку. — Д-да… — А тут? — спросил Гето, вдруг скользнув пальцем под яйцами и, ткнув в дырочку, надавил. Мальчик плаксиво вздохнул. — Ответь мне, Тору. — Да! — вспылил тот. — Я себя трогал. И знаешь, что, онии-чан? — спросил мальчик. От ласкового обращения у Гето в низу живота скрутился тугой узел. — М? — Я представлял, как кто-то заводит руки мне за голову, — тон Сатору изменился, и мужчина взглянул на его лицо — на нём расползлась хитрая, как у кицунэ, улыбка. — Я мечтал о том, чтобы кто-то мучил меня, пока я не начну молить о пощаде… чтобы он сказал мне кончить только от его… члена… — парень задохнулся, и в глазах его мелькнуло что-то жаркое, как бездна. — Кто-то, похожий на тебя… Гето замер.
 И спустил с него штаны. Бёдра Сатору оказались удивительно худыми и узкими. Мужчина еле заметно куснул его за мошонку. Парень взвыл. Водя тугим кольцом пальцев по всей длине и сжимая у основания, чем заставлял Годжо сопеть, поджимая пальцы на руках — мужчина, послушавшись, сжал оба его запястья рукой — он грубо, жадно толкался стояком между сведённых бёдер Сатору. И вдруг тот в слепом доверии развёл колени, шире раскрыв себя руками. Гето грузно навалился на него и обхватил рукой оба их члена, сразу взяв быстрый темп. Сатору под ним задушено хрипел, выгибаясь, и крупно дрожал. Слушая мальчишеские стоны, Гето доводил его до исступления. По фарфоровой щеке скатилась пара слезинок — мальчику, кажется, было больно. Мужчина резко двинул рукой, и этого было достаточно, чтобы Годжо замычал сквозь поджатые губы и кончил — лунно-белыми каплями себе на живот, руками по торсу Гето, оглаживая его плечи и контуры литых грудных мышц, отчаянно ластясь. Дыша через рот и облизывая пересохшие губы, мужчина бросил пару купюр на стол и, взяв на руки упавшего в обморок Сатору, покинул идзакаи.

✧

Дверь квартиры открылась тихо, как дуновение ветра. Гето нёс Сатору на руках. Тот лениво крутил кисточку на его рукаве, щурясь. От него пахло улицей, дождём, алкоголем — и Гето. — Я беспокоюсь, — заметил мужчина. — М? — Ты лёгкий, как котёнок. Ешь вообще? Сатору тихо фыркнул. — А что такое — волнуешься, что я не осилю ночь с таким сильным и грубым… — Просто волнуюсь. В квартире было тихо. Гето прошёл мимо гостиной, кухни — свет уже был погашен, и он, как кошка, ступал в темноте. Открыл дверь спальни. Внутри — аккуратно, модно. Широкая кровать, бархатистое покрывало, мебель. Никакого визуального шума. Он опустил Сатору на край постели. Тот чуть завалился назад, но снова выпрямился — с усилием, будто тело не слушалось. — Вымойся, — коротко сказал Гето. Сатору поднял на него взгляд, глаза блестели — не совсем трезво. Мужчина кивнул в сторону двери в ванную. — Зачем? — Чтобы прийти в себя. Сатору надул губы.
 — Мне растянуть себя, онии-чан? Гето, уже развернувшись, чтобы выйти, замер в дверях — слова поразили его, как молния. Узел, чуть ослабший за поездку, напомнил о себе тугим спазмом в низу живота. Чёртов пацан. — Или хочешь сам повозиться с моей девственной задницей? Он повернул голову.
 — В идзакаи ты был… скромнее. — Так что, братик? Сатору откинулся на подушки и приглашающе развёл ягодицы. Покрутил задом. Усмехнулся. — Мне себе трахнуть? — Не трогай, — приказал Гето. Тот проворно скрылся в ванной. Мужчина запер за собой дверь в тот самый момент, когда в прихожей послышались шаги. Гето столкнулся с Сугуру через мгновение после того, как отбросил волосы назад, дабы скрыть своё нетерпение. — Открыл своим ключом? — А что? — чуть взъерошенный, уставший Сугуру угрюмо на него покосился. — Ты привёл цыпочку? Гето ласково улыбнулся.
 — Конечно. — Фу. Сугуру снял обувь, наступив на пятки. — Есть будешь? — спросил старший брат, вешая его куртку. Парень потряс у его носа вафлями в форме рыбок. Они, вероятно, были с пастой адзуки — не такой приторной, как заварной крем. — Ещё есть булочка с жареной лапшой. — М-мм, — протянул Гето. — Ты никогда не наберёшь мышечную массу. Сугуру сбросил сумку на пол и слабо толкнул его плечом, проходя в коридор. — Ну спасибо, бака. — Как ты разговариваешь со старшим братом? — шутливо возмутился Гето. В мыслях тут же всплыло протяжное, со сладким стоном «онии-чан», и мужчина моргнул, чтобы сбросить наваждение. Сугуру, как и квартира, были обычными, будто ничего не происходило. Будто в спальне Гето не стоял под душем ангелок, ещё чуть пьяный, но так его желающий. Мысль о том, что он одного возраста с Сугуру, вспыхнула горячей, яркой звёздочкой. Его брат прошлёпал дальше по коридору. Замер. Нос чуть дёрнулся, как у чёрной кошки. — Пахнет… — он поднял брови, — цветами. «И впрямь девчонка», — вспомнил Гето духи Сатору и улыбнулся. — Может, с улицы. Сугуру пожал плечами и зевнул. Махнув ему рукой, он скрылся в спальне. Мужчина последовал его примеру. Открыв ящик тансу, он прошёлся пальцами по упаковке презервативов, но быстро оставил эту идею — от девственного котика Сатору не хотелось отдаляться даже на жалкий сун. Усмехнувшись, Гето взглянул на богатый набор смазок «Jelly Monster». Он выбирал между «birthday cake» и «sex on the beach», когда дверь распахнулась. — Сменной одежды ты мне не дал, так что любуйся, — протянул Сатору. Он был обнажён. Белое тэнугуи, обмотанное вокруг бёдер, почти не скрывало округлые, как сердце, ягодицы. — Красивый, Сатору-тян, — в тон ему отозвался мужчина, вытягивая пару упаковок согревающей, жгучей смазки и бутыль обычной. Мальчик покраснел. Подойдя к кровати, Гето сбросил покрывало и разложил водонепроницаемый коврик — нежно-розовый, как зефир. — Что это? — нахмурился Сатору. — Покрывало для секса, — хмыкнул мужчина. — Чтобы потом не стирать простыни. Пар окутывал кожу Сатору — нежное, влажное тело, пахнущее мылом и чистым мальчиком. Он стоял перед Гето — воплощение невинности с полотенцем на бёдрах, хрупким рубежом, который вот-вот падёт. Белоснежные волосы потемнели, как талый снег, прилипнув ко лбу, а эти неземные голубые глаза были устремлены в пол. Во всей позе — робкое, почти девичье беспокойство. Мягкая махровая ткань одним движением скользнула к ногам. Тихий, еле слышимый вздох Сатору ударился о стены спальни. В мягком свете лампы он весь состоял из напряжённых мышц и белой кожи, которая розовела от взгляда мужчины. — Ложись на спину, Сатору-кун, — мурлыкнул он. Хрупкие колени ударились о край кровати. Сатору сел с шорохом, глядя на него широко раскрытыми, испуганными глазами. Гето мягко толкнул его, заставляя лечь, и ловко подсунул подушечку ему под поясницу, наклоняя его бёдра вверх. Эта поза заставила мальчика чувствовать себя уязвимым, и Гето увидел, как напряжение скручивает его конечности. — Тсс, моя девочка. Позволь старшему брату о тебе позаботиться. Сатору вспыхнул, но резко умолк, проглотив остроту, когда в воздухе разлился аромат цветущей сакуры — открылась бутыль со смазкой. Гето налил щедрую порцию в ладонь, и чистая, скользкая жидкость заблестела. Встав на колени между его дрожащими бёдрами, мужчина увидел тугой, нетронутый изгиб его дырочки. Жирным от смазки пальцем он обвёл её, наблюдая, как дрожит стыдливо-розовая мышца. Сатору издал тихий, сдавленный звук, его руки сжали простыни. Сладкий, невинный котёнок. — Ничего, детка, — шепнул Гето. — Просто дыши для меня, — успокоил он, кончиком пальца давя на тугое, отталкивающее его колечко. Он медленно, неотвратимо просунул палец, и мальчик изогнулся на кровати, всхлипнув от боли. Он был горячим, раной — сжавшимися тисками, которые сопротивлялись вторжению. Мужчина замер, позволяя ему привыкнуть, другой рукой гладя нежную кожу внутренней стороны его бедра. — Такой послушный, — похвалил его Гето. — Так хорошо принимаешь своего онии-чана… Мужчина — еле держа себя в руках — добавил ещё один палец, а потом ещё, чередуя руки, пока четыре крупных и длинных, погружённых по самые костяшки, не растягивали его до боли. Сатору тихо плакал, но его твёрдый, как колышко, член тёк ему на живот, показывая, какой коктейль из агонии и возбуждения терзал мальчика. Смазка капала с запястья Гето, образуя лужицу на простынях, тёмное пятно, что подливало масло в огонь. Мальчик был истощён и податлив, в слезах, но так красноречиво отзывчив. — Перевернись, Сатору-тян, — попросил он. — На живот. Встань на четвереньки для меня. Тот повиновался. Тихий всхлип был заглушен подушкой, в которую он уткнулся лицом. Мужчина хмыкнул. — Раскройся для меня, Сатору-тян, — шепнул он, наклоняясь над его спиной. — Я не вижу эту милую дырочку. Тёмно-вишнёвый румянец покрыл шею Сатору до кончиков ушей, однако он потянулся назад, чтобы раздвинуть ягодицы. Вид был захватывающим. Дырочка нежно, по-детски розовела и нервно сжималась вокруг пустоты. Гето любовался: его напряжёнными, дрожащими коленями, спелой розой его ягодиц, уже тронутых щипками и лёгкими, тихими шлепками, длинной, перламутровой линией его спины и ангельским лицом с щекой на подушке, единственной слезинкой на белых ресницах. Мальчик был уничтожен. Жаркое дыхание Гето коснулось влажной дырочки. Он попробовал мальчика на вкус — провёл языком влажную полоску по его отверстию, и тот вздрогнул с резким всхлипом. Прихватив нежную плоть губами и осторожно посасывая, прежде чем погрузиться внутрь языком, мужчина трахал его, царапая зубами кожицу его ягодиц. Сатору извивался, отчаянный, нуждающийся звук застрял у него в горле. Когда Гето наконец оторвался, вид был ещё более опьяняющим. Дырочка была открыта, блестела от смазки и слюны. Мужчина взял одноразовый шприц без иглы и наполнил его прохладной, ароматной смазкой. — Не двигайся, моя девочка, — пробормотал он, вводя кончик в его приоткрытый вход. Нажал. Густая струя жидкости ударила в него, и Сатору застонал от странного ощущения. Его наполняли снова, и ещё раз, пока мальчик не был смазан изнутри, промаслен. Жирные капли текли по промежности, оббегая яички. Сатору поздно заметил подвох. Смазка обжигала. — Раскройся шире, Сатору, — сказал Гето. Мальчик подчинился, чувствуя, как пальцы кружат, дразня, вокруг его отверстия. Один толкнулся внутрь. Сатору ахнул. Лубрикант был тёплым, а после горячим, обжигающим нежные стеночки и текущим наружу. Добавив палец, Гето только усилил жжение. Это была сладкая боль, вкусная агония, заставлявшая пальцы на ногах подгибаться. Сатору ощутил, как слёзы текут по щекам — не от боли, а от возбуждения. — Пожалуйста, онии-сан, — шепнул он, голос был хриплым от желания. — Пожалуйста. Тот усмехнулся — низкий, мрачный звук. — Пожалуйста, что, моя маленькая шлюшка? — спросил он. — Чего ты хочешь? Сатору не мог сказать о своём желании, только содрогался под его руками, моля о большем — само тело молило. Он — изнеженный цветочек, выросший в теплице — впервые был наказан. Гето растягивал стонущего, болезненно сжимавшегося мальчика, добавляя смазку, пока тот не начал течь — его внутренние стенки горели, ярко-розовые от геля. Сатору был лужицей слёз и просьб, тело горело. — Течёшь, как девочка, — сказал мужчина, его голос был полон удовлетворения. — Готов принять меня, Сатору-тян. Гето встал и начал раздеваться. Тихий шорох ткани, молнии — эти звуки заставили Сатору напрячься. Он повернул личико, залитое слезами, и его глаза нежно-василькового оттенка стали шире. Тяжёлый, массивный член Гето покоился на мощном бедре, как спящий хищник. Его кожа была темнее, чем остальное тело, с матовым, бархатным отливом, что казался почти чёрным в полумраке. Головка, укрытая крайней плотью, имела размер и форму крупной сливы. — Это... это не влезет в меня, — шепнул Сатору, хрупко и испуганно. Синие глаза, полные дерзости и страха, блеснули в полумраке. На его губах появилась хитрая улыбка. — Это как пытаться засунуть кулак в игольное ушко, — проныл он, и мышцы на спине Гето напряглись. — Ты порвёшь меня, прежде чем войдёшь до середины. Ты сломаешь меня. Моё бедное, маленькое тело не создано для такого… монстра. Ноздри Гето раздулись от возбуждения. Парень поражал его. Он унижал самого себя, подчёркивая реальность их несоответствия. Превращал мощь Гето в его недостаток, в нечто грубое и неуместное для его утончённого тела. — Ты хочешь этого, да? Вставить его в мою тугую, девственную дырочку, — Годжо невинно хлопнул ресницами. — Но ты не сможешь. Ты будешь толкаться, а я буду кричать от боли, и всё, что ты получишь — это мои слёзы. Гето рыкнул. Мальчишка — плачущий, раздавленный — жестоко дразнил его. Дерзкое унижение Сатору, его откровенная нагота — были топливом для огня, разгоравшегося в его низах. Гето скользнул взглядом по телу — изгибу его шеи, узкой талии и бёдрам, сужавшимся к коленям. Сатору обнажал свою сокровенную тайну, маленький, трепещущий розовый вход, который ещё не знал ничего, кроме своей невинности. Мальчик вывел ягодицами ровный кружок, прикусив губу. И член ответил. Рот Сатору чуть приоткрылся, когда тяжёлый орган начал подниматься, как просыпающийся гигант, отрываясь от кожи бедра. Головка, вся обнажённая, стала тёмно-пурпурной, почти чёрной, как отполированный камень. Её край был резко очерчен, создавая чёткую, властную линию. Из отверстия на вершине уже сочилась густая, прозрачная смазка. Дерзость Сатору ушла, став благоговейным ужасом. Он видел результат своей провокации, живое доказательство мощи, которую он пытался оспорить. Он всё ещё держал свои ягодицы, но теперь это было не вызовом, а беззащитной жертвой. — Гето, — шепнул он, будто пытаясь его образумить. На губах мужчины было тёмное, голодное обещание. — Нет, малыш, — произнёс он низким, хриплым голосом, который заставил Сатору содрогнуться. — Оно влезет. Я заставлю его поместиться. Он коснулся себя, размазывая каплю предсемени по набухшей головке, а затем потянул к себе узкие, мальчишеские бёдра. Сатору ахнул — твёрдый, сочащийся из щёлки член прилип к его бёдрам. Тупое давление около узенького входа заставило его вздрогнуть. Дырочка распустилась, как цветок, блестя от смазки. — Не двигайся, моя девочка, — попросил Гето и погрузил головку в тугую, маленькую лунку. Сатору вскрикнул — звук заглушила подушка. Это было жгучее, обжигающее растяжение, ощущение, будто его разрывают. Будто Гето вставлял в него биту, а не член. Сатору отполз, но его вернули на место. — Тсс, просто дыши для меня, котёнок, — баюкал он, гладя впалый живот, чтобы утешить. — Боль скоро пройдёт. Это была ложь. Он не был даже наполовину внутри. Сатору чувствовал себя очень плохо — давление, росшее внутри, было невыносимым. Тронув свой живот, мальчик нащупал упругий бугорок — член Гето натянул кожу изнутри. Это открытие послало волну возбуждения по телу, шокирующе контрастируя с болью. Мальчик боялся. Ощутив панику, Гето рванул его голову за пучок взмокших белых волос, а другой рукой — до боли стиснул бедро. — Открой рот, — сказал он, не оставляя места возражениям. Крик Сатору утонул в поцелуе, когда Гето по самые яйца вошёл в мальчика — плавным, безжалостным движением. Всё тело конвульсивно сжалось. Сатору затряс головой, сжимаясь от острого вторжения, и болезненно замычал, прижимаясь животом к кровати и выгибая спину — тетивой лука. Бёдра поднялись в попытке ослабить напор. Гето мог чувствовать узость дырочки, сжавшей его. — Терпи, мой Сатору-тян, — насмешливо шепнул он. — Ты примешь меня целиком. Сатору всхлипнул, мотнув головой, но послушно раздвинул ноги, стоило Гето попросить. Смена угла позволила скользнуть ещё глубже — Сатору показалось, что до желудка. Тугое, грубоватое обратное скольжение вызвало у него жалобный стон от пустоты, за которой был мощный толчок обратно. При движении толстая головка члена Гето безжалостно ткнула в чувствительное местечко глубоко внутри Сатору, и он ахнул — это был звук чистого, острого удовольствия, затмившего боль. Он заёрзал под Гето, его бедра вывели круг, ища это чувство сладкого наслаждения. Мужчина усмехнулся. — Вот оно, — похвалил он, и уронил грубый, тяжёлый шлепок на дрожащую ягодицу. — Тебе это нравится, не так ли, Сатору-тян? Похвала была бальзамом, а шлепок — искрой, вновь зажегшей огонь боли. Сатору уткнулся лицом в подушку, уже мокрую от его пота и слёз, рвано всхлипнув. Мальчик пытался открыть дырочку, пуская Гето ещё глубже, принимая его крупный, широкий ствол до конца, но тело сжалось от боли вторжения. Он охнул — и слёзы вновь обожгли глаза. Его будто насадили на иголку, как бабочку. Дырочка сжалась вокруг члена до боли. — Ай-яй... — заскулил мальчик. — Расслабься, Сатору-тян, — грубо одёрнул его мужчина, голос был напряженным. — Если будешь сжимать так сильно, я порву твою киску. Тот охнул, пытаясь сосредоточиться — на чём угодно, кроме обжигающей, острой боли между ног. Чтобы помочь ему, Гето скользнул рукой ему за живот, находя член, уже обмякший. Мужчина начал ласкать его — умело, размазывая предсеменную жидкость и смазку по всей длине. Сатору ахнул. Просящий стон вырвался изо рта, когда удовольствие вступило в схватку с болью. Каждое новое вытягивание Гето было медленным, осторожным, а каждый толчок — глубоким, наполняющим. Тугие, непристойные звуки их тел, влажные шлепки кожи о кожу и мяукающие, низкие всхлипы Сатору ударялись о стены спальни. Большой член растянул нежное отверстие мальчика, ослабляя его. Оставив внутри головку, Гето заставил Сатору заорать в подушку, когда ворвался обратно, наполняя его жаром до краёв. Цикл повторялся, всё быстрее и быстрее, боль размывалась в фоновый гул от подавляющего, обжигающего удовольствия. Это было слишком, и с последним, сломленным криком Сатору кончил, изливаясь в руку Гето. Он хныкал и дрожал от перевозбуждения, пока мужчина продолжал вонзаться в него — прежде чем достиг своего края. Гето глубоко вошёл в мальчика, и Сатору почувствовал, как его внутренности заполняет струя горячего семени — пугающая, но уютная тяжесть, растёкшаяся по животу. Гето остался в нём ещё на пару мгновений, а потом выдохнул. Это было лишь начало ночи. Убрав белую прядь волос Сатору за ухо, он заговорил — его голос был низким, хриплым шёпотом, полным откровенности. — Знаешь, я мечтал об этом. С самого первого дня, когда увидел тебя на ступенях школы, — он усмехнулся. — В своих снах я оттрахал тебя в каждой позе, Сатору-кун… Мальчик замер, его сердце бешено колотилось. — Я брал тебя спереди и сзади, сбоку и навесу… втрахивал в кровать и прижимал к стене, заталкивая член так глубоко, что твои стоны будили меня, — его шёпот был искренним, возбуждённым. — Я наказывал тебя за шалости, ставя на колени и заставляя глотать мой член. Ты плакал так сладко… ты, покорный и сломленный, умолял меня о пощаде, но я лишь брал сильнее. Тело Сатору болело, но в душе уже разгорался алчущий огонь. Глотнув воды — мужчина прислонил к его губам прохладное стекло — он повернул голову, и его глаза, полные слёз, блестели от возбуждения. — Так давай, — шепнул он, голос был хриплым, но в нём не было сомнения. — Покажи мне свои мечты. Хищная улыбка скользнула по губам Гето. — Как пожелаешь, Сатору-тян. Он лёг на спину, сажая мальчика себе на колени, лицом к нему — с членом Гето всё ещё глубоко в его заднице. Новая поза сорвала с губ Сатору всхлип, ведь ствол — уже твёрдый — ещё глубже проник в его ушибленные внутренности. Ощущение липкого, тёплого семени Гето, булькавшего внутри от толчков, было головокружительным. Его живот, чуть раздувшийся от спермы, теперь ощущался неоспоримо тяжёлым. Сатору натужено вздохнул. — Попрыгай для меня, малыш, — попросил Гето, сжимая узкие бёдра так, что оставлял синяки. Неуверенно, но с интересом Сатору начал двигаться. Мощные мышцы его ног, точёные годами тренировок, послужили ему хорошо — он поднимался, позволяя члену скользнуть по его чувствительному, влажному колечку, а затем садился, принимая Гето по самые яйца. Мужчина завороженно смотрел на прекрасного, румяного мальчика, запрокинувшего голову и тихо постанывавшего, скачущего на нём с таким энтузиазмом… В следующее мгновение Сатору уже гнался за удовольствием — с губ срывались всхлипы и мольбы. Руки Гето оставляли грозовые, лилово-голубые отпечатки на бледной коже его ягодиц — клеймо обладания, заставлявшее кровь мужчины петь. Наблюдая, как член Сатору, снова твёрдый, тёк на его живот, он знал, что мальчик был близок. С последним криком Сатору кончил, его извержение окрасило оба их тела. Его тело обмякло, но Гето ещё не закончил. Он уронил мальчика на бок, ложась сзади своей измученной детки. Раздвинув ярко-алые ягодицы, мужчина вошёл в него сзади — медленный толчок заставил Сатору застонать. Одна рука Гето обвилась вокруг талии Сатору, удерживая его близко, в то время как другая легла на его раздутый живот. — Чувствуешь это? — голос был низким, тёмным рокотом. — Я так наполнил тебя. Был бы девочкой, я набил бы тебя щенками. Сатору, ощутив, как кулак вжался ему в живот, тихо всхлипнул. — Понёс бы от меня, мальчик? — шутливо спросил Гето. — Не думаю… что связал бы жизнь с таким грубияном, — хрипло выдохнул Сатору. — Ха? Годжо задохнулся. Этот угол был разрушением иного рода. Гето мог быть ещё глубже, и изгиб живота Сатору давил на его собственный член с каждым медленным, властным толчком. — А теперь… скажи честно, Сатору-тян, — начал он, коснувшись губами влажного затылка мальчика. — Тебе нравится мой брат? — Что? Сатору не сдержал плаксивый стон, отвлёкшись, и мужчина зажал ему рот. Уставший разум мальчика заставлял его слепо, интуитивно сжимать твёрдый стержень внутри — и отказывался давать ответ. Лишь какие-то кадры из старого кино. Смоляные пряди, вьющиеся на ветру. Сирень глаз, полумесяцы век. Острые зубы. Сатору тихо всхлипывал, ручьи слёз сохли морским бризом, но бёдра двигались назад, навстречу Гето, безмолвной мольбой о большем. — Тебе нравится Сугуру, милый? — рука мужчины сжала член, лаская его в такт глубоким, плавным толчкам в растраханный зад. — Не бойся, я не обижусь. Скажи мне правду. Медленный, мучительный ритм тянул удовольствие, пока оно не стало болью. — Нет, — выдохнул Сатору. Гето недоверчиво хмыкнул. И укусил мальчика за шею — на самом видном месте. Кровь, яркая, как закатное солнце, потекла по спине. — Ах, — вскрикнул Сатору. — За что?! — Подумай ещё. — Нет! Он… бака. Агрессивный, грубый. Ни слова мне не сказал, чтобы не обидеть. Влажный язык мужчины провёл по свежему засосу на белой, девственной шее. Сатору страдальчески выгнулся, сдавленно рыдая. — Ведь точно нравится, — усмехнулся Гето. — Этот его… кошачий взгляд. Сатору мыкнул. — Что? — Мой брат совсем не романтичен, — вздохнул он. — Но знаешь, что я нашёл у него в телефоне? Сатору замер. — Твои фотки. Украдкой — в коридорах, в столовой, во дворе… парочку я сбросил себе. Мальчик моргнул, не зная, что ответить.
 — Он рисует тебя каждый день, — жарко шепнул Гето, кусая его за мочку. — Просто мазня, но… узнаваемая. Эти твои глаза… и рисунки всегда свежие. У тебя дурная привычка — спать под вишней во время скучных пар. Дудлы с милой мордашкой он заметил ещё пару месяцев назад — тонкий профиль. Лоб, нос, прядь волос. Улыбка. Каждый раз — одно и то же лицо. Его брат будто боялся забыть линию губ и как морщится в отвращении нос. — Знаешь, я как-то залез ему в рюкзак, — шепнул Гето. — И нашёл конфеты. Ничего криминального, — рассмеялся он. — Вот только… Сугуру терпеть не может сладкое. Конфеты, кислые мармеладки, глупый шоколад-ганаш для снятия стресса, мармелад с соком, острые рисовые крекеры, Sakuma Drops в жестяной банке — среди аккуратных, почти аскетичных вещей. «Сатору Годжо их ест», — подумал тогда Гето. — «Сугуру — нет». — Ты случайно не находил конфеты в своём шкафчике, может, в сумке? Сатору поражённо умолк. — Ну, были и мелочи. Мужчина резко толкнулся в него, и Сатору схватил его за руку, умоляя прекратить — мужчина лишь заломал её, прижав к спине. — Резинка для волос, что он таскает на запястье — разве не твоя? — Гето выгнул брови. — Ну и ну. Никогда не замечал? Сатору тонул в точечных, метких толчках в узелок нервов — и сумасшедших словах. — Ободок с тренировки, розовый — совпадение? А та записка с… кхм, — мужчина прикусил улыбку, — членом, что случайно передали ему? Сатору задыхался, пока тот кусал его шею — безжалостно, до синяков. — В его аптечке — пластыри со зверушками, что он хранит для твоих коленок, Сатору, — тон Гето стал ласковым, будто сталкерские замашки младшего братца его умиляли. — Флакон от бальзама для губ… моя вишенка, — мальчик брыкнулся, но тот мстительно, глубоко толкнулся. — Он носит в пенале один из беспроводных наушников, что ты потерял. А именной ярлычок с твоего белья прячет под подушкой. Гето загибал пальцы у лица парня, явно наслаждаясь его неверием. — У него есть твоё расписание, — снисходительно улыбнулся он. — Ты же не думал, что вы случайно сталкиваетесь в коридорах? В такой большой школе это невозможно. Мир Сатору рушился — и вырисовывался заново пальцами Гето на его животе. — Так что, Сатору-тян? — ухмыльнулся он. — Мой брат… нравится тебе? — Он… не противный, — сдался мальчик и застонал, кончая всухую. Слабая дрожь пробежала по тонкому телу. Гето тоже излился, наполняя мальчика ещё чуть больше. Сатору всхлипнул от давления, его живот ныл от тяжести. — Эй, не спи, — пробормотал мужчина. — Сатору-кун? Но мальчик уже дрейфовал, его тело было истощено, а разум заволок туман — удовольствие и боль; его дырочка трепетала вокруг обмякшего члена. Сатору уснул.

✧

Внутри всё ныло. Тело, согретое одеялом, вспотело. Ягодицы ломило. Сатору приподнялся на локте — и тут же застонал, когда движение отдало в основание позвоночника. Туда, где в нём двигался мужчина. Брат Сугуру Гето. «Ябай», — одними губами ругнулся Сатору. Как он вообще попал в такую ситуацию? Между ног тёрлась, как вредный кот, тупая боль. — Гето-сан? Он был полон. Будто в нём… что-то осталось. Живот напрягся — и липкая, остывшая сперма выплеснулась из него, скользя по внутренней стороне бедра. — Сатору-тян, — мурлыкнул тихий, ровный голос за его спиной. Большая рука погладила по бедру и зажала его дырочку ладонью. — Тшш... из тебя течёт, маленький. — Я… не могу пошевелиться. — Не нужно. Лежи. Он тихо фыркнул. — Всё сделаешь сам, ага? Мужчина поцеловал его в плечо. — Как ты? — Всё болит и… очень хочу есть. Мальчик зарылся лбом в ладонь, и его ласково погладили. — Я чувствую, — шепнул он, — тебя. Будто ты ещё там. Внутри всё… такое нежное. Мужчина гулко сглотнул. — Не дразни меня. Он лежал у него за спиной — и его член… был таким жарким. Влажным от смазки. Он шелковисто приник к пояснице, уже снова твёрдый. — Онии-сан… Глаза Сатору распахнулись. Он жалобно мяукнул, пытаясь отползти… но в него уже входили — медленно и тягуче, как продолжение сна. В нём было мокро. Горячо. Гето скользил между его ягодиц по своей же сперме, смягчающей края дырочки. — Ты… — Тшш, — он поцеловал его шею. — Нельзя упустить ни капли. Он вошёл — мягко, но безжалостно. Протолкнулся до упора. Потёрся. Вывел бёдрами круг, скользко, щекотно проводя членом по стенкам. Мальчик глухо застонал, сжимая подушку. — Ты и правда… «Старший брат» трахал его медленно и очень глубоко. Тщательно. Мял изнутри, как тесто — кулаком. Сатору бессильно скулил, лёжа на боку с приподнятым бедром — к спине прижимался тёплый живот… На этом Гето не остановился. После мальчик вновь был на спине, доверчиво раздвинув колени — за ночь синяков стало гораздо больше, и они не похожи были на ссадины от падений. Мужчина скрестил его ноги у себя на шее и шептал на ухо пошлости. Накатывал на него, как волна, уперевшись руками. Хуже всего был самый последний раз. На животе. Сатору раскинул руки, уперевшись лбом в подушку. Ягодицы были подняты. Колени предательски разъезжались. Под кожей билась кровь. Горела. Гето одной рукой гладил его спину, чтобы мальчик не рванулся. И входил. Внутри было влажно, смазанно внутренним теплом. Каждое движение — как огонь. Боль и блаженство сплелись. Плоть больше не сопротивлялась — впускала с полным доверием. Мужчина смотрел на его лопатки, на красную линию позвоночника, и вжимал Сатору в подушки, входя с силой, будто хотел загнать внутрь всего себя. Промежность дрожала. Член парня не успевал ослабнуть — как уже твердел снова. В последний раз он кончил, выгнувшись, без единого касания. — Онии-сан… я больше не могу. Тот поцеловал его и медленно двинулся, сжимая бёдра. С хлюпающим, пошлым звуком. Сатору плакал — тихо, от изнеможения. Кровь в ушах. Воздуха не хватало. — Больше не могу, — повторил он. Гето тихо рассмеялся. И толкнулся. Сатору был истощен, и тихий, беспомощный всхлип сорвался с его губ, когда удовольствие, приглушённое сном и усталостью, вновь начало рождаться. Рука схватила его за загривок, когда мужчина углубил толчки, заявляя, что это прекрасное, сломленное существо, принадлежало ему. И он мог делать с ним что угодно. Мальчик, податливый от усталости, мог лишь прогнуть спинку, чтобы облегчить своё страдание — широкая, мягкая дырочка выдавала то, как хорошо он был использован. — Думал, я закончил с тобой, Сатору-кун? Как я могу — отпустить тебя без утреннего приветствия? Его слова были тёмной лаской, и он подчеркнул их глубоким, хулиганистым толчком, который прижал живот Сатору к матрасу. Медленное, будто оценивающее овладение продолжалось, руки Гето бродили по телу Сатору, очерчивая синяки и следы от укусов, которые покрывали его кожу — это была карта того, как мужчина его любил. Он качнул бедрами по кругу, и мальчик снова издал этот мяукающий звук. — Я мог бы остаться внутри тебя, Сёдзё. Вот так. Наполняя тебя, пока ты не сможешь вспомнить, каково это — быть пустым. — Не называй меня… ах! — мальчик вздрогнул, когда его лизнули у шеи. — Не называй меня девчонкой… — Но твоя дырочка такая мягкая, Сатору-тян. Прямо как у девочки. Слова треснули его, как наркотик, и мальчик сам раздвинул ягодицы — желая ощутить новую, омывающую волну удовольствия. Присвистнув, Гето ускорился. Его извержение было точкой — поток жара наполнил Сатору до краёв и даже сверх того, вытекая и размазываясь по ногам мальчика. Минуло около получаса. Гето встал и потянулся, смотря на мальчика — шедевр распущенности, распластанный по его кровати — бледная кожа была в созвездии синяков и следов от укусов, белые волосы — спутанной массой, живот всё ещё раздут от его семени. — Отдыхай, солнышко, — улыбнулся Гето, прежде чем скрыться в ванной комнате. Он принял душ, а после тёплой, влажной тканью омыл Сатору, вытирая пот, семя и кровь — нежно, почти почтительно. Жест был ласковым, будто Гето чувствовал к ночному гостю что-то большее, чем похоть. Сатору покраснел — волна стыда за то, что он сотворил, накрыла его. — Уже убегаете, онии-сан? — спросил он. — Я на пробежку, — сказал Гето и укрыл мальца с нежностью, от которой сердце Сатору заболело. — Скоро вернусь. Сатору наморщил нос, будто это было слишком… правильно. — Какой… дисциплинированный. — Кто-то должен, — трагично кивнул Гето. Тот закинул руку за голову, и простыня съехала ещё ниже. — Ваш брат скоро проснётся. — И? Мальчик усмехнулся — криво, лениво. — Разбирайтесь сами. Он уткнулся лицом в подушку. — Умно, — сощурился мужчина. — Мне лень, — глухо отозвался Сатору уже в подушку. — И вообще… я сплю. Мальчик тут же задремал. Беспечно — одеяло сбилось, едва укрывая бёдра, снежные волосы рассыпались по подушке. Ангелок, которого он отымел, как никого — никогда. Гето кончиками пальцев коснулся края одеяла. Опустил его. Блеклый утренний свет лёг на кожу — и стало видно грозовые тени укусов, тонкие линии царапин, блеск семени. Вот он — алтарь его похоти, который он подготовил специально для того, кто вот-вот должен был проснуться… Щёлкнула дверь. Гето исчез, оставляя Сатору одного в тихом, сером свете зари.

✧

Пробуждение было тяжёлым, будто Сугуру медленно всплывал со дна безмятежного моря. Шу-у-у — где-то вдали, с глухим и ровным, как дыхание города, звуком прошёл поезд. В жилом районе раздвинулись двери, люди вышли на крыльцо, мягко, чтобы не шуметь. В нежном, затуманенном небе бренчали птицы. Сугуру приоткрыл глаз. Мягкое, молочное сияние утра проникло в комнату вместе с ароматами: матча — травянистая, как весенний лес. Влажная от росы земля. Тёплый хлеб из пан-я на углу. Утренняя прохлада бетона… Сугуру любил ловить эти запахи, скучая по своему холодному, мрачному детству. Там были древесина, мох, старый дом, прогретый вчерашним солнцем. Живые родители, бабушка. Он обвёл взглядом комнату — маленькую, даже голову поворачивать не нужно. Опустив стопы на тёплые татами, он взял с низкого, почти игрушечного по европейским меркам столика телефон. Воскресенье. Одевшись и прибрав волосы резинкой — розовой, пахнущей кожей его маленького духа-лисы, — Сугуру вышел, и аромат достиг его ноздрей. Гето — при всех своих недостатках — готовил хорошо. В квартирке пахло сладковатым рисом с солёной нотой сои и тонкой, как пенка на молоке, горечью жареного масла. Есть, отчего-то, хотелось нестерпимо.
 Путь на кухню лежал мимо комнаты старшего брата. Дверь была приоткрыта — редкое и тревожное нарушение порядка в их доме. Гето ценил свою приватность. Сугуру замер, прислушиваясь. Тишина. Он осторожно заглянул внутрь, собираясь проверить, всё ли было в порядке. Брата там не было. Постель была разворошена, и на ней лежал… Сугуру ахнул. Это был мальчик — хрупкий, с белыми, как тополиный пух, волосами, рассыпавшимися по тёмно-винной подушке. Он спал, беспокойно сведя брови и приоткрыв нежно-розовые губы. Сугуру сделал шаг, и сердце замерло в его груди. Это был он. Сатору. Его кожа, белая и гладкая, была в синяках — тёмно-сливовых на его плечах, бёдрах и тонких запястьях. На клетке рёбер — цепочкой из тёмно-виноградных, с оттенком крови, засосов, грубых и собственнических, как будто кто-то пытался присвоить его. Сугуру не мог оторвать взгляд. Он прикусил губу, смотря на белые, как десерт, холмики нежно-розовых, избитых ягодиц… Этот мальчик, ангел с разбитыми крыльями, был жертвой его брата. Сугуру зажал себе рот. Перламутрово-розовые, как лепестки сакуры, капли у ануса — нежность, быстротечность жизни и романтические чувства. Алые пятна под бёдрами, на ляжках — бутоны красной камелии, Цубаки — страсть, уважение и преданность, глубокие чувства. Брусничный отлив губ — красная роза, акаибара — стыд. Парень мотнул головой.
 Засохшая кровь, крошкой у бёдер мальчика — пошлый, ужасающий след того, где грубость была самой зверской. Линии — не царапины любовной страсти, а глубокие, яростные рубцы — на спине. Одна, сердитая, в разрезе ягодиц. Стихией Гето была не страсть, а разрушение, и разбитый ангелок на его кровати был шедевром, выставленным на показ. Гордо и хвастливо. Ярость, как алое море, поднялось по горлу. Сугуру, ускорив шаг, чуть не врезался в косяк кухни. — Кисама, — процедил Сугуру, и брат, вздрогнув, обернулся. Он стоял у плиты в фартуке и переворачивал рыбу, подливая соус. — Ты рано, — заметил он. — Коно-яро, — охрипнув, выдавил из себя Сугуру. — Ты не мог выбрать кого-то… постарше? Гето удивлённо поднял брови. — Старше? Сугуру укусил себя за костяшки, чтобы не заорать. Выходка брата — подлая и меткая, как выстрел из Арисаки — разбудила в нём что-то глубоко личное. — Он спит крепко, — сказал Гето. — Как… — голос у Сугуру вышел громче, чем он рассчитывал. — Где ты нашёл его? Босиком, с волосами, собранными в пучок, Гето выглядел как и всегда по утрам — устало и слегка позабавленно, будто он знал какой-то секрет. — Твой… кохай был один, — в голосе возникло странное напряжение. Гето смотрел в кружку, будто увидел свою судьбу в кофейной гуще. Потом чуть улыбнулся — медленно и лениво. — У вас площадка за шарагой, — сказал он. — Старая, с облезшими кольцами и этим дурацким забором, который никто не чинит. Знаешь, что он сидит на трибунах после занятий? Бродит, иногда играет... Сугуру презрительно фыркнул. — С каких пор ты следишь за первокурсниками? Вопрос был острым, почти на грани, но Гето только усмехнулся. — С тех пор, как один из них перестал уходить, — ответил он. Сугуру не понял. — Я видел его не раз, — продолжил он. — И не два. Когда бы я не проходил мимо, он был там. Парень почувствовал, как внутри что-то неприятно стянулось. — В обед, вечером, — брат взглянул на него. — Ты знал, что он ночует у друзей всегда, когда может? Он усмехнулся. — Потому что дома его никто не ждёт. — И что? — спросил Сугуру. — Решил забрать его себе? Это было слишком резко, но брат не обиделся — только чуть склонил голову. — И вчера я решил подойти, — продолжил он. Он скрестил руки, вспоминая — с явным удовольствием. — Он сидел на качелях, — сказал Гето. — Ноги свесил, как ребёнок. Только теперь Сугуру понял — с ним играли. Его бессовестно дразнили. — Дай угадаю, — он сжал губы. — Ты спросил, почему он не идёт домой. Разговорил его. И предложил ему пройтись. Гето усмехнулся. — Так хорошо меня знаешь, Сугуру-кун... — Ты напоил его, брат? Он, демон Они, терзавший Сугуру вот уже семнадцать лет, ему подмигнул. — Никогда не видел, чтобы так быстро напивались, — он прищурился, как сытый кот. — У тебя изысканный вкус. Сугуру моргнул. Один раз. Второй. — Я… убью тебя, — пообещал он, потирая лоб большим пальцем. Гето снял сковороду с огня. — Сядь, — сказал он. — Ты знаешь, что выебал малолетку? — жёстко спросил Сугуру. Братья смотрели друг на друга, как в зеркало — черноволосые, узкоскулые бесы. — Сядь! — прикрикнул на него мужчина. — И он твоего возраста, так что… не пудри мне мозги. У Сугуру что-то вспыхнуло внутри. — Ни хрена, — он злобно сощурился. — Ему восемнадцать. Он младше меня на два года. — Он сказал, сколько ему лет, — холодно ответил Гето. — Я не идиот. — Не идиот? — усмехнулся он. — То есть, поверить словам подростка, который хочет трахаться — это умно? Мужчина замер. — Да ты просто монстр, — с показным осуждением сказал Сугуру. Что распирало его изнутри? Злость? Шок? Или… Из спальни послышались шлепки босых ног и шум душа. Гето поставил перед ним чашку чая. Тёплую. Спокойную. — Завтрак остынет, — сказал он. Через пару минут запах дома — рис, поджаренный соевый соус, омлет тамагояки с цукэмоно и водоросли нори — вывел на кухню заблудшую душу. — Ты… издеваешься? — хрипло спросил Сугуру. Сатору, потерев глаз, воззрился на него — и на Гето. — Я же просил разобраться, онии-сан, — обиженно протянул он. От этого обращения что-то внутри Сугуру запело, заурчало… — Парень, — прохладно позвал Гето. Тот всё ещё стоял в большой, с чужого плеча футболке, оголившей фарфоровое плечо. Такое хрупкое… Гето сделал шаг. Ещё один. Кухня сжалась. Он подошёл вплотную и упёрся ладонью в стену рядом с его головой. — Воу, — иронично отозвался Сатору, — не рановато ли для… ещё одного утреннего приветствия? Уголки губ Гето чуть дрогнули. Сугуру на заднем фоне с усилием подавил рвотный позыв. — Сколько тебе лет? — тихо спросил мужчина. Парень поднял глаза. — Я уже говорил, — ответил он. — Скажи ему. Тише. Жёстче. Грудь Сатору поднялась быстрее, чем секунду назад. Он облизал губы. — Двадцать, — сказал он чётко, почти упрямо. — Двадцать, — усмехнулся Сугуру, — и ты всё ещё на первом курсе? Ноздри парня раздулись. Он облизал розовую, прокушенную губу. Посмотрел на Сугуру, будто тот его предал. Гето отвёл руку от стены, отступил на шаг. Взглянув на Сатору Годжо иначе, он увидел то, что ночь успешно скрала. Узкие плечи, ещё не знающие тяжесть мира. Тонкую, будто опоясанную, талию. Шею, вокруг которой смыкалась рука. Длинные, чуть несуразные руки. Угловатую, насупленную фигурку. Вытянутое, даже чуть андрогинное тело и мягкие, по-детски округлые черты лица. Ключицы — тонкие и хрупкие, как штрихи. Грудь, почти плоскую. В нём была лёгкость, воздушность. Кожа была светлой, прозрачной, с тонкими нитями вен и внезапными румянцами… Его тело не знало грубости — ни в прикосновении, ни в очертаниях. До него. До Гето. — Брось, — жёстко сказал Годжо, походя на скалящего зубы волчка. — Как я мог не соврать… когда меня захотел снять такой мужик? Он усмехнулся. Сугуру сжал зубы. — И? Каково это — быть маленькой шлюшкой? — Пошёл ты. Годжо двинулся раньше, чем кто-то успел его остановить. Резко. Быстро. Он толкнул сэмпая в грудь — с яростной силой. Тот отшатнулся на шаг. — Эй! Гето схватил его за плечо — почти грубо, удерживая. — Хватит. Другой рукой он усадил Сугуру за стол. — Отпусти! Было странно, почти невозможно — видеть Сатору не школьным идолом, не мечтой или сном, не улыбчивым духом Ками, а злым и растрёпанным, с заострёнными чертами лица. Живого. Гето схватил Годжо за ворот футболки — белая шея и грудь мальчика обнажились, как и кровоподтёки, укусы, царапины… — …м? — выдохнул Сатору, — что ты… Он моргнул и опустил голову. Усмехнулся. — Нравится? — вдруг спросил он. Старший сглотнул. Парень упёрся ладонями в стол и наклонился, показывая своё искусанное горло, и вдруг, облизнув большой палец, потёр свой сосок. Глаза Сугуру распахнулись. Он отвёл взгляд, но было поздно — улыбка кохая стала шире. — Хочешь, расскажу, что твой братик делал со мной ночью? Слова коснулись кожи, как раскалённый металл. Он любил этого парня, его выбеленные раем волосы, его дерзкие синие глаза, его легкую, почти неземную хрупкость. А Гето его... — Закрой рот, — бросил Сугуру, резко подняв на него глаза. — Почему? — невинно спросил он. — Тебе же интересно. Он облизнул губы — медленно, демонстративно. Парень сжал челюсть. — Шлюха, — со злостью выдохнул он. — Да у вас с братом один лексикон, — хмыкнул Сатору. — Знаешь… — он подмигнул, — а ведь онии-сан сам готовил меня для своего большого… — Заткнись! — Я подумал, что сдохну, когда он засовывал в меня этого монстра, — признался Сатору, и Гето вдруг заметил, как чуть дрожали пальцы парня, сминая футболку. — До сих пор больно… Сугуру сжал пальцы на краю стола. — Знаешь, я рыдал, — вдруг сказал тот. Он посмотрел на Сатору и заметил под глазами еле видные, бледно-розовые круги. С ума сойти. И впрямь плакал. — Настолько противно? — спросил Годжо, сжав губы. — Я так противен тебе? Или… — продолжил он тише, — тебя злит, что это был не ты? Вот это был удар. Точный. Сугуру резко оттолкнул стул, поднимаясь. — Следи за языком. — А то что? — он не отступил ни на шаг. — Он был очень сладким… твой брат, — с видом хитрой Кицунэ сказал Сатору. — Жаль, что мне не удалось… — он облизнул губу, — …попробовать его. — Сатору-тян, — привычно сорвалось с уст Гето. Оба парня повернулись на звук. — Тебе лучше уйти. Сатору, с презрением хмыкнув, окинул его взглядом — он тронул что-то в душе Гето, отчего тот сглотнул. — Лады. Он протянул руку. — Что такое? — спросил мужчина. — Моё сэйто-тё… бака, — обиженно ответил парень. — Ага. Прямо там, на кухне, перед двумя братьями, чьи взгляды были прикованы к нему, он начал раздеваться. Медленно, с вызывающим спокойствием стащил футболку Гето и бросил её на пол. Под ней ничего не было. Его тело было белым, почти ослепительным в утреннем свете, худым и изящным, как у статуи. Он был похож на ангела, если бы ангелы могли нести на себе отпечатки греха... Оба брата замерли. Сугуру и Гето увидели всё. На его ляжках — воспаленные следы зубов. На его лодыжках и икрах — царапины, словно он боролся, а его тащили. Плечи и шея были усыпаны тёмными, в синеву засосами, будто он надел ожерелье из ягод. На его спине, под лопаткой, красовался укус, уже начавший синеть. И его грудь. Один из сосков Гето прокусил в диком желании, и теперь на нём был пластырь в виде забавного чёрного лисенка. Этот зверёк на изуродованном, прекрасном тела шокировал. Сатору стоял перед ними, голый, и был совершенством. Ангел с телом, измученным раем. Он был хрупким и неземным, но на его белой коже были запечатлены следы жестокой, страстной любви. И... На нём были короткие шортики-нижнее белье. Смешные, с принтом из милых котиков. Но это лишь подчёркивало божественную красоту того, что должно было быть скрыто. Его ягодицы были идеальны. Круглые, упругие, как спелый персик или идеально вырезанное из зефира сердце. Сладкий, бархатистый зад, подтянутый и в то же время мясистый. Самый соблазнительный, что они когда-либо видели. У Сатору были мускулистые, развитые мышцы ног — и удивительно тонкие руки. Он явно отдавал предпочтение футболу или лёгкой атлетике. Засмотревшись, Сугуру не успел поймать летевшую в него футболку.
 — Ой, — без капли сожаления сказал Сатору, уходя по коридору. — Не тот брат. Сугуру, сжав зубы, стиснул футболку в руках. Уже спустя пару минут Сатору вернулся в сменной одежде: широком худи и мешковатых брюках. И то и другое было розовым. Братья синхронно подняли тонкие брови. — Это не моё, — закатил глаза Сатору. — Юджи. Гето странно напрягся. — Кто это? — Его парень, — выплюнул Сугуру. Сатору с жалостью на него посмотрел. — Бедняжка зави-и-идует… — протянул он издевательски. Через секунду дверь с чувством хлопнула, и из квартиры ушёл весь свет.

✧

Сугуру казалось, что над ним шутили. Тихие, липкие шепотки будто вновь и вновь передавали эту историю — о том, как Сатору Годжо… Парень видел их за спортзалом, в пустом кабинете биологии, в отдалении, у шкафчиков. На крыше. Гето, который тискал его кохая. Бессовестно. Развязно. Тянувшего за цепочку на его шее.
 Кусавшего между белой ключицей и низким воротом футболки — чтобы все видели. Сугуру казалось, что ему изменили. Что ему изменило это ангельское существо, которого он ни разу не касался. Не был толком знаком. Не говорил с ним. Не имел права на него, но казалось, что имел. Он держал в руках его тень. Слово «влюбился» казалось ему чем-то липким, приземлённым, почти унизительным. Это было не про него. Не про это. То, что он чувствовал, было тише. Почти… старомодным. Куртуазное обладание. «Какая пошлость», — сказал бы брат. Он не знал тепла Сатору, но знал другое. Как падал свет на его волосы в конце третьего урока. Как он морщил нос, когда смеялся. Как тот всегда держал руки расслабленными, будто ничего не боясь уронить. Он собирал его — по кусочкам. Не человека — мечту о нём. Это не требовало взаимности, пока Гето эту взаимность не получил. Раньше Сугуру просто… знал, что где-то в этом мире есть он, и этого было достаточно, чтобы заполнить дыру внутри. Но теперь… чёрный узел в белом узоре. На перемене он стоял в дверях — и будто наяву видел чужую руку на запястье своей любви. Чужую голову на плече его уязвимости, слабого места. Руку его… Сатору в чужой руке. И это разрушало всё, потому что тень — не принадлежала никому. А Сатору Годжо открыл шею его брату. Лёг под него. Жил вне Сугуру. Он держал пустоту, которой придал форму, и теперь его пальцы судорожно сжались, силясь удержать ускользающего духа. Но было поздно. Тот уже распался под чужими руками. Он с силой толкнул дверь, и она ударилась о стену раздевалки с глухим звуком. — Чё уставились? — бросил Сугуру, снимая куртку, ленивым, с хрипотцой голосом. Его боялись не потому что он дрался — из-за того, что не показывал слабости. Ни злости, ни боли. Только кривую ухмылку и взгляд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Мёртвые глаза — вот, что подарил им с братом папаша. Сугуру сел на лавку, широко расставив колени, и закурил прямо там, несмотря на запрет. Дым лениво поднялся к потолку. Руки не дрожали. Почти. Он знал, что тот придёт. Обязательно. Не из-за Сугуру, а следуя чёртовому расписанию, что, смятое, до сих пор лежало в рюкзаке. С этими своими мягкими глазами, которые раньше казались Сугуру единственным безопасным местом в мире. Дверь скрипнула. И он резко выбросил ногу, подставляя Сатору подножку. Тот упал, разбивая колени — уже стёртые Гето той ночью. Прежде чем он встал, Сугуру толкнул его ногой в рёбра, заставляя упасть на спину. Ему было плевать — на других, на всех. Минута у него была. — Зачем ты это сделал? — жёстко спросил он? Сквозь мутные окна сочился свет. Сатору смотрел на него — прямо, без прежней усмешки. Секунду. Две. Будто примерял варианты — отмахнуться, уколоть, перевести в шутку… — Ты правда хочешь знать? — тихо спросил он. — Да. Воздух стал густым, как перед грозой. — Может, мне стало одиноко? — Нет, — Сугуру ткнул кроссовкой ему в живот. — Не верю. — Ты вообще когда-нибудь спрашивал, как у меня дела, Сугуру? — вдруг спросил Годжо. — Что мне нравится? Какие у меня планы на жизнь? — он сжал челюсть. — Я сделал это, потому что захотел. — И всё? В глазах Сатору больше не было игры. — Потому что он не смотрел на меня, как ты, — слова были тихие, но попали в яблочко. — Как я? — повторил он. — Как будто тебе нужно разрешение. Сугуру замер. — Он просто… взял, что хотел, — ответил Сатору. — Не ища оправдания… или особого смысла, — он склонил голову. — Какое твоё дело? — Ты… — он остановил себя, будто вдавил педаль тормоза, — не его. Кулаки Сатору сжались. — А чей? — Мой, — сказал Сугуру, прежде чем успел себя остановить. Годжо оторопел. А потом медленно, с издёвкой улыбнулся. — Твой… Ресницы дрогнули. Сугуру, не желая слышать насмешки от него, ударил Сатору по лицу. Сильно, кулаком. В скулу. Потом — разбил красивые губы. И бровь, так, что брызнула кровь. После он выдохнул дым ему в лицо. — Проваливай, — он пожал плечом. — Вали, только… Годжо протиснулся к выходу, но Сугуру рывком схватил его за руку. — Забудь о нём, — голос стал похож на рык. — Если я узнаю, что он лез к тебе, и ты ничего не сделал… убью. Он отпустил парня — и увидел ярко-малиновый след. — А так делай что хочешь, — выплюнул он. — Забей. Мне вообще всё равно. Ложь прозвучала ложью. Он даже сам не поверил. Сигарета догорела до фильтра и обожгла Сугуру пальцы. Он не сразу её отбросил. А потом ударил кулаком по шкафчику. Раз. Второй. Третий. Металл загудел — костяшки разбились. Он с выдохом сел обратно на лавку, упёрся в колени и закрыл глаза. И вот тогда — тихо, еле незаметно — у него дрогнули плечи. Не от боли в руках. В дверях Сатору столкнулся с Юу Хайбарой и Кэнто Нанами. Ссадина на скуле, под губой — кровь, уже подсохшая. Он стёр её тыльной стороной — неаккуратно, будто это не было важно — и кивнул им. Хайбара моргнул. — …чёрт. Но Сатору уже прошёл мимо. Хайбара влетел в раздевалку первым — и сразу затормозил. — Ты серьёзно? Сугуру сидел на лавке. — Ты с ним столкнулся, — сказал Нанами. — Было дело. Хайбара сделал шаг вперёд. — «Было дело»? Ты видел его лицо? Сугуру усмехнулся. — Он заслужил, — процедил он. — Придурок. Маленькая шлюшка, — слова прозвучали так тихо, что их смогли уловить только двое. — Что ты такое несёшь? — поразился Юу. Взгляд Сугуру был горячим, но уже не таким острым, как секунду назад. — Что он сделал? — спросил Нанами. — Ничего. Он просто… Сугуру сжал кулак — и тут же поморщился, потому что было больно. — …да так. Он усмехнулся. — Он делал вид, что меня нет, — сказал он. И огорчённо застонал оттого, как жалко это звучало. — Кэнто… Тот, тяжело вздохнув, запустил руку ему в волосы, успокаивающе гладя. — Сильно? — спросил Сугуру. — Да нет. Хайбара качнул головой. — Он даже не сопротивлялся, да? Нанами сжал руку в его волосах. — Он… нравится тебе. Сугуру резко поднял голову. — Не неси… — Нравится. Сугуру сжал зубы. — Подожди… серьёзно? — удивился Хайбара. Он вспомнил лицо Сатору. Кровь. Дрожь в губах. — Ему плевать, — выдохнул Сугуру и зарылся лицом в ладони, будто ему на спину опустилось небо.

✧

Трибуны пустовали. Урок шёл — далёкий гул из здания, редкие свистки со спортплощадки — но сюда никто не заходил. Металл ступеней ещё горел от солнца. Сатору сидел на верхнем ряду, закинув ноги на сидение ниже. Руки — за спиной. Язык терзал линию под губой, а палец — свежую ссадину на скуле. — Где ты пропадал? Юджи поднимался, перепрыгивая через одну ступень. За ним — ровнее, тише — Мегуми. Они замерли внизу. Их лица изменились сразу — брови сошлись, глаза стали острыми. — Кто это сделал? Сатору потёр переносицу и шикнул от боли. — Привет. — Я спросил, кто это сделал. Он посмотрел на друзей — и закатил глаза. — Да так. Юджи сжал кулаки. — Ну же, Сатору-кун! Позволь защитить тебя хоть раз! Он сделал шаг и навис над томодачи. Сатору тихо вздохнул. — Защитник мой… Мегуми подпёр спиной соседний стул. — Что, — сказал он, — Джого? — Или опять мой брат? — ахнул Юджи. Годжо вспомнил, как агрессивный сэмпай швырнул в него стул в их прошлую встречу. Он отвёл взгляд — в сторону площадки. — Гето, — сказал он. — …что? В глазах Мегуми появился холод. — Он тебя ударил? Сатору кивнул, будто речь шла о чём-то бытовом. — Ну да. — За что? Сатору усмехнулся — коротко, почти лениво. — Не взлюбил. — Ты серьёзно? — Юджи нахмурился. — Почему ты не поговоришь с ним? — Много чести. — Тогда я поговорю, — спокойно заявил Мегуми. — Передам ему привет. — Попридержи коней, — Сатору ухватил его за рукав. Они молча смотрели друг на друга, пока черноволосый парень не свёл брови. — Ты в порядке? — Ага. Юджи наклонился, держась за колени, и осмотрел ссадину. — Надо обработать. Ветер шевелил бумажку внизу, пока Итадори искал что-то в сумке. — Вот, — победно выкрикнул он, вытащив пакетик с антисептиком. Сатору фыркнул и откинулся, подставляя лицо свету. Юджи встал ближе. Тепло, запах, чуть сбитое дыхание… он промокнул салфетку и тронул его лицо. — Щиплет? — спросил сочувственно. — Не-а, — выдохнул Годжо, корчась. Юджи боялся его поранить и держался чуть напряжённо — эта тревога передалась Годжо. Глядя в широко раскрытые глаза, Сатору вдруг увидел, как важен ему. — Нравлюсь? — спросил он, и Юджи, к его удивлению, покраснел. — Нет, Сатору-кун, — он мотнул головой. — Мне не нравятся хулиганы. Тот ахнул, обижаясь. — Не беспокойся, — тут же сказал он. — Через неделю буду как новенький. Юджи моргнул, как будто вынырнул. — А? — За меня. Тот отвёл взгляд на секунду, потом вернул — уже собраннее. — Ты выглядишь так, будто тебя сбила машина. — Машина юношеских чувств, — философски протянул Сатору.

✧

В узком коридоре за спортзалом гудели автоматы, где-то капала вода, а от сетки тянуло прохладой. Сугуру сидел на холодном бетоне, спиной к стене, и колупал кровь на костяшках. Блейзер был сброшен. Дверь открылась. Вошла Сёко, с уставшим лицом, будто его компания её утомляла, а за ней — Кэнто и Юу. — Плохо, — сказала подруга, глянув на его руки. — Как твой бойфренд? Он стукнулся лбом о руки. — За что ты его избил? Не врёшь сейчас. Нанами опёрся плечом о стену. Хайбара присел на корточки. — Мой брат его трахнул, — еле слышно выдохнул Сугуру. — Они переспали. Слова упали на бетон, как град. Хайбара моргнул. — …что? — Гето? — удивилась Сёко. — Да ну тебя, — Юу поднял руки к лицу. — Погоди, погоди… Ты это видел? Прям… видел? — Дичь, — тихо сказал Нанами. Хайбара наклонился ближе. — Как это вообще случилось? Они что, просто… встретились и… — Ублюдок его напоил. И отымел, — Сугуру зарылся лицом в ладони. Кэнто сделал шаг к нему, взгляд был холодным и мрачным. — Ты уверен? — Я был дома, — огрызнулся Сугуру. Сёко провела по виску, отгоняя мигрень. — Расскажи с начала. — Зачем? — Потому что это звучит, как бред, — прямо сказал Хайбара. — А ты уже разбил ему лицо за это. Возникла тишина. Сугуру сжал пальцы и с трудом выдохнул. — Я проснулся, — начал он, не глядя на них. — Думал, брат один. А потом увидел… Он замолчал. — Что? — Его. Сатору, — добавил Сугуру. — В его постели. Хайбара шумно выдохнул. — Чёрт… — И? — коротко спросил Нанами. Сугуру качнул головой. — Гето даже отрицать не стал. — И ты потом… встретил его в школе? — осторожно спросил Хайбара. — Да. — И он…? — Ничего. Парень выдохнул. — Чёрт… — шепнул он. — Я бы тоже взбесился. Сёко бросила взгляд на Сугуру. — И ты решил… — она кивнула на его руки, — решить это по-взрослому? — А как? — в его взгляде было что-то мрачное. — Ты смешал две вещи, — грубо перебил его Нанами. — Какие? — То, что он сделал, — и то, что ты чувствуешь, — ответил парень. Сугуру замолчал, гладя резинку на своём запястье. — Зачем он так?

✧

Утро было, как ушат ледяной воды — переобувание у гэнкана, шорох носков по линолеуму, поклон дежурному учителю… и тихий скрип швабры. Дежурные уже были на местах: протирали доску, выносили мусор и открывали окна, впуская аромат дождя — свежесть хвои и мокрого бетона. Сатору был у окна. На подоконнике, открыв верхнюю створку — резко, так, что она ударилась о раму. Белые волосы пылали на утреннем свету. Как и губы — кровью, что так легко было заметить на рту альбиноса. — Аккуратнее, — раздалось за спиной. Это был Сугуру. Сатору даже не обернулся. — Переживёт. — Рама-то да, — спокойно ответил тот. — А ты — нет, если свалишься. Сев на подоконник, Сатору вдруг увидел его между своих коленей. — Ты дежурный? — Нет, просто очень добрый, — съязвил Сугуру и взял тряпку. Приобняв парня, он стал протирать стекло. Его грудь прикоснулась к груди, плечо ёрзало по шее, а колено… было между ног. — Что ты творишь? Колено, лаская, потёрлось о его ширинку. — Сугуру… — Так ты знаешь, как меня зовут. Сэмпай протирал окна — аккуратно, по углам, как будто это было важно. — Ты всегда всё делаешь правильно, — бросил он. — А ты — как получится. Сатору, вздохнув, чуть развёл колени. — Су-гу-ру… — он тронул запястье парня и охнул. — Это? Резинка. Тёмная и потёртая. Сатору крутанул её пальцами, и Сугуру резко дёрнул его за ворот формы, касаясь уха губами. — Твоя. Да, — Сатору тихо замычал через нос, когда рот жадно смял его шею, а зубы прошлись по щеке. — Я и футболку сохранил, которая пахла тобой…

✧

Перемена была шумной. Сатору у автомата выбирал между ярко-зелёной содовой с ванильным мороженым и изотоником Pocari Sweat. — Он выбрал тебя так же? — спросил Сугуру. Тот даже не обернулся. Нажал кнопку, и банка с глухим звуком упала. — Он не думал, — ответил Сатору, делая первый глоток. — Взял, что понравилось. — Удобно, — сухо сказал Сугуру. Толкнув его локтем, Годжо прошёл обратно в кабинет, а Сугуру — за ним, как хвостик. Разговор помог ему, как и совет Сёко — просто сделать то, чего так давно хотелось. Правда, увидев на сумке Сатору маленький омамори, милый амулетик, он взбесился. Ненавидел чужие вещи на нём. Приблизившись, Сугуру ощутил запах — лёгкий дух солёной карамели и яблок, что-то мягкое и чужое, как ткань, в которой Сатору провёл ночь. Он сжал пальцы. И ещё бэнто. Сатору развязал фурошики — мягкую, с узором ткань. Рис был выровнен — гладкий и блестящий. Лист нори вырезан в форме лисички. Рядом — тамагояки, золотистый омлет свёрнут слоями, караагэ — кусочки курицы с хрустящей корочкой, чуть потемневшие по краям и маринованные овощи — яркие, разделённые. В этом была… забота. Сатору ел, не торопясь и не скрываясь. Сугуру сел напротив. — Это чьё? — Да так, — ответил Годжо, не поднимая головы. Это было смешно. Он всего лишь попросил парней «притвориться его чанами». Взял кусочек караагэ палочками — привычно, будто делал так сотню раз. — Вкусно? — спросил Сугуру. Тот кивнул. — Ну да. Из нас двоих… сносно готовит он. Заметив след от пальцев на запястье парня, Сугуру резко встал. Шум в классе затих. Он остановился прямо перед ним. — Хэй, Сатору… ты часом ни с кем не… — Не встречаюсь? — тот моргнул. — А что такое? — Сними, — сказал сэмпай, смерив взглядом его кенгурушку. — Но как я могу? — капризно возразил Годжо. — Ведь он… попросил носить на себе его запах. Глаза Сугуру распахнулись. Склонившись, он шепнул: — Я тебя съем. Схватив его за ворот, Сугуру потянул — резко, сильнее, чем было нужно — и худи слезло. Сугуру, расстегнув свою кофту, набросил её парню на плечи. — Вот это — не снимай. Сатору дёрнулся — не от боли, от неожиданности — и заторможенно кивнул. А Сугуру рывком сорвал талисман. — Эй! — Чей? — спросил он. — Отдай! Он сжал чёртову игрушку в руке, ещё тёплую — Сатору теребил её пальцами. Будто волновался. Но отчего ему было… Сугуру замер и с трудом сглотнул. — Эй, Сатору? — Отдай. Он, вдруг перестав бояться, поднёс игрушку к губам и поцеловал. Его кохай покраснел. Глаза распахнулись — испуганно, смущённо… — Будь моим? — Что? Сугуру, перекинув низкий хвост на плечо, наклонился к его лицу. — Ну же, Сатору-тян, — мальчик вздрогнул, и Сугуру нежно удержал его за горло. — Я же знаю, что… иначе ты убил бы меня… Сатору вспыхнул ещё ярче и рванулся, но тот его удержал. — Будь котиком, и я тебя приласкаю. Рука скользнула под ворот блузы, и мышечная память подвела Сатору — он прогнул спину и заныл. Взгляд Сугуру потемнел. — Тору… Он обхватил его горло и дёрнул к себе. Губы оказались у самых губ мальчика — тот приоткрыл рот, жадно хватая воздух. — Убеги с уроков. И ко мне, — он на мгновение, не сдержавшись, тесно прижался лбом ко лбу Сатору. — Мне столько нужно сказать тебе… Он протянул ему игрушку, но стоило парню поднять руку — отдёрнул её. — Верну, — он заглянул в круглые, обиженные глаза. — Если сам вернёшь мне… должок. После урока Сатору хлопнул по рукам Юджи и закатившего глаза Мегуми, вышел из класса и припустил со всех ног. Сугуру, обхватив его за талию, подсадил на автобус.

✧

— Это не свидание, — буркнул он. — А я говорю — свидание. Они шли там, где город благоговейно затих, наблюдая за ними — по узкой улице с лавками. Пахло имбирным тестом. Сугуру шёл на полшага впереди — пока Сатору не догнал его, чуть задевает плечом. — Ты напряжён? — Нет. — Боишься, — шепнул Сатору. Сугуру хмыкнул и всё-таки замедлился, чтобы идти рядом. Это был его план. Не спешить. Сначала — просто быть рядом. — Хочешь мороженое? — спросил он, кивая на маленькую, будто игрушечную, витрину. Сатору скосил на него взгляд, будто это был подвох. — Отравишь его? — Нет. Тот выбрал ему самое ужасное — ваниль с карамелью, которая липла к пальцам. А Сатору засиял. Шепнул «спасибо», алея, как нарядная джоши косей на первом сви… ах, да. Сам он выбрал для Сугуру зелёный чай — аккуратный шарик, который не тёк. Они сели на бордюр, как глупые детсадовцы. Сугуру чувствовал себя хорошо. Нежно. Радостно. Сатору ел быстро и неаккуратно, шутя и пререкаясь — лучший друг, любимый дружок, которого у Сугуру никогда не было. На его розовой губе осталась карамель. — У тебя… Сугуру, склонившись к нему, слизал каплю с уголка. Годжо насупился, как ёж. — Друг, говоришь? Сугуру замер на долю секунды, разглядывая его. Миндаль нежно-голубых глаз. Губы в сиропе. Кошачий очерк скул. Мягкой волной ушедшие за уши волосы. Синяки в пластырях — крест накрест, будто Годжо вычеркнул себя из списка дел, о которых стоило беспокоиться. Собравшиеся складками у кроссовок — на улице было жарко до одури — чулки. — Ни в одной вселенной я не смог бы быть тебе только другом, — философски сказал Сугуру. Сатору кивнул, состроив серьёзное лицо, и расхохотался, толкнув его локтем. Он постепенно расслабился и стал собой. Таким, каким Сугуру его не знал — капризным, громким, до слёз смешным. Игривым ребёнком, совсем по-взрослому закрывшим глаза на все глупости, что тот успел натворить. Они проходили мимо тира, и Сатору прилип к стеклу, облизываясь на игрушки. — Хочу, — сказал он. И Сугуру, вздохнув, поднял лук. Первый раз — мимо, второй — почти. Сатору рассмеялся. — Ты серьёзно? Такой стратег — и не можешь достать плюшевую ерунду? Сугуру сжал губы и попал в яблочко. — Ого. Он протянул Сатору приз — огромного Пушин Кэта. Мальчик задохнулся от счастья и полез обниматься. Сугуру, не ожидавший такого, чуть не свалился в кусты азалии. Кота Годжо держал осторожнее, чем ожидалось — будто дорожил им. Сугуру ненавидел его всё больше с каждой секундой. — Твой. — Не, — Сатору качнул головой, упрямо. — Это же твой. — Я не собираюсь носить это. — Тогда… — он задумался, — пусть будет наш. Сугуру не возразил. «Наш» — это почти «давай назовём нашу дочку в честь твоей мамы». Он тряхнул головой. Через полчаса они дошли до реки. Вечер был мягким, свет отражался в воде, и тишину прерывал лишь писк уток-мандаринок. Сатору сел на перила, свесив ноги. — Ты… другой, — признался он — легко, но то, как беспечно он мотал ногами, выдавало его волнение. — В каком смысле? — Ты не злишься на меня, — сказал Сатору. — Не… ищешь, как задеть. И не пытаешься… победить. Сугуру фыркнул и посмотрел в воду. Их отражения зарябили и прижались друг к другу. — Я не хочу тебя «побеждать». — А чего хочешь? Сугуру выдохнул чуть медленнее, чем обычно. — Хочу… — он запнулся, — чтобы ты сдался мне сам. — О-о. Сатору улыбнулся — мягче, чем обычно. — Так я неприступная крепость. Он поиграл бровями, и Сугуру понял, как давно был до жути в него влюблён. Годжо покраснел. Оказывается, он сказал это вслух.

✧

Сумерки упали. В квартире зажглись круглые японские светильники, расписанные драконами — в этот час легче всего было пройти втихаря, как ниндзя. Он открыл дверь, пока Сатору за его плечом, пьяный от эйфории, еле сдерживал смех. Он снял обувь аккуратнее, чем в школе и спрятал её за чужой, будто всю жизнь скрывался. — Тише, — шепнул Сугуру ему в губы, и мальчик задохнулся. И улыбнулся — краем губ, будто ему это… нравилось. Прятаться. Врать. Быть вдвоём против всех. Они прошли по коридору. Сатору захватил с кухни денроки — обжаренный арахис в хрустящей оболочке — из сыра и из морского гребешка — чипсы со вкусом сычуаньского перца, рисовое печенье с перцем и морской виноград с соусом. Сугуру шлёпнул его по затылку, недоумевая, как они могли есть это, не шумя. Дверь в спальню Гето приоткрылась — свет лёг, как грань между явью и сном. Изнутри был слышен шорох страниц и бубнёж радио. Сугуру замер на секунду. Сатору тоже. И в этой короткой паузе между ними возникло что-то детское — будто они боялись, что их поймают за чем-то запретным. Играли в прятки. Сугуру положил ладонь на спину Сатору, чуть направляя его. Они прошли мимо. Незамеченные. И только когда дверь спальни закрылась, воздух снова вошёл в их лёгкие. — Ты как вор, — тихо, с облегчением выдохнул Сатору. Он усмехнулся. — Моё сердце ты украл, — серьёзно шепнул мальчик. Сугуру замолчал. И уши его запылали. — Ну… вот, — сказал он, чтобы скрыть смущение. Сатору послушно посмотрел. Пол спальни был застелен татами — они пахли сухой травой и пружинили, глуша звуки, будто комната хотела спрятать их. У стены был сложен в идеальной прямоугольник и убран в нишу осиирэ футон. Без него пространство было чистым и свободным. Постель тоже была. Видимо, футон Сугуру использовал как уютную зону отдыха или смягчающий матрас. Окна были за сёдзи — бумага мягко рассеивала свет ночного Токио, превращая его в молочно-тёплый полумрак. Сквозь неё не было видно улицу — и это делало комнату чуть оторванной от мира, будто время здесь текло иначе. У стены был низкий столик, на нём — стопка тетрадей, тонкая ручка и штрих модерна — закрытый ноутбук, подвинутый в сторону, будто он здесь гость. В углу был стеллаж. Книги — корешок к корешку, некоторые в обложках, между ними — пара томов манги, вставленных чуть небрежнее, как компромисс между порядком и жизнью. Стены были пустыми. Висел лишь какэдзикэ — свиток с чёрной тушью иероглифа. Он задавал тон: сдержанность, концентрация, контроль. Пахло едва уловимо, по-домашнему. — Хорошо, — сладко вздохнул Сатору. — Хочу показать тебе, как живу я. Он почесал затылок. — Хотя тебе не понравится. Сугуру усмехнулся, чуть расслабляясь. Взглянув на полку, он отсчитал корешки и вынул одну мангу. Кинул Годжо — и тот поймал. Они будто знали друг друга целую вечность. — Hunter x Hunter?! — поразился Сатору. — Вау. Он упал на кровать, как будто жил не только в душе Сугуру, но и в его мире. Тот замер. И, подойдя, сел рядом. Сатору уже листал страницы, шумно и нетерпеливо. — Ты читаешь это? — спросил он. — Нет. — Хм? Годжо похлопал по месту рядом с собой. Тот, вздохнув, тоже лёг. — Я знал, что ты её любишь. — Следил за мной? — М-м, слушал. Сатору фыркнул. — Крипово, — он погладил картинку. — Но да, я обожаю эти сложные боевые системы… и битвы, требующие интеллекта. Он тихо рассмеялся, закрывая рот ладонью. — Даже не распаковал… подумать только! Сугуру улыбнулся. Они ели. Сатору рвал упаковки зубами, деля всё пополам, не спрашивая. — Только не сладкое. — Хм. Тот, не отрываясь от чтения, пожал плечом и подвинул ему все чипсы с паприкой. Сугуру взял. Их пальцы соприкоснулись. Коротко. Но этого хватило, чтобы стало теплее. Уютнее. Вскоре манга оказалась забыта. Сатору потянулся, как большой кот, и перевернулся на живот — будто ему было неудобно. — Тесно? — Не-а, — ответил он. — Может, в гляделки? — Ты не выдержишь, — усмехнулся Сатору, развалившись на футоне и глядя на него снизу вверх. — Мои глаза пугают, знаешь? — Выдержу, — спокойно ответил Сугуру. Годжо сел, глаза блестели в предвкушении. — Тогда давай. Сугуру сел на расстоянии в сун. Сатору полз, пока их колени не встретились. — Правила простые, — важно сказал он, подняв палец. — Кто моргнул — тот проиграл. — Я знаю правила, — закатил глаза Сугуру. — Ты вообще умеешь расслабляться? — обиделся Сатору. — Начали. Годжо его дразнил — нагло, открыто и вызывающе. Тот не реагировал. Только смотрел. Секунду. Две. — Ты меня пугаешь, — шепнул Сатору. Сугуру зажал себе рот, чтобы не рассмеяться. Он слышал, как тот натужно сопит. Наклонившись, он закинул руки ему на шею. — Ты сейчас моргнёшь. Сугуру не моргнул. — Ай-яй… — Сатору качнул пальцем у его лица, — какой непослушный… Что-то внутри Сугуру сбилось с ритма, но победа была важнее. Это сплотило бы их как друзей — оба терпеть не могли проигрывать. Сугуру смотрел в нереальные, ярко-голубые глаза Годжо и не мог оторваться. Он, кажется, жульничал. Как он мог закрыть глаза — когда на него смотрели… вот так? Глаза Сатору, как озёра, тянули его, и Сугуру вспоминал его же, маленького — уже не ребёнка, но ещё тонкого, воздушного. Впервые он наткнулся на Сатору в переходе между зданиями младшей и средней школы. Тот стоял у ступенек, чуть в стороне от толпы. Форма сидела на нём глупо — будто он вырос, а её не успели подогнать. Пацанёнок. Короткие и белые вихры. Глянув прямо на Сугуру, он показал язык. Тот, ошалев, заехал мальцу по переносице. С тех пор Годжо носил там пластырь — обычно яркий, блестящий, как патч — воспоминание, привычку… и пластырь. Сугуру бил туда снова и снова… Потом были коридоры, уже в средней школе. Сатору всегда возникал — не приходил, а вдруг оказывался рядом, как призрак — в дверях, на лестнице, у окон. Шумный и живой. Смеялся громче всех, говорил быстрее, чем думал, и постоянно лез в чужое пространство. Сугуру это бесило. Очень. Были мелкие стычки. Не пропустил. Не уступил. Сказал лишнее. Сатору дразнил его — неумело, по-детски. Повторял интонации, кривил губы, копировал взгляд. Трепал волосы, делая себе чёлку. Сугуру злился. Ненавидел… всё же не Сатору, а то, что его невозможно было ненавидеть. Годжо — уже снова взрослый, но с по-мальчишески худой шеей — спросил: — Ты куда улетел? — Я здесь, — ответил он. Сатору улыбнулся — мягко, почти лениво. — Врёшь. Прошло ещё несколько секунд, и Сатору… моргнул. Очень быстро. — Ты проиграл. — Что?! Чёрт, — потерев щёку, он вдруг толкнул Сугуру в грудь. — Ты жульничал. — Что? — Легко тебе было… смотреть в мои потрясные глаза, — он забавно поиграл бровями, и Сугуру, уткнувшись ему в плечо, захохотал. Резко схватив Сатору за рукав, он дёрнул его на себя. Тот потерял равновесие — и, смеясь, уронил парня на себя. — Ты вообще не умеешь защищаться. — А ты нападаешь! — пожурил его Сатору. — На беззащитного меня… Он приложил руку ко лбу, жалея себя. Сугуру уронил его на спину и закутал в покрывало. — Да, — просто сказал он. — Что ж, — серьёзно сказал Сатору, что выглядело комично. — Лови. Он выкрутился, скользнул по матрасу и едва не упал с края — Сугуру успел поймать его за талию и подтянуть обратно. Слишком близко. Сатору упёрся ладонью ему в грудь. — Отпусти. — Нет. — Я сказал… Сугуру схватил вторую его руку. Быстро. И в следующий миг сел сверху, прижимая его к матрасу. Сатору замер. На долю секунды. Дёрнулся — больше по привычке, чем по-настоящему пытаясь вырваться. — Попался, — улыбнулся Сугуру. Он держал его крепко, но не грубо — запястья прижал к матрасу, коленом упёрся сбоку, чтобы Сатору не выкрутился. Тот тяжело дышал — от смеха, движения и внезапной остановки. — Это нечестно, — сказал он. — Почему? — Ты сильнее. Сатору снова дёрнулся, но уже слабее. — Не отпущу тебя, — вдруг выдохнул Сугуру. — Больше не отпущу, Сатору. Секунда. Две. — Не отпускай, — слабо, с затуманенными глазами пробормотал он. Сугуру чуть ослабил хватку, но не убрал руки. — Ну и что дальше, охотник? — тихо, вполголоса спросил Сатору. — Буду кормить тебя, пока блевать не захочется, — он гаденько улыбнулся. Годжо сдался, будто решил, что сопротивляться больше не имеет смысла. Возможно, от их возни он проголодался. Чуть сдвинув колено, чтобы не давить, Сугуру потянулся назад, ища пакет с едой. Они были близко. — Ты тяжёлый, — лениво подразнил Сатору. — Терпи. Сугуру достал денроки — маленькие шарики арахиса в хрустящей оболочке. Один, с сыром, он поднёс к губам Сатору. — Серьёзно? Тот приподнял брови.
 Когда он промолчал, Сатору открыл рот… и увидел, как Сугуру сам жуёт угощение. — Ты… От возмущения он охнул — и ему на язык лёг шарик. Сырный. Сатору закатил глаза. — Это вкусно, но подача… на троечку. — Ауч. Второй — с морским гребешком, чуть солоноватый — Сугуру заставил его ловить. Когда он поднёс один из шариков, то коснулся губ Сатору и его мокрого языка. Не отреагировал.
 Заранее знал, что ласковый, распластанный под ним Сатору, берущий еду у него с рук — будет приходить к нему во снах. Пакет сменился. Рисовые крекеры с перцем — тонкие, хрустящие, с острым запахом… — Осторожно, — сказал он. — Не надо со мной, как с ребёнком, — фыркнул Сатору. И обжёг язык. Годжо высунул его, будто это могло помочь, и смотрел на него с укором. — Воды? — Не заслужил. — Жестоко. Хитро хмыкнув, Сугуру вдруг потянулся к бутылке Pocari Sweat, открутил крышечку, сделал глоток и… нажав ему на подбородок, прислонил губы к его губам. Тёплая содовая потекла в рот, обволакивая язык и лаская припухшее, обожжённое горло. Мягкие губы Сугуру прижались ближе, язык тронул язык Сатору. Тот мягко застонал. По спине Сугуру забегали мурашки. — Ябай, — жалобно всхлипнул Сатору, когда парень оторвался от него. — Ну же, поцелуй меня… Следующее угощение — кислый мармелад — они разделили. Зажав конфету зубами, Сугуру потянулся к ярко-алым, блестящим от слюны губам. Сатору охнул от кислоты. Губы, искусанные и растрескавшиеся, щипали — в ранки забилась кислота. Дыхание его сбилось. — Сугуру, — требовательно выдохнул он. — Целуй меня каждый раз, когда даёшь конфеты, — он вдруг покраснел, — так вкуснее. Тот потряс жестяной банкой с монпансье, рот был занят шеей парня. Сатору застонал — и зажал себе рот. — Угадай вкус, — хрипло попросил Сугуру, протянув ему леденец. И поднял его голову, чтобы тот не поперхнулся. — Не буду. — Открой рот. Сатору сделал это почти сразу. И в этот момент их взгляды встретились. Нет, Сугуру его не отпустит. — Дюшес, — послушно сказал Годжо. — Груша. И облизал ярко-алые, как клубника, губы. Сугуру сглотнул и с силой его поцеловал. — Ты правда собираешься скормить мне всё? — жалобно спросил Сатору. Тот чуть склонил голову и положил руку ему на живот, надавил. — Сугуру! — ахнул парень и выгнулся. У того потемнело в глазах. Ближе к трём Сатору лежал на боку, лицом к нему, и гладил его лицо. Сугуру млел. — Что? — спросил он, когда парень убрал руку. — Ничего. Его пальцы скользнули по одеялу, робко сжали… замерли на полпути к его руке. Он смутился — это было видно. Сугуру, поняв, чего тот хочет, сам протянул руку и переплёл её с чужой. Оба замерли. Щёки Годжо потеплели. Сугуру ощутил, как у него внутри стало жарче. Они лежали молча — долго. Пока Сатору не лёг прямо на него. Горячая щека устроилась в ключице Сугуру, рука потянула за футболку на его груди. Годжо пах им. Тот дал ему свою растянутую футболку и шорты. — А ты лёгкий, — шепнул он. Сатору не ответил. Он положил ладонь ему на спину и медленно подвинул её выше, к плечам. К волосам. Белым. Мягким. Чуть тёплым. Годжо заурчал, напомнив котёнка, который когда-то у жил у Сугуру. Он погладил парня — осторожно, боясь нарушить их хрупкий уют. Волосы пружинили под рукой и распадались, ложась обратно. Сатору тихо засопел. Сугуру повторил движение — пальцы скользили по затылку, задерживаясь. Это был ритм. Настроение их отношений. — Не останавливайся, — пробормотал он тихо, не открывая глаз. Сугуру усмехнулся. — Спи. Лампа у стола погасла, и комната погрузилась во мрак, как в тёплую ванну.

✧

— Ирэссяимасэ! Кто-то толкнул дверь комбини, и в лицо ударило прохладой и запахом еды: сладковатым рисом, жареным маслом, кофе из автомата. Сугуру зашёл. Слева были полки с бэнто — коробками с рисом, рыбой, караагэ и маленькими наклейками со сроками. Рядом — онигири, треугольные, упакованные в хрустящую плёнку, с подписями: умэ, туна майо — любимые онигири томодачи Сатору Тогэ Инумаки — и саке. Дальше горячая витрина: короккэ, никуман, мясо и тесто. Он взял побольше короккэ, тройку никуман и ускорился. Встал у десертов. Дораяки с красной фасолью, мягкие. Пудинги в прозрачных стаканах, карамель с которых осела на дне. Дайфуку — белые, в крахмале, с начинкой внутри. Пальцы потянулись сами. Через пару минут — опустошив полприлавка — он уже шёл к кассе. — Эй. — Серьёзно? Кэнто стоял у выхода. Ю Хайбара жевал онигири и пытался кормить Сёко, у которой на завтрак, как в той шутке, были хлопья и сигареты. — Ты? — Хайбара моргнул, глядя на упаковки в его руках. — Это же… сладкое? Сугуру сжал пакет чуть сильнее. — И что? — Ты не ешь сладкое, — убеждённо сказал Нанами. Сёко наклонила голову. — А это и не для него. — Заткнись. — Нет, правда, — она улыбнулась. — Это даже не «я решил попробовать». Это «я купил весь прилавок для тебя, Сато…» Сугуру зажал ей рот. Дверь зазвенела — и «ирэссяимасэ» превратилось в тихое «аригато годзаимас». Они дразнили его всю поездку на автобусе, но он лишь улыбался. Сатору объестся — и будет страдать у него на руках.

✧

Тёплый, медовый свет окутал голову, как нимб. Сатору удобно лежал между ног своего парня, обняв себя за талию его коленями. — Итак, — начал тот, и младший, несмотря на нервозность, подался к нему, прося о ласке. — Наверное, нам стоит поговорить о… том, чего мы хотим. О границах, предпочтениях… — А надо? — румянец Сатору потемнел, как тростниковый сахар. — Может, просто… разберёмся по ходу? Сугуру тихонько хмыкнул. — Но в чём тогда интерес? — он наклонился к его уху. — Я хочу знать, что тебя зажигает. От одних слов о чём у тебя встаёт… — Воу-воу, — Годжо закрыл ухо ладонью. — Не шепчи мне на ухо, Сугуру… — Я начну, если это поможет, — он провёл ногтями по загривку парня. — Я хочу быть сверху. Хочу разобрать тебя, Сатору, и собрать заново. По-своему. Он кивнул, кажется, даже слишком быстро. — Да, кхм… хорошо. Сугуру рисовал на его затылке большим пальцем. Оказалось, под пышными прядями голова и виски Сатору были выбриты — в стиле андеркат. — Теперь самое интересное. Какие позы тебе нравятся? Что тебя возбуждает? Сатору уткнулся лицом в подушку. — Это так неловко, — пробормотал он. — Эй, — тихо позвал Сугуру, держа его подбородок двумя пальцами и встречая его взгляд. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, Сатору. Тебе нечего стесняться. Его глаза потемнели. — Ты хотел бы лечь на спину и раздвинуть для меня свои длинные ноги? Или встать на четвереньки, чтобы я взял тебя сзади? Годжо закрыл лицо, красное, как помидор. — Мне бы хотелось… сбоку, с тобой, обнимающим меня со спины. И лёжа тоже, чтобы я мог видеть тебя. Кажется, это… миссионерская? К тому же… на животе. Когда я думаю о том, как ты держишь мою голову, входя сзади, я схожу с ума… — он тихо рассмеялся, румянец уже дополз до его ушей. — Чёрт. Давай просто попробуем всё, а? Кто знает, может, я даже позволю тебе вылизать мой зад. Сугуру смеялся — и его бархатистый, мягкий смех щекотал Сатору. — Мне это нравится. Очень, — он наклонился. — Что насчет твоих чувствительных мест? Где тебе нравится, когда тебя трогают? — он ухмыльнулся. — Где ты хочешь мой рот?
 Он укусил мочку уху, и она стала ярко-малиновой. — Ай! — Сатору помедлил. — Моя шея… очень нежная. И мои бёдра. Особенно внутренняя сторона. Он заёрзал. — И… поясница? — Поясница? — Сугуру скользнул под его — свою, вытянутую и застиранную — футболку, проводя по его пояснице, чем заставил младшего вздрогнуть. — Задница, Сугуру! Задница. Почему ты такой вредный? — У меня, — проигнорировал его парень, — как ни странно, очень чувствительные уши, — он указал на проколы. — И… соски. А ещё губы. — Губы? — недоверчиво фыркнул Сатору и нарвался на поцелуй-укус. — У тебя есть фетиши? — Стал смелее, м? — он задумался. — Мне нравится… оставлять метки. Покусывать, ставить засосы. Заявлять… право на своего партнёра. По его лицу скользнула тень. В памяти всплыл Сатору, оттянувший ворот, чтобы показать ему горло — искусанное, помеченное Гето. — Как я понял… ты не против этого? — Да ты собственник? — Сатору хихикнул. Он пожал плечами. — Кусай, сколько вздумается. — Что насчёт тебя? — Мне… нравится, когда меня хвалят. Чёрт, я как собака, — он качнул головой. — Глупо это проговаривать. — Совсем не глупо, — заверил его Сугуру. — А что для тебя исключено? Чего совсем не хочешь? Сатору задумался. — Боли. И… унижений. — Понял, — серьёзно сказал Сугуру. — Я тоже. — Говоря про фетиши, — Сатору почесал затылок, — стыдно это признавать, но… у меня, кажется, есть пунктик на размер. Брови Сугуру поднялись. — Размер? — его рука скользнула выше по бедру. — Знаешь, — лицо Годжо покраснело. — Чем больше, тем лучше. Мысль о том, чтобы быть до отказа заполненным… — О, — пробормотал Сугуру, — кажется, у меня есть для тебя хороший сюрприз. Он нежно сжал его бедро. — Что насчёт игрушек? Ты когда-нибудь думал об этом? — он шутя, сжал чужую ягодицу — у Сатору они были округлые, как сердце. — Хочешь, я вставлю в тебя вибратор и буду смотреть? — Я… думал об этом. — Какие игрушки тебя возбуждают? — М-м…небольшой вибратор? Чтобы чуть растянуть меня перед тобой… — Ох, — Сугуру уткнулся лбом в плечо своего кохая, сунув пальцы под пояс его шорт. — Какой же ты… хорошенький. Глаза Сатору распахнулись. Он вспомнил Гето и от этого, почему-то, возбуждение стегнуло его с новой силой. — А как насчёт того, чтобы за тобой наблюдали? — Сугуру понизил голос. — Чтобы кто-то увидел тебя подо мной, измученным и прекрасным, умоляющим о большем… Сатору охнул. — Выдал себя с потрохами, сладкий, — хмыкнул Сугуру и тронул парня между ног — штаны в паху натянула эрекция, и Сатору, ахнув, выгнулся навстречу прикосновению. — Какие звуки ты будешь издавать, когда я буду внутри тебя? Будешь стонать для меня, м, Сатору-тян? Умолять? Шептать моё имя? — А…ага. — Я хочу слышать всё, — сказал Сугуру, погладив его член сквозь ткань. — Каждый вздох, каждый стон, каждую мольбу… Свободная рука рисовала узоры на животе мальчика — нежном, бархатистом и узком. У Сатору была талия, как у девочки. — И вкус… хочу знать, какой ты. Не только во рту, — он щёлкнул его по тазовой косточке. — Хочу попробовать твой пот, твою кожу, твои слёзы. Уткнуться лицом тебе между ног, пока ты не начнешь умолять меня… — Ябай, — ругнулся Сатору, — ты спятил… Сугуру тяжело дышал. — Я оставлю тебя в своей сперме, стекающей по бёдрам, и утром… — он потёрся о зад Сатору, обтянутый шортами, выдав свой стояк, — …утром я трахну тебя по собственной сперме. — Твою мать, — сквозь слёзы возбуждения усмехнулся Сатору. Словарный запас, сексуальные фантазии… что ещё у братьев было похожим? Сугуру — гадёныш — нежно поцеловал его в губы и встал с кровати. 
— Спасибо, что открылся мне. Это так много значит для меня… — Эй! Сатору остался сидеть, завёрнутый в одеяло, как обиженный медвежонок. — Трахаться-то будем? — Сначала я тебя накормлю, — Сугуру чмокнул его в нос. Ну вот. Ещё одно сходство. Сатору упал на кровать, прикусив уголок подушки.

✧

Шёл дождь. Куртки, смешные, как из видеоигры, промокли до нитки. Сатору отряхнулся, как пёс, забрызгав его. — Тише. В коридоре горел свет. Из кухни. Сугуру потянул его в тень лестницы. Они прижались к стене — и дыхание сбилось уже не от бега. Сатору положил голову ему на плечо. — Боишься? — Нет, — тихо ответил Сугуру. Сатору залез в кровать, и он обнял его со спины. Они лежали — клубком. Прижавшись грудью, Сугуру переплёл их ноги. Ступни Сатору были холодными, как лёд. — Замёрз? — М-м, — мыкнул тот, прижавшись ближе. Обняв его за талию и прижимая к себе, Сугуру вдруг медленно скользнул за пояс его шорт. Тот тяжело вздохнул и напрягся, прежде чем прижаться к его горячей груди. — Тшш, я с тобой, — шепнул Сугуру, его губы коснулись нежной кожи шеи. Он тронул местечко на его шее, солоноватое, с горечью духов. — Дай мне позаботиться о тебе. Он сжал полутвёрдый член Сатору, и от жара его руки тот тихо застонал, откинув голову ему на плечо. Сугуру двигал кольцом из пальцев, медленно и томно лаская от основания до головки. Ладонь намокла от лунно-белой смазки. — Такой мокрый, — охнул Сугуру. — Посмотри на себя, ты уже такой твёрдый… умница, Сатору. Тот всхлипнул. Приятные ощущения росли, как волна цунами, из щекотки глубоко в животе становясь природной катастрофой и заставляя поджиматься пальцы на ногах. Рука Сугуру была сильной и нежной, сводя его с ума. — Такой хороший, — хвалил Сугуру, лаская его в мучительно-медленном темпе. Он укусил Сатору, оставляя ярко-алый, как пятно крови, след на фарфоровой коже его плеча. Уткнулся губами. Всосал, сжимая кожу зубами. Сатору охнул, инстинктивно качнув бёдрами к ласкам Сугуру, стремясь к большему трению и большему удовольствию. — Терпи, детка, — послышался мягкий упрёк. — У нас вся ночь впереди, мой милый Сатору… Большой палец обвёл головку члена, ногтем вдоль щели. Сатору вскрикнул. Его руки сжались, костяшки побелели. Удовольствие было ошеломляющим, головокружительным, от него дыхание выбило из груди. — Вот так, — подбодрил его Сугуру, проводя губами по линии челюсти. — Отпусти. Не сдерживайся. Я хочу тебя услышать. Слёзы подкатили — наслаждение почти стало болью. Сугуру был неумолим, его ласка мучила. Вдруг скрип кровати и плаксивые, жалобные стоны Сатору прервал стук в дверь. — Сугуру? Всё в порядке? — раздался из коридора сонный голос. Это был Гето. Паника, холодная и резкая, пронзила Сатору. Его глаза широко открылись от страха, вздох застрял в горле. Рука Сугуру зажала ему рот, прежде чем он успел выдать своё присутствие. Однако другая рука не прекратила своих умелых, горячих движений по его члену. — Всё в порядке! — воскликнул Сугуру, его голос был удивительно ровным, хотя и немного грубым. Он прижался к уху Сатору, его дыхание было горячим и сбитым. — Просто… не могу уснуть. Иди обратно в постель. Похвала прозвучала у его уха: — Какой хороший мальчик, такой тихий для меня. Такой идеальный. Ни звука, Сатору. Можешь сделать это для меня? Сатору кивнул. Прижавшись к ладони Сугуру, он замычал в его ладонь. Тело дрожало от смеси страха и сильного, прожигающего удовольствия. Риск, близость Гето и ласка — стали ужасающим электрическим разрядом, пронзившим его пах. Пальцы Сугуру сжали головку, и зрение Сатору затуманилось. — Ты в порядке, чувак? Кровать ужасно скрипела, — продолжал говорить Гето. Челюсти Сугуру сжались. Он чувствовал сердцебиение Сатору — чувственное, бешеное — у себя на ладони. Мальчик был так близок… так прекрасен. Вид его, пойманного в ловушку и находящегося в его власти, ощущение его скользкого, тёплого члена — это было слишком. Сугуру охватила необузданная, первобытная потребность. С приглушенным стоном, замаскированным под кашель, Сугуру расположил свой ноющий член, скрытый шортами, в ложбинку между ягодицами Сатору, и резко толкнулся, потёрся о него. Это было взрывом. Тело Сатору напряглось — всхлип был подавлен Сугуру. Жадный, собственнический толчок в его ягодицы в сочетании с поглаживаниями члена и стыдом от разоблачения, стали его погибелью. Он был так близок, его тело было похоже на туго натянутую нить, готовую порваться. Оргазм пронзил его, как молния. Сугуру поддерживал его, руки были опорой в буре, губы нежно целовали шею и плечи. Сатору выгнул спину, изливаясь горячим, густым семенем в его руку и на свой живот. Удовольствие было ослепительным, абсолютным, и беззвучные слезы текли из уголков глаз, впитываясь в подушку. — Да, просто… растягиваюсь, — с трудом выдавил Сугуру, его тело напряглось. Он чувствовал разрядку Сатору, влажное тепло, сильную дрожь, сотрясавшую его тело. Это было самое горячее, что он когда-либо переживал. Сатору был самым горячим. — Сейчас ночь, — удивился Гето. В воздухе повисла тишина. — Уходи! — потребовал Сугуру. И когда звуки шагов отдалились, медленно убрал руку от его рта. Сатору жадно глотнул воздух, его тело обмякло и дрожало. Он крепче обнял мальчика, грубо притираясь к нему. Желая. Отпустив обмякший член Сатору, он поднёс свои пальцы к его губам. — Оближешь? Его руки коснулся мокрый, тёплый язык. 
Умопомрачительно. — Сладко… — хрипло шепнул Сатору, — хорошо, что я ем столько сладкого. — Мой хороший, — голос Сугуру дрожал от триумфа и ненасытного желания. Сатору издал тихий, любвеобильный звук и уткнулся лбом в чужую руку.

✧

Короткие кивки, деньги, оставленные без округлений… тихий шу-ух, с которым дверь в идзакаю впускала ночной воздух и посетителей. Скоро Гето пойдёт домой. Приглушённый свет, дым сигар, тихие разговоры… люди в нишах, которых не стоило запоминать. Он протирал поверхность — медленно, по кругу, пока лак не поймал его усталое отражение. Гето знал каждого, кто переступал порог. Не по именам — по манере сидеть, по тому, как они держали палочки. В нише у дальней стены сидели двое. Один ел быстро, не глядя на тарелку, второй почти не трогал еду. Наёмники. Это было видно по тому, как кобура оттопыривала их пояса. У окна — ещё пара. Мягкие слова, улыбки. Перед ними стояли тарелки с рыбой и бутылка сакэ — уже вторая. Контрабандисты. Гето мог сказать по перчаткам на их руках — будто всё могло быть уликой. Один мужчина потянулся к внутреннему карману. — Не советую сегодня… брать сладкое, — мягко улыбнулся Гето. И женщина накрыла руку мужчины. Тот кивнул. У стойки сидел офисный планктон — ровный костюм, уставший взгляд, пальцы, чуть дрожащие. Может, он бросил курить. Но на рукаве было пятно — слишком тёмное, чтобы быть кофе. Он не заказывал много. Пил. Медленно. А его пальцы на стакане были в бинтах. Гето поставил перед ним миску, и тот поднял глаза. — Я не заказывал. — Здесь это работает иначе. Человек, разжав кулаки, взял палочки. В глубине зала сидели трое. Моложе остальных. Громче. Смех — резкий, как осколки стекла, слова — ругань. Мелкие посредники. К ним Гето не подошёл — им осталось недолго. Деньги здесь не считали, оставляли — под блюдом, в складке салфетки. Под чашкой. Некоторые — за ужин, другие… Гето брал все. Звякнул колокольчик — и зашла девочка. Взглянув на её личико, лет шестнадцати, даже, может быть, пятнадцати, — маленькое, белокуренькое, но будто припухшее, Гето сжал зубы. Она не ела. Не пила. И её стали замечать. Он почувствовал себя милосердным. — Сегодня не твой день, — шепнул он и за локоть вывел девочку на улицу. Вызвал ей такси. Он не любил, когда у невинных душ отнимали крылья. Когда последний гость ушёл, Гето вытер руки, слушая потрескивание плиты. Убрать чашки с тонким налётом чая, тарелки с соусом — тёмными, будто от кисти, мазками — вытряхнуть пепельницу... Пожилой, в строгом костюме посетитель низко поклонился. — Давно живёте, — уважительно сказал он. Гето сухо улыбнулся. — Спасибо. Тот ушёл. Запахи ещё витали в воздухе — соя, жар, сладость мирина — но столы уже были столами, а чашки — чашками. Осталось лишь стереть остатки чужих сожалений со скатертей, собрать посуду… Гето снял фартук, погасил свет и вышел. Лишь один фонарь — над входом — горел всегда. Улица встретила его холодом. Небо стало серым, в облачной ряби. Токио лениво зевал, ворочаясь, как большое дитя. Ходили поезда — гул шёл через бетон, проходя сквозь ступени. Кто-то курил у автомата. Гето шёл спокойно. Он был самым опасным в этом районе. Мысль возникла, как растёт цветок — упорно пробила почву. Не о делах. О том, как в детстве они ели рамэн после школы, а голос мамы звучал в коридоре. Как пахли старые татами. Как по ночам Гето лез через окно, чтобы не будить брата, а Сугуру хохотал до слёз — над рожами, что он строил. Гето тряхнул головой. Тихая, непрошеная тоска текла по венам, двигалась с лёгкими. Осела горечью на языке. Она иногда приходила — под утро. Несложный мисо-суп, изрядно перчённый, плескался в термосе, пока он шёл по узкой тропинке в сторону квартиры. — Брат? — тихо позвал он, опустив ключи в миску. Был шанс, что Сугуру не спал. А Гето, как не стыдно было признать, хотелось прижать его к себе и зарыться носом в пахнущие орхидеей — с нотой мускуса — волосы. Зажать ему рот, чтобы не дразнил. И затянуть под одеяло, положив подбородок на макушку — горячего, сонного. И лежать так до утра. Но Сугуру не отозвался. Спал — или был занят? Оставив горшочек с супом на кухне, Гето прошел вглубь дома. И из спальни брата послышались неясные звуки — возня, звуки ударов… тихий, жалобный стон. Гето заглянул в приоткрытую дверь — и не успел ничего предпринять. Тело перестало слушаться. Сугуру и впрямь был занят — обнажённый, на смятой кровати. Это было как кино.
 Сначала Гето увидел ноги брата, согнутые в коленях, и лишь потом… Сатору-тяна, сидевшего верхом и плавно покачивающего бёдрами — его ягодицы были ярко-розовыми, будто от стеснения. Волосы, буйно отросшие за пару месяцев, молоком струились по шее. Запрокинув голову, Сатору достал до своих лопаток — узких, тронутых блеском — и сжал ноги Сугуру. Брат заметно вздрогнул, толкнулся навстречу. Его маленький любовник охнул. — Не так сильно, онии-сан, — обиженно шепнул он, сложив руки на обнажённой груди. И захлебнулся стоном. — Дамаре, Сатору, — взмолился Сугуру. — Не называй меня так… ты звал так… Его. Сатору звал онии-саном Гето. Мальчишеское тело Сатору двигалось. Бёдра поднимались и опускались, позволяя ему сесть на член Сугуру до конца. В комнате пахло сексом и потом, пьянящим, дурманящим ароматом распалённых мальчиков. Знакомый жар в паху. Член Гето ожил от этого необузданного, раскрепощенного зрелища. Сугуру толкнулся снова, и мальчик, жалобно заскулив — видимо, на этот раз крупный член вошёл слишком глубоко в этого неженку — склонился и укусил его за нос. Гето вздохнул. Больше ничего не скрывало руки его маленького Сугуру, трогавшие, щипавшие розоватые, как десерт, ягодицы его парня. Ничто не скрывало трогательную, нежную дырочку Сатору. Румянец хлынул от лица Гето по шее и груди, оседая в желудке тёплым бульоном. Ему следовало отвернуться, но всё, что он смог сделать — отступить на полшага. Сугуру поцеловал его и сам начал двигаться, медленно и размеренно, погружаясь до основания. — Да-а, — одобрил Сатору. И, заставив обомлеть, развёл свои ягодицы, открыв обзор — именно Гето, а не Сугуру — на цветочек, послушно впускавший в себя крупный — было, чем гордиться — член его брата. Смотреть было порочно и дурно, но его ноги будто приросли к полу. Гето был полон огня и страсти — и темпераментного, открытого, непоседливого Сатору хотелось так, что ногти утыкались в ладони. И по запястьям текла кровь. Он лишь сейчас понял, почему лицо Сугуру было таким сытым и умиротворённым в последние дни. Он трахал Сатору. Его Сатору. Гето не был вуайеристом, но телесное волнение вынудило его смотреть — перебирая, как бусины, его собственные мгновения с Сатору. Белокожий ангелок покорил их обоих. — Ты такой жадный, — рыкнул Сугуру, сжимая бёдра парня и направляя его. — Так глубоко засовываешь… посмотри-ка. Мальчик увидел ствол, неумолимо ходивший между его плотно сжатых половинок, и высоко застонал. Его голова безвольно упала. Он распадался на части, нервные окончания горели. Сатору хотел больше, сильнее, быстрее. Он был ненасытен. Морской прилив грозил утащить его на дно. — Сугуру… я не могу… я сейчас… — промычал он, обняв его за плечи. — Уже? — хмыкнул тот, глаза зловеще блестели. — Мы только начали. Тело Гето гудело. Он прижался лбом к прохладному дереву, звуки затихли, будто кровать с его братом и Сатору погрузилась на глубину. Даже под веками Гето видел лицо — слёзы, блестящие на его щеках и то, как тело выгнулось в мучительной дуге наслаждения. Другой образ, более мрачный, проступал сквозь реальность. Воспоминание. Это было несколько месяцев назад. Дешёвое пиво, что Сатору, пьяный и безрассудный, уговорил его купить после хорошего, дорогого алкоголя. Его уверенность притупилась, обтесалась, как камень, превращаясь в туманную, податливую жажду. Парень сидел на заднем крыльце — хотел взглянуть на звёзды. Будто в последний раз. В моменте Гето не задумался, чем для парня было их свидание, но сейчас… — Ты в порядке, пацан? — спросил он тогда, грубее, чем хотел. Голубые глаза остекленели. — Сугуру… ведёт себя как придурок, — сжался мальчик. Гето сел рядом, плечом к плечу, чтобы ощутить жар, исходивший от его тела. — Он не ценит то, что имеет… — шепнул он, как змей-искуситель. Фокус обострился. Гето чувствовал вкус языка Сатору — сладкий и солёный, как слёзы сквозь смех — когда целовал его. То, как мальчик прижался к нему, слишком пьяный, чтобы сопротивляться — а под футболкой было юное, обнажённое тело. На тесном заднем сиденье машины его действия были отнюдь не нежными. Он вспомнил, как стянул с Сатору джинсы, звук рвущейся ткани… резкий вздох мальчика, когда Гето сунул руку ему между ног, грубо сжав. Сатору вскрикнул — и Гето принял тот звук за страсть. — Тебе это нравится, не так ли? — рыкнул он ему в ухо, впиваясь в бёдра так сильно, что остались синяки. Он укусил бледную кожу плеча, оставив глубокий фиолетовый развод — кляксу на бумаге его невинности. А Сатору… просто терпел это. Отвернул голову, крепко зажмурив глаза, его тело обмякло и смирилось. Порыв жара, мощный, как тайфун, захлестнул Гето. Его член пульсировал с болезненной настойчивостью, и он, сдавшись, зашарил по поясу, дыхание сбилось. Он прислонился к двери, закрыв глаза, и утонул в токсичном воспоминании. Он обхватил рукой свою эрекцию, и в глазах мелькнул образ ещё более юного, уязвимого Сатору. Гето ласкал себя, грубо и мучительно, воспроизводя в сознании свою жестокость. Память о мучительных вздохах Сатору, его беззащитность — были ядом, которому он не мог сопротивляться. Он гнался за разрядкой, и слёзы Сатору сегодняшней ночи — мешались с опустошенным, пьяным мальчиком из прошлых месяцев. Гето издал тихий стон, откинув голову на дверь. И тут почувствовал. Сатору сладострастно вскрикнул, откинув слипшиеся локоны с лица, и встретился с ним взглядом. Этот взгляд… В нём была сила — огромная, как небо. Сама энергия. Могущество природы, будто Сатору был богом, способным погубить человечество. Воздух потрескивал от напряжения. Гето окунули в ледяную воду, и возбуждение исчезло, сменившись холодным, ползущим ужасом. Однако в глазах Сатору не было ярости. Скорее — покровительство. Нежное. Будто он увидел самую сложную, уродливую часть Гето — и счёл её ничтожной. Выбрал его простить. Помиловать. Гето отшатнулся, прижавшись к стене, но взгляд не оторвал, не посмел, а Сатору задержал дыхание, как перед погружением, и хищно облизнулся. — Онии-сан, — пропел он, и Гето смирился с тем, что его раскроют. — Хорошо проводишь время? Он открыл рот, но слов не вышло. Его опередил Сугуру. — Определённо. Улыбнувшись — это было слышно по голосу — его брат поцеловал беса в губы. Стыд опалил Гето, плеснул, и огонь омыл рёбра. Это было скверно и пошло — но ярко, чувственно. Уйти он так и не смог. Стоял с широко раскрытыми глазами и пылающим лицом. Ещё никому не удавалось его смутить. Весёлые, злорадно-задорные искорки в глазах окончательно превратили Сатору в духа-проказника, озорного тануки — енотовидную собаку, любящую выпить и пошутить. Кокетливо облизав алеющие губы, он подмигнул Гето. Обняв его брата за плечи, Сатору позволил насаживать себя, держа под бёдра. Не сводя с него игривого, шального — возбуждённого глубокой лаской, будто Сатору смотрел сквозь запотевшее стекло — взгляда, он облизал плечо и шею Сугуру, поиграл языком с красной мочкой его уха, вырвав тихий проникновенный стон, от которого возбуждение скрутило жгутом внутренности Гето, и приник к его губам страстным поцелуем. Чтобы он ничего не пропустил, Сатору потянул его за волосы, открывая вид на их переплетённые, толкающие друг друга языки. Член Гето стоял. Он, затаив дыхание, смотрел, как его брат овладевал белокурой бестией — как у Ницше — и вышивал заплаканное, с иголочками ресниц личико Сатору у себя на подкорке. Тот был белым огнём. Мужчина любовался гибким, как у русалки, телом. Отрок был красив во всём. Даже в, казалось бы, самом неприглядном месте — его член, более узкий, чем у Сугуру, был белым и ровным, будто выточенным из мрамора — с розовой, как конфета, головкой. Мальчик был эталоном. Во всём. Что ж, Гето тоже ненавидел бы его, учась с ним… или зажал бы парня в туалете. Сатору был могучим человеком с животной энергией и хищной сущностью. Неудивительно, что Сугуру в него, такого красивого и яркого, влюбился. Лучи из окна золотили его сияющую, как величественный снежный склон, спину — уже через пару лет она забугрится мышцами. Тело Сатору было идеальным сосудом для силы, которой обладала его душа. Вдруг Сугуру столкнул его с себя, и мальчик упал на живот. Его грубо, зверски ударили по ягодицам, и эхо разнеслось по комнате. — Ауч! — он оглянулся, — что ты… — Шлёпаю тебя, — выдохнул Сугуру. Он сжал горячие ягодицы и потёр половинки, размазывая вязкую смазку — и сперму с их предыдущего раунда — между ними, и снова шлёпнул парня, уже по другой ягодице, оставляя на бледной коже тонкую красную ладонь. — Обожаю твои ягодицы, — усмехнулся он. Сатору уткнулся в подушку. Он казался хрупким под коренастым Сугуру. Худенький. Сатору чуть прогнулся, и тонкие пальцы сжали подушку. Ягодицы — слишком мясистые, круглые для его худобы — выпятились. Вспышка боли рассеяла туман удовольствия, но вызвала новое, тёмное волнение. Сугуру широко, до боли развёл ягодицы, обнажив обиженно пульсировавшую дырочку, уже растянутую и скользкую от члена. Он сплюнул — и попал прямо внутрь. — Сугуру… — шепнул он. Размазав, тот прижал два пальца к члену и толкнул всё внутрь. — А-а! — закричал он, выгнувшись. Жжение было острым, болезненным — смешиваясь с удовольствием, чувство сбивало с толку. — Сугуру! Это слишком, — мальчик обиженно засопел, и Гето захотел уничтожить его. — Ты так дрожишь, — восхитился тот, проворачивая кисть, пока его член оставался глубоко внутри. Мальчик рванулся — и Сугуру сжал его шею. — Такой жадный… Слёзы текли по лицу. Сатору был так близок, так мучительно близок, но дополнительная боль и растяжение сдерживали его оргазм. Мучили. — Пожалуйста… пожалуйста, Сугуру… — он потянулся назад и коснулся его руки. — Мне… больно… Тот тут же вытянул пальцы и повернул его на спину, смягчившись при виде несчастного, заплаканного лица мальчика. — Хочешь смотреть на меня, детка? — спросил он, гладя его губы, налито-алые — между ними хотелось сунуть член, чтобы тот пососал его, как леденец. — Хочешь видеть меня, пока я тебя трахаю? Сатору закивал. Сугуру подхватил его под колени и согнул пополам, смяв ягодицы в руках. — М-м, — заныл Сатору — нежная плоть была искусана, исцарапана… Парень вошёл в него одним глубоким толчком — до конца — и задал жёсткий темп. Его бёдра, как отбойный молоток, вонзались в покрасневшие ляжки, а член — в местечко, от которого в глазах Сатору взрывались звёзды, загорались галактики… — Посмотри на меня, — приказал Сугуру хриплым голосом. — Я хочу, чтобы ты видел, кто тебя трахает. Гето чуть усмехнулся. Они во многом были похожи. Зрение Сатору затуманилось от слёз, но он сосредоточился на лице любовника, напряжённом и покрасневшем от возбуждения. — Вот так, — подбодрил его Сугуру, толчки становились всё более грубыми. — Кончи для меня… Сатору-тян. Оргазм пронзил его, и вскрик наслаждения наполнил комнату. Сугуру кончил следом, издав гортанный стон и изливаясь в него. Гето закрыл себе глаза рукой — его джинсы были мокрыми.

✧

— Я… покурить, — Сугуру указал себе за спину. Его Сатору чуть улыбнулся. — Классика. Только почисть потом зубы. Балкон у них был крошечным — не место, а уступ. Там, облокотившись на перила, стоял Гето. — Привет. Он повернул голову. — Привет, Сугуру. Бетон держал ночную прохладу, а воздух был ещё серый, непроснувшийся. Из квартиры тянуло рисом и лёгким флёром цветов. Гето, прикурив, дал ему сигарету. — Я его боюсь, — признался он. — Он… как тот котёнок, которого мы отдали… Сугуру принял сигарету. Пальцы брата были холодны, как лёд, и чуть дрожали. — Я боюсь, что он уйдёт. Сугуру свесился через перила — по улице, как букашки, шли редкие люди. Когда он повис чуть ниже, Гето поймал его за талию. — Сугуру… — Он… такой тёплый, — тот уложил голову на руки. — С ним мне кажется, что одиночества никогда не существовало. Щёлк — над зажигалкой вспыхнул огонёк. Жёлтый. Если бы брат сунул в рот вторую сигарету, Сугуру бы не обратил внимания. Он сделал первую затяжку. Глубокую. Дым вышел — и он закашлялся… облако растворилось в холодной заре. — Ты не делишься своими игрушками, — сказал Гето. — Я не хочу, чтобы ты сломал его. Как же легко Сатору занял дом, который был лишь их. — Я хочу этого, — признался Сугуру. — Скучаю по тебе. Он сделал ещё одну затяжку, и Гето, сжав его загривок, жадно поцеловал в губы. Близость, комфорт, безопасность — вот, что было нужно Сугуру после смерти родителей. И Гето… тоже жаждал тепла от родного человека. Он стал его защитником, но был раздавлен ответственностью. Истощён. Одинок. Стал тем, кто смотрел, как Сугуру раздевался перед душем, такой похожий на него. В их маленькой квартире стоял густой запах застоявшегося пива и скорби. Прошло три недели после похорон, череда чёрных костюмов и сочувственных шепотков… мир упал на плечи шестнадцатилетнего Гето. На изношенном диване сидел Сугуру — скуластый, в острых углах пацан, горе которого было огромным, как небо. — Сугу, — хрипло позвал он и дал брату бутылку дешёвого виски. Глаза Сугуру покраснели, под ними залегли синяки... — Не хочу. — Пей. Когда он усадил брата себе на колени, тишина в комнате в страхе замерла. Духи родителей плакали над ними. Обхватив горлышко бутылки, Сугуру опрокинул её. Поперхнулся. И Гето слизал алкоголь с его губ. Мир смягчился по краям, горе слилось в тупую, пульсирующую мигрень. Он уложил Сугуру на бок, лицом к стене, и тело вздрогнуло от рыданий. Те же тёмные волосы, лицо, отражавшее его отчаяние. Гето ощутил отвратительную потребность в том, чтобы перемахнуть пропасть, что открылась между ними, в ощущении чего-либо, кроме этой сокрушительной пустоты. — Сугу, — имя со вкусом пепла. — У нас есть только мы. Всхлип Сугуру. — Не надо… — Я знаю, — дыхание обожгло его затылок. — Но сейчас это… всё, что я могу. По телу Сугуру пробежала дрожь — сопротивление, шок и растерянность. Руки Гето двигались с отчаянной уверенностью, ведомые горем настолько глубоким, что оно превратилось в своего рода безумие. Он перевернул Сугуру на спину. Лицо было залито слезами, глаза широко раскрыты, губы молили его прекратить. — Пожалуйста, Гето, — прошептал Сугуру слабым, надломленным голосом. — Всё в порядке, — солгал тот, голос его дрожал. Он использовал свой вес, непоколебимый авторитет старшего брата. — Нам это нужно. Вспомнить, что мы всё ещё здесь. Они разделили неряшливый, отчаянный поцелуй — губ, зубов и алкоголя. Сугуру отчаянно и бесполезно толкал его в грудь, пока руки Гето шарили под его одеждой. Он шептал утешения, обещания, рождённые его собственным заблуждением. — Всё в порядке. Я с тобой… мы справимся. Вместе. Сугуру обмяк под ним. Слёзы текли из уголков его глаз, и, когда Гето вошёл в него, с губ сорвался надрывный крик. Инстинктивно он обхватил ногами его талию — не от страсти, а в отчаянной, беспомощной попытке ухватиться хоть за что-то в мире, который рухнул. Он обнял брата и больше не отпустил. В груди Гето — в последующие годы — расцвела свирепая, удушающая забота. Он следил за Сугуру почти с паранойей: за его друзьями, его настроением, тем, что он ел. Гето создал в своём брате хрупкое, сломленное существо, и теперь был его единственным жалким защитником. Он отнял невинность у родного брата — и вид юного, плачущего Сатору сводил его с ума. Он потушил сигарету о край перил. Жар рук, запах мокрого дерева, тихий голос, зовущий по имени… Гето сунул пачку под металлическую раму окна — там, в узкой щели, жила их заначка. Они не говорили об этом. Просто однажды сигареты там оказались, и каждую неделю кто-то менял их на новые. Ни «спасибо», ни «пожалуйста» — вот форма идеальных отношений. — Ты хочешь разделить его со мной, — сказал Гето. — Да. Сатору — живой и яркий, слишком лёгкий для их тяжести — развеял их тишину. — Ты знаешь, — спросил он тихо, — что делаешь? Сугуру потянул Гето за локоть. — Я хочу, чтобы ты имел его у меня на глазах. Каждое утро, день и вечер… — его уши алели, но он потянулся ближе — та жертвенность, за которую Гето ненавидел его. — Я хочу жить с вами, делить быт и доход. Сатору был точкой, где их психика что-то утратила — Гето понял это сразу. Тёплое. Безопасное. Родное. Ямочки на щеках Сугуру и бледные созвездия родинок на спине Гето. Сатору зевал, прикрывая рот ладонью — как ребёнок. — Тогда пойдём, — выдохнул Гето. — Я отымею… нашего мальчика у тебя на глазах.

✧

Его приход был бурей — льдинками в воздухе, дрожью — и разбудил Сатору металлическим звоном расстегивающегося ремня. Его глаза распахнулись. — Г-гето? — его замешательство сменилось ужасом, когда тот навис над ним. Толстый кожаный ремень свисал с его руки, как змея. — Не так я просил меня называть… Сатору прижался к изголовью, подняв подбородок. — Я… не могу, — он качнул головой. — Он… дорог мне, онии-сан… Улыбка Гето стала нежной. — Я даже не уверен, кому из нас ты изменил, Сатору, — он потёр подбородок. — Что ж. Я накажу тебя сразу за нас обоих. Он схватил его за руку и грубо уложил на свои колени. На Сатору всё ещё было тряпьё его брата, и Гето стянул с него шорты, обнажая бледную задницу. — Вы же… — его губы дрогнули от стыда. — Не всерьёз? — Как же, — рыкнул Гето, крепко держа Сатору за поясницу, чтобы он не брыкнулся. Он связал запястья Сатору удавкой… и ударил его по ягодице открытой ладонью — резкий, обжигающий треск кожи о кожу, от которого Сатору вскрикнул, а его тело непроизвольно дёрнулось. Это был не шлепок — линия раскаленного добела огня. — Ты думал обо мне, пока был с моим братом? — спросил Гето, шлёпнув мальчика уже по другой ягодице. Ещё одна линия расцвела на белой коже. — Нет! Я… это не так, — всхлипнул Сатору. — Я думал о нём. Гето, недоверчиво хмыкнув, ударил его — ритмично и карающе. Звуки ударов о плоть были тугими, сочными. Он был поглощен чувством власти над худым, умолявшим его Сатору — полотна гневных алых полос. И тут, сквозь пелену чужого страха и унижения, Гето ощутил упругое, требовательное давление на бедро. Дыхание перехватило. Он посмотрел. Зажатый между животом Сатору и его коленями, тёплый член парня привстал. — Ну-ну, — медленная, хищная улыбка расплылась по лицу Гето. — Ты маленькая шлюшка, Сатору-кун… Мальчик спрятал лицо в ладонях. Боль была острой, но тёмный уголок его души возбуждался от унижения и грубой, собственнической силы. Ягодицы Сатору раскраснелись и пылали — алые, как ягодки. Гето дёрнул ремень, освобождая запястья. Когда он тронул эрекцию, бёдра мальчика выгнулись. Гето медленно, насухую гладил его, наслаждаясь дрожью юного, капризного тела — грубая, требовательная ласка была контрастом к уколу ремня. Первого и очень-очень сильного. Он шёл прямо на холмики ягодиц, не щадя, оставляя грозовые и тёмные, как пятна на барсе, гематомы на гладкой, как девственный снежный покров, коже. — Так тебе всё же нравятся грубости, — улыбнулся Гето, оглаживая горячее, как уголь, бедро. Сатору покачал головой. Но его член дёрнулся в руке — безмолвное, предательское признание. Гето низко рассмеялся. Сугуру бы прав — он любил ломать игрушки. Он в последний раз опустил ремень, нанеся обжигающий удар и сжал член, размазывая по головке Сатору мазь — чуть розовую. Она обжигала. Тот зарыдал, вырываясь — жжение в чувствительной точке было нестерпимым, будто кто-то царапал его душу. Острая, жгучая боль и грубое, настойчивое удовольствие сводили его с ума. Гето с удовольствием гладил явную, жестокую мозаику красных рубцов. — Сатору-тян… — сладко протянул он. — У нас есть предложение. В тот момент Сугуру, смущённый и до крайности возбуждённый, вошёл в спальню и сел на колени перед лицом Сатору. — Тшш, — успокоил он своего парня, — я с тобой, слышишь? Всё хорошо. Большая, мозолистая рука зажала Сатору рот. — Тшш, — передразнил его Гето, и мальчик прижался к сгибу его локтя. Мужчина начал с нежных поцелуев, лаская тонкую кожицу за ухом Сатору. Сугуру не отставал, скользя языком по его шее. Он почувствовал, как Сатору вздохнул, скинув напряжение. Тяжёлая рука медленно, кругами скользила по спине Сатору, изучая знакомый ландшафт мышц и костей. В объятиях братьев мальчик чувствовал себя как дома, которого у него не было. Сатору позволил Гето обвести изгиб его ягодиц, уже нежно-розовых от предыдущих игривых шлепков. — Расслабься для меня, Сатору-тян, — попросил Гето, и его рука легла на бедро, разминая упругие мышцы, а большой палец погладил чувствительную кожу в месте соединения ноги и туловища. — Мой хороший… Сатору тихонько, ласково замурлыкал и прогнулся. — Хочешь знать правду? — шепнул Сугуру. Мальчик, открыв глаза-незабудки, вопросительно на него взглянул. — Знаешь, Тору, — начал Сугуру, проводя по руке Гето, кружившей по спине их маленького любовника, — он не всегда был таким… Гето рассмеялся — глубоким, рокочущим звуком. — Не слушай его. Сугуру фыркнул, подняв голову. Его тёмные, раскосые глаза блестели озорством. — В детстве он был назойливым ослом. В его лице мелькнуло что-то зрелое и сложное. — Знаешь… — он вздохнул, — родители умерли, Тору. Когда мне было шесть. Годжо замер. Он не сразу понял. Сугуру сказал это сухо, между делом — речь шла о чём-то уже давно пережитом. Лицо Сатору… почти не изменилось. Это выглядело как равнодушие. — Ясно, — сказал он. И тут же, поняв, что этого недостаточно, добавил: — Это… хреново. Братья переглянулись. Это уязвило, особенно — Сугуру. Гето отвёл взгляд, скрывая неловкость. — А твои родители не волнуются? Ты пропадаешь у нас уже несколько дней. Сатору моргнул. — О, — он моргнул. — У меня нет родителей. — Что? Сугуру коснулся его лица — осторожно прижал ладонь к щеке, проверяя, не ранил ли. — Прости, прости… я не знал… Сатору рассмеялся. — О, нет, — он качнул головой. — С ними всё в порядке. Просто они… не со мной. — Как это? — тихо спросил Гето. — Я живу в клане, — сказал он, будто это объясняло всё. — Так устроен холдинг Годжо. Он произнёс это спокойно, без пафоса. — Холдинг? — Да, — кивнул Сатору. — Это не семья. Несколько родов, очень старых, богатых. Очень… — он сделал паузу, — влиятельных. Формально — это «семья», но на деле — структура. — И ты там… — Наследник, — спокойно кивнул Сатору. Он, будто забыв, чем они занимались, положил голову на руки и стал качать ногами. — Подожди… — глаза Сугуру были широкими. — Ты серьёзно? — Ага. Так ты сказал… тебе было шесть? А… — он вскинул голову, — тебе? — Шестнадцать. Гето говорил сжато, как полицейский отчёт. Сначала — про отца. На слове «избивал» Сатору, сжав зубы, посмотрел прямо ему в лицо. — Гето? — тот приподнял брови. — Ты покажешь мне свои шрамы? Тот, фыркнув, взъерошил ему волосы. Потом — про мать. Женщина с разбитыми руками работала в комбини — долгие смены, гул автоматов, запах разогретых бэнто и кофе. Для Сугуру магазинчик был вторым домом: там была мама. Они оба до сих пор заходили в комбини с нежностью — не за едой, а за ощущением: тихое «ирэссяимасэ» когда-то значило, «ещё чуть-чуть». Ещё чуть-чуть продержаться было можно. Одна отрада — обаачан. — Хорошая была? — спросил Сатору. — Очень. Братья прожили у бабушки четыре года, пока Гето не исполнилось двадцать. — Потом я взял его, — спокойно сказал он, — под опеку. Сатору вспомнил, как Гето смотрел на Сугуру — чуть внимательнее, чем родной человек. Как двигался, всегда зная, где тот был... — Ты… — он запнулся, — ты и сам был ребёнком. Это не вопрос, а обвинение. Не ему — миру. — Мне так жаль, — шепнул Сатору и, притянув к себе руку Гето, поцеловал её, и Сугуру увидел, как у брата расширились глаза, задрожали ресницы… — Ангел, — пробормотал он ему в макушку. — Ты, не зная ничего, уже одарил меня. В машине, когда Гето полез к нему в штаны. Он думал, Сатору ударит его — ведь он знал наверняка, что пацан был крепким. Смелым. И уважал себя. А Сатору лишь раздвинул ноги. И после, в спальне, не выругал его ко всем чертям, а попросил «нежнее, онии-сан». К Гето давно не были так добры. «Нежнее, онии-сан. Вы меня порвёте». — Поэтому ты такой, — тихо сказал Сатору. — Какой? — До смерти уставший. Гето отвернулся и скользнул по изгибу ягодиц Сатору, широко развёл их, чтобы взглянуть на нежно-розовое кольцо мышц, чуть набухшее. Это зрелище неизменно пробуждало в нём что-то глубокое и собственническое. — Так что там было… про осла? — спросил Сатору, криво улыбнувшись. — Расслабься, детка, — еле слышный голос скользнул по его коже. — Ну, — продолжил Сугуру, — он решил, что глава семьи. Начал пить, как наш папаша, и я молился… Сатору замер. — …чтобы не было диабета. «Слава богу, — подумал он. — Слава богу не бил». — Однажды ночью мы были очень… — он бросил взгляд на Гето, но тот лишь слабо улыбнулся, прежде чем сплюнуть между ягодиц Сатору, — очень пьяны. Просто... тонули. И он зашёл ко мне в комнату. — Я был в полном беспорядке, а он… — Сугуру без просьбы наклонился, и брат зарылся ему в волосы, — был так похож на меня. Я хотел убить эту ужасную тишину. — И к тебе пришла одна глупая, эгоистичная идея… — Глупая — это мягко сказано, — помрачнел Гето. — Я так устал быть один. — Эй. Это я позволил меня трахнуть. Сатору замер. Он не мог услышать это правильно. Перед глазами всплыл сон, что снился ему, пока Гето не зашёл в спальню. В нём Сатору проснулся ночью, и не обнаружил Сугуру в постели рядом. Он услышал скрип. Татами были прохладными под его босыми ногами, пока он шёл к спальне Гето. Хрип. Тихий, прерывистый стон. Это был голос Сугуру. Желудок Сатору сжался, и он заглянул в щель, сердце его бешено колотилось. Та картина была настолько злой, в корне извращённой, и мозг отказался её обрабатывать. Сугуру стоял на четвереньках — и сзади в него жестоко, размеренно толкался Гето. Не друг. Не незнакомец. Брат. Тошнотворная волна прокатилась по горлу, омыла желудок… это было мерзко. Сознание сыграло с ним злую шутку. И здесь, в его сне, братья переходили черту, ломали священную границу. Он ощутил себя преданным… Гето толкал свой член в младшего брата. Стоны Сугуру эхом отдавались в его голове, как сквернословие. Он должен был бежать. Кричать. Ворваться и положить конец этой извращенной сцене. Но он застыл. Мышцы широкой, сужающейся к пояснице спины Гето напрягались при каждом его толчке, а его большая — здоровенная — рука сжимала бедро Сугуру до всхлипов. До алого, как кровь, пятна. Тёмные локоны коснулись других, столь же тёмных. Гето, как оживлённый Нарцисс, имел самого себя. «Только вот… член старшего — больше». Это было ядовитое наблюдение. Сатору сам видел член Гето, чувствовал его жестокие размеры. Теперь он наблюдал, как он исчезает внутри Сугуру, растягивая его с властной, абсолютной силой. Мальчик, который был так нежен с ним, хныкал под старшим братом. Горячий, стыдный ток возбуждения пронзил пах Сатору, и его колени подкосились. Нет. Нет, нет, нет. Его разум содрогнулся от ужаса. Это было самым мерзким, что он когда-либо видел. Как он, Сатору, мог возбудиться, глядя на это? Самоненависть горчила на языке, физической болью отдавалась в низу живота, скрученного яростной похотью. Губы Гето коснулись уха Сугуру, и от его шёпота тот застонал. Это был их тайный язык, выкованный задолго до того, как Сатору появился в их жизни. Отвращение было холодным комком в желудке, а вожделение — жадным, всепоглощающим пламенем, кормящимся запретной природой этого акта. Инцест. Необузданная, первобытная динамика. Всё это было токсичным коктейлем, которого тело жаждало, а разум — отвергал. — Сатору? Оба брата смотрели на него робко, обеспокоенно. — Как ты? Он лежал, закрыв лицо ладонями. Пальцы Гето выводили круги у его сжатого входа, лёгкие, как перышко. С губ Сатору сорвался тихий вздох. — Я… знаю, что это…. неправильно, — шепнул он, — но… Твёрдый, как выточенный в продолговатую форму камень, член говорил за него. — Мне это нравится. Братья вздохнули с облегчением. — Радуйтесь, — сказал Сатору, — среди миллиона нормальных людей я… один на миллион. Сугуру рассмеялся. — Повезло. Парень расслаблялся, а Гето с обожанием слушал мягкие, ободряющие звуки, что он издавал. — А это? — спросил он хриплым голосом. — Это тебе нравится? Сатору закивал. Его бёдра пружинкой толкнулись назад, ища большего контакта. — Легче или сильнее? — Сильнее, — выдохнул Сатору, его голос был полон желания. — Что было потом? — Да, пожалуй, это — единственный правильный способ провести этот разговор… что ж… после, — сказал Гето, — я был в ужасе. А ещё я боялся, что его увлечёт кто-то другой. Он вжался лицом между лопаток Сатору. — Я стал как бешеный сторожевой пёс, — губы были тёплыми, гладкими. — Я был измотан, но не мог не думать «он кончил подо мной». Он был ребёнком, которого я сломал. Сугуру поцеловал Гето в щёку. — Ну как? Достаточно... остро для тебя? Он сильнее надавил на дырочку, и Сатору ахнул. — Да. Это… Между ягодиц полился прохладный лубрикант. Казалось, от кожи нежными, пузатыми кольцами шёл пар. Гето вставил сразу два пальца. — Куда?! После первой ночи не жалеешь своего Сатору-тяна, м-м? Тело на мгновение напряглось, а затем растворилось в этом ощущении. Гето вставил третий палец — до сустава. Мягкие, послушные стенки сжимались и трепетали вокруг его пальца. В их первую ночь Сатору схитрил — всё же отымел себя пальцами в душе. Он начал двигать рукой, медленно и размеренно, взад-вперёд, отчего Сатору извивался у него на коленях, а когда он слегка согнул палец, ища то самое особое место глубоко внутри — вскрикнул, выгнув спину и вцепившись в его колени. — Ненавижу тебя, — застонал мальчик. — Ненавижу, Гето… — Прямо здесь, — выдохнул он хриплым голосом. — Понял. Продолжаю. Торжествующе изогнув губы, он добавил указательный палец, нежно растягивая Сатору — узкого, за ночь стянувшегося, как девственная фиалочка — готовя его к большему. У Сатору в глазах мелькали звёзды. Гето сунул в раскрывшуюся дырку и мизинец с большим пальцем, трахая его почти кулаком. Возбуждение Сатору, его твёрдый, горячий член, прижалось к его бедру. И всё же тот жаловался, мяукал, умолял перестать… — Хочешь поиграть, Тору? — нежно спросил его Сугуру. Воздух в комнате был густым — вожделение, взмокшее тело Сатору, тяжёлые вздохи. Он лежал, вялый и хныкающий, на мощных бёдрах Гето. Беззащитный. Торс покоился на его коленях, а ноги свисали, оставляя его ягодицы приподнятыми и непристойно обнажёнными. Шорты исчезли, а футболка была задрана до плеч. Четыре длинных, мозолистых пальца ходили в дырочке Сатору, как деревянная палочка в маслобойке. Было больно, но хорошо. Сустав оказывал тупое, непреклонное давление на край ануса Сатору. Растяжение было жгучей, ноющей полнотой, граничащей с агонией. Он сжал кулаки, прижимаясь к ногам Гето, его дыхание прерывалось сдавленными, просящими рыданиями. — Посмотри, — низкий, собственнический голос Гето звучал как рычание. — В нём почти вся моя рука. Он гордо улыбнулся Сугуру. Тот фыркнул. — Такая жадная маленькая дырочка. Она создана для того, чтобы её растягивали, истязали… Он скрутил пальцы, вызвав у Сатору крик. — Ты возьмёшь всё… Сатору-тян. И будешь помнить об этом несколько дней. Его лицо — острая, аристократическая линия челюсти, высокие скулы, игриво вздёрнутый нос — внушало как восхищение, так и страх. Сугуру стирал слёзы, пока его брат беспощадно рвал парня. — Шшш, детка, всё в порядке, — улыбнулся он, и его голос был мягким, успокаивающим бальзамом. — У тебя всё так хорошо получается. Посмотри на меня. Сатору с трудом открыл глаза, и встретился с взглядом Сугуру — в его тёмных, в полумраке отливавших вишней глазах не было ни гнева, ни конфликта. Тихое, пугающее принятие. Это была их реальность. Вот, кем они были — и кем делали Сатору. — Он просто готовит тебя для меня, — продолжил он заговорщическим шёпотом. — Гето знает, что мне нравится. Знает, как сделать тебя идеальным для меня. Правда ведь, брат? Гето хмыкнул в ответ. Руку вошла глубже, костяшки грубо надавили на вход. — Я почти там. Чертовски туго. Как будто он пытается вытолкнуть меня, но его тело этого требует. Посмотри, как он сжимается. Рыдания сотрясли тело Сатору. Двойственность — жестокая растяжка сзади и нежный, любящий шёпот спереди — разрушала его… это был полный и тотальный срыв. — Пожалуйста, Сугуру, — взмолился он, голос был надломленным. — Пусть он остановится. Пальцы Сугуру замерли на щеках. Лицо на мгновение стало жёстким, в нём мелькнула та же тьма, что жила в его брате. — Остановится? Зачем нам останавливаться, когда ты так хорошо принимаешь его, м? — он щёлкнул его по носу, как дурашливого щенка. — Ты для этого создан, Сатору. Он вскрикнул. Слёзы полились из глаз ручьями. С последним, неумолимым толчком, самая широкая часть руки Гето пронзила Сатору, и он просунул руку внутрь, до запястья. Хриплый, гортанный звук чистой агонии и всепоглощающих ощущений заставил братьев переглянуться. Мальчик был идеален. Его тело выгнулось, как дуга, перед глазами всё помутнело. Он был пронзён, наполнен до глубины души, сосудом для разврата Гето. — Чёрт возьми, да, — простонал он, голос дрожал от триумфа. — Вот оно. До конца. Смотри, Сугуру, он проглотил всю мою руку. — Сутэки, сутэки, мой хороший, — похвалил его младший брат, более чуткий. Его губы коснулись лба Сатору — мокрого, как в горячке. — Понимаю, — шепнул Гето с мрачным благоговении. — Он идеален. Приподняв подбородок Сатору, он заставил его встретиться с ним взглядом — красные пятна на белой коже, красивое лицо залито слезами… — Теперь ты принадлежишь нам. Каждая твоя часть. Гето начал двигать рукой внутри мягкого, тёплого прохода, и он беззвучно открыл рот. Медленно. Трение посылало волны боли и ужасающего, глубинного удовольствия по телу Сатору. Он был в ловушке — между кулаком и лицом, между жестокостью и извращенной, собственнической любовью. Не человек. Ангел с резаными крыльями. Глядя в глаза Сугуру, он ясно понимал, что сбежать не удастся. Вдруг Гето рывком вытащил руку. Пока Сатору плакал, сотрясаясь, он подхватил его на руки и уложил на кровать — поперёк. Тёплые руки взяли мальчика под живот и поставили на четвереньки. Гето устроился между ног Сатору, его вес был тяжёлым и удушающим. Он сопротивлялся, его тело выгибалось, но он всё еще был слаб, движения были неуклюжими. Ягодицы — всё ещё скользкие и тёплые — оказались широко разведены. — Хорошо, — улыбнулся он. — Очень хорошо, Сатору-кун. Это избавит меня от хлопот. Спустив домашние штаны на бёдра, он мазнул рукой по члену и резко в него вонзился. — Ах! Кулак растянул его на славу, сделал свободным, широким… член вошёл. И всё же, когда Гето потянул его за волосы, запрокидывая голову, стало ясно — это было надругательство. Сатору выгнулся, показав гибкую, породистую шею и тугую осанку. — Весь твой, малыш, — хмыкнул Гето. — Спасибо, онии-сан, — сладко протянул Сугуру, упираясь коленями в кровать. Его пах оказался у носа Сатору. — Детка… Из уголков глаз текло. Горячо. Стыдно. Но слёзы разбудили тёмное возбуждение. Полная беспомощность, первобытная сила — это была формула, благодаря которой Сатору пал. — Маленький, — елейно позвал Сугуру, вновь, как в школе, дразня его. — Умеешь брать в рот? Тот, извернувшись, показал ему фак. — Ай-яй, — глубоко, низко произнёс мужчина и завёл его руки за спину. Припечатал — толчком до основания. Сатору казалось, он чувствовал огромный член Гето в животе. Его ягодицы были глубокого, яростно-алого оттенка, а следы от ремня пылали — бёдра ударялись о них при каждой фрикции. Запястья Сатору мужчина прижал к его пояснице. Языком он ласкал истерзанную, чувствительную кожу шеи и плеч. — Я всё же скажу это, — драматично произнёс Гето. — Он должен знать. Годжо напрягся. — Сатору-тян… твой зад похож на сердечко. Сугуру захохотал. Мальчик со стоном уткнулся лицом в кровать, и ягодицы стали лишь круглее. Гето, хмыкнув, наклонился и лизнул между них, по тёмной расселине. — А-ах, — с оттяжкой выдохнул Сатору, — что же ты… кхм… творишь? Язык нырнул внутрь, мокро исследуя отверстие, и мальчик всхлипнул от унижения. Когда он поднял голову, перед ним стоял Сугуру — голый, с твёрдым, торчащим в сторону его лица членом. — Открой рот… Сатору-тян, — мягко приказал он. — Я кое-чему тебя научу. — Не называй так, придумай что-то своё. Если будем в темноте, я могу ошиби… Головка уткнулась в висок. Сугуру, помогая себе рукой, потёрся о его гладкую щёку и губы в трещинках. Сатору испуганно распахнул глаза.
 — Сугуру, — по его щеке скатилась слеза. — Я не… умею. Рука запутавшись во вьющихся, ясно пахнущих земляникой волосах Сатору. Серебристые пряди, как нимб, были небесным явлением. — Я сказал, открой рот, — он потянул его челюсть и сунул свой член между губ. — Неужели не интересно, чему научил меня брат? — Мерзость, — хрипло выдохнул Сатору, прежде чем головка упёрлась в корень языка. Он подавился и, если бы не плакал, точно зарыдал бы сейчас. — Расслабь горло, — голос Сугуру стал серьёзным. — Дыши носом. Я попробую глубже, но если тебе не понравится, сразу выну. В голову Сатору не вовремя полезли шутки о случайных беременностях. Слюна копилась во рту, текла по губам и подбородку густыми струйками. Влажные, непристойные звуки — похотливой симфонией — оторвали Гето от его трапезы. Он присвистнул. — Просто дыши носом, Сато-чан. Вот и все. Не думай об этом, просто дыши. Он кивнул, смотря в лицо Сугуру, а не на член, подрагивающий у его носа. — Джентельмен, — ухмыльнулся тот. И охнул. Сатору взял в рот только головку — тяжёлую, круглую и солоноватую. Вобрав слишком много, он подавился слюной и закашлялся. — Эй, — голос смягчился, тёплая рука обняла челюсть. — Спокойно. Расслабь горло. Представь, что ты глотаешь. Он отпустил Сатору. — Язык плоский. — Хорошо… Гето-сэнсей, — он обворожительно улыбнулся. Сугуру замер и неожиданно покраснел до самых ушей. Сатору пару раз вдохнул, пока головка тёрлась о заднюю стенку горла. Тело паниковало, но он боролся, гулко сглатывая слюну, несмотря на вторжение. — Хороший мальчик, — похвалил Сугуру, удерживая его за затылок. — Расслабь горло. Челюсть начала болеть. Слюна текла из уголка рта, оставляя неловкую струйку на подбородке. Пульсация Сугуру на его языке — невероятное ощущение. Это были интимность и унижение. А сам Сатору казался эфемерным, вытканным из лунного света божеством. Его кожа была бледной, светящейся и настолько тонкой, что казалась шёлком. Этот андрогинный бог, обитавший в нетронутых рощах и не знавший тягот смертной жизни, сопя от удовольствия, посасывал член Сугуру. — Хорошо, — пробормотал он и вдруг застонал, запрокидывая голову, — я двинусь. Медленно. Просто постарайся… Он снова застонал. Держа его голову, он тихо покачивал бёдрами, крошечные толчки становились всё глубже и глубже. В первый раз, когда его член прошёл мимо рвотного рефлекса Сатору, тот задохнулся. Сугуру прикусил губу. — Ты… обожаю тебя таким, — вдруг признался он, давая ему прийти в себя. — Обожаю тебя любым. Гето молча, внимательно на него посмотрел. Это был грязный урок. Рвотные позывы, слюна, капающая на пол… Сугуру был терпеливым, но жёстким учителем и доводил его до предела, пока лёгкие не воспламенялись. Давал глотнуть воздуха. И всё повторялось. От звуков — мокрых, чавкающих — лицо горело от стыда. Наконец, после того, что казалось вечностью, бёдра Сугуру задвигались живее. — Вот так… чёрт, вот так… — застонал он, прижимая лицо Сатору к своему тазу. Он кончал ему в рот, и гладкие, ухоженные завитки волос щекотали Сатору нос. Дыхательные пути захлопнулись. Он не мог дышать, глотать, зрение сузилось. Когда паника начала охватывать его, Сугуру вытащил член. Крупный. Блестящий от его слюны. Сатору проводил его взглядом и рухнул на кровать, кашляя и задыхаясь, струйки спермы и слюны соединяли его губы с размягчающимся членом. Он дрожал и чувствовал себя униженным, горло болело и ныло. — Ты в порядке? — Сугуру наклонился к нему и приподнял лицо. — Дышать можешь? Он был взволнован. Щёки густо покраснели. Сатору, подняв веки, подумал, что это того стоило. — Погоди. Сугуру покраснел ещё сильнее. — Открой рот. Он подчинился — сперма Сугуру, покрывавшая его язык и зубы, была солёной. Губы коснулись его губ. Сатору растаял от нежности. А Сугуру, изогнув язык, собирал густое, жемчужное семя, стягивая его с щёк, дёсен и нёба. Поцелуй был неряшливым. Его не волновали слюна на их подбородках и мягкие, скользкие звуки, которые она издавала. Он сглотнул и поморщился. — Кажется, нужно урезать собу… Сатору ошеломлённо смотрел на развратного юношу перед собой. — Суки-на хито, — вдруг тихо произнёс Сугуру, откровенно любуясь им. Сатору замер. — Как… ты меня назвал? — хрипло спросил он. — Любимый, любимый мой, — повторил Сугуру, целуя его лицо: скулы, нос, губы и щёки. Отстранившись, он — сытый, растерявший всю важность — спросил: — Слишком рано? Сатору, от шока приоткрывший рот, кивнул. Было слишком рано. — Кто-то влюбился, — подразнил Гето. Увидев член Сатору, твёрдый и мокрый, он, ухмыльнулся, стянул с волос резинку и обвязал основание члена, туго затянув. — Ох… ч-что? — Не так быстро. Сугуру поцеловал парня, и тонкая нить слюны и спермы соединила их губы. — Он весь твой, — сказал он и сел на софу, прилаженную к кровати. Гето ему отсалютовал. — Я не игрушка… — обиженно застонал Сатору и утёр нос. Мужчина грубо взял его за волосы и уронил на спину, располагая худое, угловатое тело — сунул подушку под зад, поднимая его. — Сугуру-кун, — мурлыкнул он. — М? — Дай резинку. Сатору подумал о презервативе… но Сугуру, таким же, как и его брат, жестом распустил волосы. Взяв простую чёрную резинку, Гето связал руки мальчика над его головой. Они были тонкими — как ветви ивы. Кубики его торса венчала грудь — без изъянов, с розовыми бутонами сосков, тронутыми инеем в прохладном воздухе. Красный, воспалённый ожог был у паха — на мягкой коже внутренней стороны бедра. Рука Гето натянула эту нежную полоску, как петлю, прижимая колено Сатору к его груди. — В тебе горячее, чем в любой киске, — ехидно шепнул он. Гето смог войти глубже — и поза увеличила его член. Жжение в дырочке, глубокое давление, тупая боль… натиск мужчины был как пуховое одеяло. Жарким. Тяжёлым. Умопомрачительным. — Чувствуешь это? — рыкнул Гето, задавая медленный, глубокий ритм. — Я так глубоко в тебе… Он свёл его ноги вместе, пока ляжки не прижались друг к другу — и уложил их на плечо. Когда Гето скользнул внутрь, Сатору заорал. Член был столь глубоко, что, казалось, просочился в живот. — Больно, мне б-больно, Гето-сан. Он с мольбой кинул взгляд на мужчину, и тот увидел его глаза, сиявшие, как сапфиры. Румянец на фарфоровой коже. Член мальчика был как символ Вакха, бога экстаза. Тело Сатору было сосудом для первобытных, земных удовольствий. Он был Дионисом, несущим в себе сладость и забытье, лесной дух, нимфа — молодой и трогательно уязвимый. — Ого, — запоздало удивился Гето, замедляясь. — Так уважительно… я похож на сэнсея? Тот мотнул головой, но он уже вытащил член — и с оттяжкой шлёпнул прямо между ягодиц, по дырочке. Тот обиженно заскулил. Мужчина вдруг встал и с лёгкостью поднял Сатору на ноги, обняв за талию. Тот покачнулся — колени у него ослабли и дрожали. — Нагнись для меня, солнышко, — шепнул от ему на ухо, надавливая на спину. Сатору, удивившись, покорно наклонился, сгибаясь, как один из томов Гето… и уложил ладони на пол. Мужчина вздохнул. Сугуру — тоже. — Какой… гибкий, — обомлел мальчик, во все глаза глядя на своего кохая. Тело приняло позу с ленивой грацией. Сатору не вспотел. В клане его изнуряли самым разным: борьбой, каллиграфией, этикетом… Когда он, не дожидаясь просьбы, раздвинул свои ягодицы для лучшего доступа, Гето прикусил нижнюю губу. — М-м… знаете, что это за поза? — спросил он, коленом разводя ноги Сатору шире. — Собачка стоя. Проведя скользкой, маслянистой от смазки рукой по ложбинке, он надавил на анус — сразу несколькими пальцами. Тремя или четырьмя. Рука легко скользнула в дырочку. Сатору, охнув, прогнулся в спине. Сугуру смотрел на него — прекрасного и пластичного, как гимнаста. Гето вошёл глубже и задал медленный, текучий ритм, мягко шлёпая ноющий зад Сатору. — Давай, прими это, малышка, — шептал он. — Такой узкий, такой хорошенький… Когда он сорвал резинку, Сатору не продержался ни мгновения. Оргазм был сокрушительным аккордом в этой симфонии наслаждения, звучавшей часами. Он налетел, как товарный поезд. Родившись у позвоночника, искра пронеслась по всему телу. Мир растворился. Лица братьев, текстура простыней, запах пота и вожделения — всё исчезло, взорвавшись под веками. Спина Годжо выгнулась в радугу, когда волна экстаза захлестнула его. Он кончил молча — с бешеным, отчаянным стуком его сердца и жгучей болью в лёгких. Рождаясь заново.

✧

Парни — свернувшись в довольный, сопящий клубок, как два кота — лежали в сонном блаженстве. Голова Сатору покоилась на груди Сугуру. Гето прислонился к косяку. На его губах играла лёгкая, искренняя улыбка — вид таких тихих и переплетённых мальчиков был бальзамом на его сердце. Он кашлянул, и две пары глаз обратились к нему. — Пошлите, — сказал он без обычной резкости. — Пора есть. Сугуру застонал, но встал, поцеловав Сатору в лоб. Тот тихонько, капризно заныл: — Сугу-уру… не хочу двигаться. — О, — усмехнулся Гето. — Как жаль, что мне пофиг. Он с удивительной нежностью поднял Сатору под руки, помогая встать, и подтолкнул обоих к кухне. — Пошли, пошли. Уже там Гето широко зевнул, хрустнув челюстью. — У меня болит спина, — пожаловался Сатору, голос был хриплым. — А задницу будто использовали как боксёрскую грушу. Он подошёл сзади к Сугуру и, с озорным блеском в глазах, начал неуклюже заплетать тёмные волосы в одну неровную косичку. Тот не остановил его, лишь откинул голову на спинку стула. — Ты… так плох. — А-а, — возразил парень. — Я лучший во всём, что делаю. Футболка одного из братьев, мягкая и поношенная, висела на худощавой фигуре, спускаясь до колен. Сатору был милым. Когда он потянулся за тремя тарелками, Гето подошёл сзади и обнял его за талию, потянул. Уткнулся лицом в изгиб шеи. — Хорошо пахнешь, — пробормотал он, вдыхая терпкий, родной аромат его кожи. — Зачем ты сделал это? — вдруг спросил Сугуру. — Зачем… взял Сатору, если знал, что я… Гето ласково на него посмотрел. — Я хотел показать тебе, Сугуру-кун, что мальчик не рассыпется под твоими руками, — в его глазах появилось что-то серьёзное, доброе. — Он не изменится. Не обозлится. Он… Мужчина взглянул на Сатору. Его волосы пахли шампунем с амброй и табаком. — Может стать твоим. Он подмигнул брату. — Я не игрушка, онии-сан, — Сатору, сложив руки на груди, пнул Гето. Тот охнул. И, рывком обняв мальчика за поясницу, сел на стул, устроив его на коленях. — Я… — брови Сатору упали. — Я… правда нравлюсь вам? — он шепнул этот вопрос, как слух. В глаза Сугуру бросились щёки, румяные, как лепестки вишни, волосы в беспорядке, худая талия — которую Гето подвёл рукой… он, отвернув лицо, кивнул. — Мгм. — Правда? — Сатору обернулся к Гето. — Шутишь, акачан? — тихо, ласково спросил тот. Мальчик кокетливо хлопнул ресницами, а уже через секунду мял две ладони. — Онии-сан, — выдохнул Годжо, — онии-тян… — Да? — в один голос спросили братья.
 — У меня… — он рисовал круги на ладонях, — появилась плохая идея. Когда Сугуру робко сжал его руку, статическое электричество послало разряды прямо к одухотворённому сердцу Сатору. — Может… — мальчик задохнулся, — мы… Сняв его с колен брата, Сугуру обнял его. — М-мм! Наверное, с Сатору что-то было не так, раз в кольце рук он растёкся безвольной, жадной до ласки лужицей, едва не упав на колени. Руки Гето подхватили его за талию с другой стороны. — Я… предлагаю что-то противное? — спросил Сатору, жарко дыша в высунувшуюся из-под ворота ключицу. — Веду себя, как потаскуха, м? Его голос дрогнул. — Сатору! — парень обвёл его грудь, и Гето зеркально повторил жест на его лопатках. Сугуру сжал его ноющий затылок, приглаживая ворох мыслей, и тот начал таять, как воск… — Нет, — твёрдо сказал Гето. — Не как потаскуха.

✧

В Сибуе было шумно. Весна ярко, почти яростно раскрасила серый городской пейзаж. Аромат цветов мешался с духом якитори от уличного торговца. Гул поездов, японская поп-музыки, болтовня тысяч людей… Сатору сидел на ступенях школы. Поясница болела тупой, навязчивой болью, напоминая о ночах, проведенных с братьями — зато сытое, урчащее удовлетворение засело в костях. Сатору смотрел на своих томодачи, кричавших от предвкушения двух недель свободы, когда чья-то рука легла ему на голову. Он вздрогнул — условный рефлекс. Но удара не было. Пальцы запутались в его белых волосах, нежно взъерошивая их — жест настолько нежный, что заныло сердце. — Пошли, — тихо сказал Сугуру. Он потянул его за локоть. Элегантный чёрный Ниссан — зверь, чужой среди рядов компактных кей-каров и велосипедов — плавно остановился у обочины, его полированный хром блестел в послеполуденном солнце. Гето, выйдя, махнул им сигаретой. Сугуру и Сатору остановились на краю тротуара и помахали — Юджи яростно махал в ответ, Мегуми желал Сатору «потеряться», чтобы ему не пришлось больше о нём заботиться, Нобара утирала слёзы, Сёко — укусившая Сугуру за нос, когда он рассказал ей о своей маленькой победе — флегматично показала им два пальца на прощание. Юу и Нанами, наверное, опять обжимались где-нибудь во внутреннем дворе. Они запрыгнули в тачку. Школа, розовые лепестки сакуры — всё это отступило на задний план. Две недели втроём — вот, что их ожидало. Лепестки вишен падали мягким розовым снегом на тротуары… Первая любовь Сатору Годжо была огнём адзисай в зелёных кустах, блеклым гребнем горы Фудзи в ясном небе и изнуряющей жарой. Гето курил.