Catharsis

Семеро парней только что сошли со сцены, где творилось нечто за гранью. Свет, камеры, фанатки, рыдающие в первых рядах. Гормоны всё ещё кипели — смесь адреналина, эйфории и той странной, опустошающей грусти, которая накрывает сразу после «спасибо за сегодня». Гул в ушах никак не хотел стихать, рев многотысячной толпы намертво впечатался в барабанные перепонки. За четыре года молчания организм отвык от такой дозы адреналина. Четыре года — вечность в мире, где группы распадаются быстрее, чем успеваешь выучить их имена. В гримерку, как ураган, ворвались менеджеры и визажисты. Стаскивали сценические костюмы, подавали полотенца, телефоны с десятком пропущенных. Но кое-кто почти не собирался задерживаться. — Мы в клуб, — бросил Намджун. — Там зарезервирован вип-рум. Машины уже вызвали. Ребята, вы с нами? Рэп-лайн обсуждал это еще до начала концерта, так что Юнги и Хосок шли автоматом. Тэхен, Джин и Чимин тоже оказались в настроении отметить первый выход на сцену. Пока все быстро меняли костюмы на более комфортную одежду, Чонгук сидел на диване, тупо уставившись в свои ботинки. Его слегка от потряхивало, кажется, от переизбытка всего. — Я не могу, — тихо сказал он. — Меня ноги не держат. И голова... там было слишком громко. Чимин присел на корточки перед Чонгуком, положив руку на колено. Еще до концерта с парнем все было в абсолютном порядке, и видеть их «золотого» младшего в таком пришибленном состоянии было довольно необычно. — Я доеду с тобой до отеля, хочешь? Чон сместил фокус на чужую руку на своей ноге и устало выдохнул. — Нет, хён. Все в порядке, тебе лучше поехать с остальными, — он мягко убрал ладонь старшего и встал, чтобы немного отойти в сторону и тоже начать переодеваться. Чимин недолго с сомнением смотрел на него, а потом чуть развернулся к Намджуну. — Я поеду с Чонгуком, а то, если честно, тоже голова трещит, — он поднялся с колен и поспешил одеваться. У Намджуна с ними каждый день как «судный», так что он просто махнул рукой и вышел за дверь вместе с Хосоком. Чимин о чем-то смеялся вместе с Тэхеном и Джином, пока натягивал свое любимое худи, а потом вместе с остальными пошел к дверям, бросив Чонгуку, что будет ждать его в машине. И они вышли. Сначала в коридор, потом — в ночь. Туда, где их ждал подземный паркинг, чёрные внедорожники с тонировкой и шампанское по десять тысяч за глоток. Туда, где можно на пару часов забыть, что ты — это «ты», а не просто парень за тридцать с больной спиной. К тому моменту как Чонгук наконец спустился, два внедорожника уже покинули парковку. Остался лишь один, тот, что должен был отвезти в отель, тот, в котором его ждал Чимин. Казалось, что блондин уже отключился, откинувшись на спинку заднего сиденья в своем темно-сером худи с капюшоном. Он даже не открыл глаз, когда Чонгук сел в машину. Они ехали в полнейшей тишине. В окне мелькали огни ночного города, расплываясь в размытые полосы; фары встречных машин на мгновение озаряли лица бледным светом и тут же гасли вдали. Водитель молча вёл машину, изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида. Чонгук просто закрыл глаза и позволил себе немного выдохнуть: концерт ведь удался. Где-то в кармане вибрировал телефон, но ему было все равно. А сердце совершенно не желало успокаиваться. *** Только когда их провели через служебный вход к лифту и они вошли внутрь, чтобы подняться на самый верх, Чимин наконец прерывает молчание. — Почему ты не захотел идти с остальными? Ты же любишь клубы, — он стоит сбоку, засунув руки в карманы и заглядывает Чонгуку в лицо, пытаясь рассмотреть там ответы на свои вопросы. Чонгук молчит, лишь неуверенно пожимает плечами, не сводя взгляда с закрытых дверей лифта. У него совершенно нет желания отвечать. Какой смысл, если то, что его беспокоит слишком, чтобы быть высказанным. Что впервые за много лет, стоя на этой сцене, он ясно понял одну вещь: аплодисменты ста тысяч человек — это действительно потрясающе волнительно и громко, но это не то, ради чего он просыпается по утрам. Сегодня, когда Чимин во время финала повернулся к нему и... не в камеру, не фанаткам, а именно ему, Чонгуку, улыбнулся... мир сложился в одну точку. Не в первый раз, так же, возможно, как и тысячи раз до этого, но сегодня почему-то особенно болезненно. Что-то треснуло внутри с такой силой, что теперь Чонгук чувствует себя совершенно опустошенно. Чимин отворачивается к дверям, понимая, что скорее всего, Чонгуку нужно немного времени. Очевидно внутри хорошенькой чоновской головы происходило какое-то побоище, а Чимин всегда подмечает такие моменты. Стоит лишь немного подождать, когда временные ограничения на раздел внутренних переживаний слетят. Чонгук никогда не умел хранить от него никаких секретов. — Я оказывается так устал, — протягивает Чимин, шагая из лифта по коридору в сторону номера с цифрой тысяча сто пядьтесят. — Давай закажем еду и просто что-нибудь посмотрим. Ладно? — он останавливается у дверей, ожидая, пока Чон приложит карточку к электронному замку. У каждого был свой номер, но Чимин совершенно точно не собирался оставлять младшего одного. Чон медленно кивает, соглашаясь с предложением (хотя едва ли его слышал), и открывает номер, пропуская Пака вперед. Закрывает за собой дверь, и замирает, смотря как старший смешно едва не заваливается, пытаясь снять с себя ботинки. Когда же Чимин наконец справляется с обувью, то понимает, что в номере все еще горит только тусклая лента аварийного освещения под потолком входной двери. — Чонгук, не хочешь включить нормальный свет? — он смотрит на карту-ключ в чужих руках и ждет, когда младший наконец удосужится вставить ее в слот на стене. Но ничего не происходит. Чонгук только молча смотрит на него, и, кажется, не собирается даже шевелиться. Лицо Чонгука кажется бледным, подростковым, даже без отсутствия яркого света и несмотря на боевой хайлайтер, который до сих пор не стёрся на скулах. Чимину очень хочется его обнять, но он просто ждет. Спустя несколько секунд молчания все же позволяет себе взволновано спросить: — Что с тобой сегодня? И Чонгук наконец отмирает. — Я больше не могу это выносить, — он говорит еле слышно, будто и вовсе не хочет, чтобы его кто-то услышал. — Не могу выносить... тебя. Тишина становится оглушающей. Но совсем недолгой, Чимин успевает только подумать что-то из разряда "что ты несешь?", как Чонгук продолжает прибивать его словами к полу. — Твое лицо, твой голос, твое тело, твой... запах, — голос Чонгука срывается, он продолжает шептать как в бреду, и выглядит так, будто сейчас или ударит, или расплачется. — Не могу, я больше не... могу, — он поднимает руку, проводит по лицу, будто стирая невидимую паутину. Его пальцы дрожат. В груди что‑то рвется наружу — то ли крик, то ли еще большее признание. Он упорно смотрит в пол, словно там, в трещинах дорогого паркета, есть ответ на вопрос, как выразить то, что буквально разрывает его изнутри. Или как затолкать свои слова обратно... Он выглядит разбитым, и Чимин совершенно не понимает, как его склеить. Все это не укладывается в голове, не выстраивается в картинку. Что он больше не может выносить?.. — Чонгуки, я чем-то обидел тебя? — понимает, что звучит глупо, но он не может не сказать ничего. В его голосе смешались растерянность, вина и искреннее желание всё исправить. Чон в бессилии стонет, ударяясь затылком о дверь. Чимин должен сам все понять, и в то же время — не понять ничего. Ни чувств, ни жестов, ни взглядов. Чимин — табу. Его сокровище, его погибель. Его первая, единственная и последняя... Адреналин, сцена и этот драйв вытащили наружу то, что Чон с таким усилием закапывал. Чимин улыбался — искренне, ярко, заставляя сердца замирать. Движения были лёгкими, естественными, а голос чистым и сильным. В этот момент он казался не человеком, а воплощением чего‑то прекрасного, недостижимого. Чон еще там, на сцене почувствовал, как внутри что‑то надломилось. Все барьеры, которые он выстраивал годами — «мы друзья», «не стоит усложнять», «это все равно невозможно» — рассыпались в прах. Осознание ударило, как молния: он пропал. Видеть свое божество снова, в его обличье Кумихо... Да не было ни одного шанса, что его маленькое слабое сердце сможет выдержать. И теперь, после всего этого блеска и магии, стоять рядом с ним и делать вид, что ничего не произошло, стало невыносимо. Слова вырвались сами — хриплые, рваные, полные боли и отчаяния. Чонгук наконец находит в себе силы, чтобы поднять глаза и в этом взгляде мелькает всё: отчаяние, страх, боль и — самое главное — безоглядная, всепоглощающая любовь. Слова, тяжёлые и обжигающие, все еще висят в воздухе. Чон поднимает глаза на застывшее в медленном осознании лицо Чимина, и снова в роняет их в пол. Тишина. Ни слова, ни вздоха, ни движения. И она вдруг кажется приговором, безжалостным и окончательным. «Ему противно», — проносится в голове. Внутри всё сжимается от острой боли: он сделал только хуже. Разрушил то хрупкое, что между ними было. — Я… я не хотел этого говорить, — поспешно бормочет он дрожащим голосом, все еще не поднимая глаз. — Правда, не хотел. Просто… просто всё это слишком сильно, понимаешь? Я пытался не замечать, пытался держать себя в руках, но сегодня… на сцене… ты был таким… таким… — он запинается, сглатывает, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучали бы ещё глупее. Чимин смотрит на него — сгорбленного, измученного, — и вдруг осознает: он правда это чувствует. И от этой мысли внутри что‑то воет. Чимин стоял всё это время неподвижно, но внутри него бушует целая буря противоречивых чувств. Сначала шок — острый, почти болезненный. Затем волна вины: он так страдает из‑за меня. Он ведь замечал что-то. Иногда обращал внимание, как сам реагирует на младшего — тёплые взгляды, случайные прикосновения, радость от его присутствия, но его чувства были легкими, поверхностными. Ничего похожего на то испепеляющее чувство, которое, судя по всему, сжигало изнутри человека напротив. И тут же, предательски и неуместно, в груди вспыхнул горячий, яркий, почти стыдный... тщеславный восторг. Он любит меня. Этот невероятно красивый парень, от которого без ума миллионы, сходит с ума из‑за меня. Из‑за меня одного. Эти два чувства столкнулись внутри, породив странное, болезненное напряжение. Чимин вдруг отчётливо понял: если сейчас просто скажет «спасибо, но нет», если позволит ему уйти, а себе забыть — не только причинит ему боль, но и что‑то важное в себе самом предаст. Он делает шаг вперед, уже не борясь с желанием хотя бы просто обнять. В голове уже крутятся мягкие, осторожные, но твёрдые слова, которые он скажет. Но у Чонгука словно снова прорывает плотину. Бред начинает нестись с еще большим пылом. — Я справлюсь. Правда. Я перестану думать о тебе так… так, как сейчас. Буду просто другом. Это лучше для нас обоих, — он говорит быстро, сбивчиво, то и дело сглатывая. — Я перестану. Обещаю. Больше никаких странных взглядов. Всё будет как раньше. Я возьму себя в руки. С каждым словом сердце Чимина пропускает все больше ударов. Что? Чонгук глубоко вдыхает, будто перед прыжком в ледяную воду. — Это не любовь, а какая‑то… лихорадка, временное помешательство. Я преувеличил. Сейчас остыну, и всё станет на свои места. Ты даже не заметишь разницы, — слегка покачивает головой, словно сам не верит в то, что говорит, затем делает паузу и продолжает уже глядя в глаза. — Это неправильно. Я больше не буду этого чувствовать, — закусил губу, зажмурился на мгновение. — Я запрещу себе, — голос звучит глухо, почти безжизненно, но в нём чувствовуется отчаянная решимость. Его глупая голова, очевидно, перебирает еще варианты, как заставить поверить Чимина в то, что он в него абсолютно точно глупо не влюблен. — Нет, — голос Чимина прерывает его и звучит резко, почти грубо. Старший делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты… — он делает паузу, пытаясь подобрать нужные слова из того вороха гневных замечаний, что кишат сейчас в его голове, наконец цепляя нужное. — Ты не можешь так просто взять и отказаться от меня, — ловит чужой взгляд, не позволяет даже подумать о том, чтобы отвернуться. — Даже если тебе больно... Даже если это сводит тебя с ума. Смотрит так, что Чонгук практически забывает, как дышать. Чимин сокращает оставшееся расстояние и хватается пальцами за чужую футболку, сгребая ткань чуть ли не вместе с кожей. Останавливается в миллиметре от его лица и шепчет так громко, что Чона почти оглушает: — Никогда не смей отказываться от меня. Чимин сталкивается своими губами с чужими, буквально врезая в них свои предостережения. И не поцелуй вовсе, лишь упрямое касание. Он расслабляет пальцы, чувствуя какими каменными от напряжения стали мышцы под ними. Одной рукой ведет выше, обхватывая пальцами челюсть Чонгука, и снова отстраняется, но лишь, чтобы прошептать: - Не смей, Чонгук. Пак уже сделал все, чтобы этот фарш нельзя было прокрутить назад, поэтому он не собирается отступать. В данную конкретную секунду его реальности все проблемы решаются поцелуями. Его уже мало интересует, что думает Чонгук, который только и может, что стоять и пытаться не отдать Богу душу. Его мало интересует, что будет после. Когда его губы сминают чужие напротив, когда он чувствует, как чужие руки смелее обхватывают его талию… Он думает лишь о том, что сегодня он хочет быть эгоистом. Он хочет знать, как будет ощущаться сумасшествие Чонгука на его коже. Чонгук буквально лишается остатков разума, осознавая, что целует его. Ни в одной своей мысли он не заходил так далеко, не представлял насколько у него мягкие губы, и как он потрясающе чувствуется в руках. До болезненного сжимаются пальцы на талии, и хочется больше, хочется забраться пальцами под худи, но на самом деле под кожу. Туда, еще глубже. Он только попробовал, а ему уже недостаточно. Чонгук сходит с ума, и Чимин не делает ничего, чтобы помочь ему не. Старшему самому тяжко, чужой пирсинг так славно ощущается на языке, и он соврет, если скажет, что никогда не думал об этом. Его пальцы забираются вверх в гладкие волосы, чуть сжимая у корней, пытаясь впечатать Чонгука еще глубже в себя, но не делая глубже поцелуй. Ему нравятся нежные поцелуи, легкие соприкосновения губ и языков, и Чон это чувствует. Он старается соответствовать. И они так долго целуются у двери, что у Чимина начинает тянуть спину — Чонгук в своих тяжелых берцах ощутимо выше. Никто совершенно точно не хочет останавливаться, но сквозь эйфорию Чонгука пробиваются мысли и он их думает... — Хён, мы не...— он прерывается всего на секунду, чтобы опять сказать что-нибудь очевидно разочаровывающее, поэтому Чимин слегка кусает его за губу. Отстраняется, смотрит Чонгуку прямо в глаза, кладет ладонь на щеку и прислоняется своим лбом к его. — Мы со всем разберемся, детка. Мы со всем справимся. Вместе. Не забивать голову сейчас, хочется сказать ему, но его словно поездом сшибает, когда Чонгук подхватывает его под бедра, и разворачивает, прижимая к двери. А Чон Чонгук до этого не знал, что его самая безумная фантазия во всех реальностях та, где Чимин называет его деткой. В воздухе смешивается аромат дорогого парфюма и кисло-острого запаха адреналинового шторма. И если бы Чонгук знал, насколько сильно Пак Чимина размазывает от его силы, он бы совершенно точно совершил свой камин-аут гораздо раньше. Он совершенно точно знал, что у Чимина были мужчины, знал, что были женщины. Но всегда старался абстрагироваться от этой информации, слушал вполуха, предпочитал не замечать. В голове Чонгука проносятся сожаления о том, что он упустил столько времени... Пак сжимает ногами его талию, со стоном, целуя абсолютно сумасшедше. Он пытается высвободить тело из худи, не отрываясь от чужих губ, но молнию заедает на середине. Чимин почти готов порвать все напополам, но на помощь приходит его влюбленный мальчик, который срывает одежду через верх, попутно цепляя еще и майку, безжалостно бросая все на пол. Сведшие с ума длинные волосы Чимина немного электризуются, кажется, слегка затронув искрой мозг, потому что Чимина кроет еще больше. Он прижимается голой грудью, откровенно трется всем телом и выглядит голодным. Чонгук в очередной раз за видит то, о чем не мечтал еще полчаса назад. Видит Чимина, горящего желанием. Младший всегда запрещал себе думать о том, как его хён может отдаваться процессу, как может выглядеть, когда его накрывает страсть. А у Чимина отсутствуют полумеры — либо все, либо никак. Прямо сейчас он хочет испытать на себе ту самую любовь, которую видел в глазах напротив. Хочет узнать досконально, как это — лечь в постель с тем, кто отчаянно в тебе нуждается, чтобы... любить. Он хочет впитать все его чувства, пропустить через себя и вернуть все трёхкратно. Чимин забирается горячими пальцами под чужой ворот, чувствуя как сильно нагрелось чужое тело под черной футболкой и любимой Чонгуком кожанкой. Хотелось просто щелкнуть пальцами, чтобы его дурацкая одежда в мгновение исчезла, чувствовать кожу к коже. Он спускается губами ниже, захватывая скулы, дышит рвано, пока Чонгук с упоением мнет его бедра. Если честно, Чонгук тоже скучает по тем временам, когда Чимин носил исключительно скинни... Когда блондин спускается поцелуями к шее, Чонгуку приходится упереться рукой в дверь, потому что ноги предательски слабеют. Он мысленно благодарит высшие силы, что на нем такие свободные джинсы, иначе дискомфорт в нижней части тела был бы уже достаточно ощутим. Мысли о реальности и правильности происходящего постепенно уходят на самый дальний план. Чимин до страшного легкий, но Чонуку все тяжелее сосредотачиваться. Он все сильнее опирается на дверь, совершенно мешая Чимину исследовать ту небольшую часть тела не скрытую одеждой. Поэтому Пак прерывается, обнимая парня за шею, и шепчет ему в уши чистый секс: — Отнеси меня в кровать, Чонгук-а. От этого придыхания в конце, Чонгук чуть не теряет равновесие, вызывая у Чимина беззлобный смех. Ему, конечно, больше не смешно, когда Чон легко подбрасывает его, чтобы перехватить поудобнее. Тело прошибает такой разряд возбуждения, что смех тонет в стоне. Чимин может лишь крепче ухватиться за чужие плечи, носом уткнувшись в шею. Чонгук оправдывает все свои таланты, когда никакая темнота не мешает донести ему свое личное сокровище ровно туда, куда ему приказали. Он бережно опускает Чимина спиной на кровать, упираясь в нее коленом, и с огромным трудом убирает руки с любимых ног. Их обладатель выглядит настолько греховно сладко с этим ореолом светлых волос, что у Чона снова спирает дыхание. Он хочет раздеться. Едва ли меньше, чем снова вернуть руки на любимое тело. То с какой скоростью снимаются берцы, летит на пол дорогая кожанка, и в дальний угол футболка, заставляет Чимина снова улыбаться. Именно таким он и представлял своего Чонгука. Он ведь может уже называть его своим? Может кому-то Чимин и казался со стороны человеком, более неравнодушным к танцам, чем к сексу (хотя был буквально его воплощением), но Чимин любит хороший секс, так что его малое количество являлось лишь привередливостью от безысходности. Но он прекрасно сублимировал все танцами и фантазиями, куда хоть и всего пару раз, но все же захаживали его невероятно красивые коллеги по индустрии. И Чонгук по красоте был далеко не на последнем месте. Парень остается лишь в своих еле держащихся на бедрах джинсах, когда снова склоняется над Чимином, упираясь локтями по обе стороны от его головы. И выглядит так, будто сейчас расплачется. Шепчет еле слышно: — Я никогда не... Замолкает, потому что даже не знает, что хотел сказать. Он не девственник, у него было и с девушками, и с парнями. «Я никогда не был с божествами?..» Легко быть классным уверенным Чон Чонгуком, которого хотят невероятное количество людей. Сложно, когда в дело вступают чувства. В его глазах все еще плещется неуверенность, когда он смотрит в глаза этого невероятного человека под ним. Будто хотя бы в одной вероятности может быть шанс, что сейчас он посмеется над ним и уйдет. Это же... его Чимин. Конечно, его Чимин немного отличается от того, кто был в редких фантазиях Чона. У того Чимина не было этого дьявольского огня в глазах, не было этой пугающей, сладкой порочности в изгибе губ, не было привычки смотреть так, будто он уже знает о Чоне всё и даже чуть больше. У того, из фантазий, хотя бы хватало совести краснеть. Чон представлял себе ягнёнка, но этот ягнёнок сейчас сжигал его пастбище дотла. Чимин берет его лицо в ладони и долго любуется, мягко поглаживая кончиками пальцев губы, щеки... Его ноги скользят вверх по чужим бёдрам, лениво, почти ласково, словно проверяя на прочность каждый миллиметр разгорячённой кожи. Вот они смыкаются на пояснице замком — мягко, но неразрывно. Скрещенные лодыжки фиксируют захват, делая их единым целым. Резкий выдох, и он перекатывается через своё плечо. Скрещённые ноги работают рычагом, подсекая чужой вес и разрушая равновесие. Чимин оказывается сидящим на крепких бёдрах, медленно выпрямляя спину. Ладони упираются в чужую грудь, а захват ногами так и остаётся на месте — теперь уже просто удерживая добычу. Он мягко склоняется ниже, ладонями очерчивая грудь Чона. — Теперь я позабочусь о тебе, — в этих словах не звучит пошлости, это обещание — взять ответственность за его чувства. Он чуть смещает бёдра — плавно, по-кошачьи, будто танцует под неслышную музыку. Это движение отзывается во всём теле Чона мгновенной волной жара. И Чимин это чувствует. Конечно, чувствует — сидит слишком плотно, чтобы не заметить. Он наклоняется ближе, задерживая дыхание у самой чужой щеки. Потом касается губами уголка губ — лёгко, почти невесомо, но издевательски медленно. Чон выдыхает сбито, но Чимин не даёт ему опомниться. Второй поцелуй накрывает уже точнее — с нажимом, а каждое движение тела продолжает движение губ. И пусть Чон когда-то думал, что знает этого мягкого, улыбчивого парня досконально. Он забыл одну простую вещь: искусство танца — это ещё и искусство абсолютного контроля над чужим вниманием. И над своим телом. А Чимин никогда не был просто «милым». Когда его ягодицы снова проезжаются по самому чувствительному месту, Чон на мгновение прикрывает глаза и проигрывает. Отдается чужой заботе и наконец перестает думать. Его взгляд прикован к лицу напротив, а руки... руки сами тянутся вперёд, будто кто-то другой управляет ими. Кончики пальцев дрожат, когда он наконец касается — светлых прядей, что практически касаются его лица и щекочут запястья. Волосы такие мягкие, что это почти причиняет боль. Чон запускает в них пальцы, зарывается до самой кожи, чувствуя сладкий запах чужого шампуня. Чимин замирает на секунду, прикрыв глаза — отдаётся этому прикосновению, будто гладят любимого кота. Выгибается в его руках плавно, по-змеиному, давая ощутить каждую линию своего тела. Опускается губами к виску Чона, потом скула, потом уголок рта — он не целует по-настоящему, лишь обещает. Каждое касание — вопрос. Каждое движение бёдер — ответ, который Чон выдыхает ему в губы. Они двигаются вместе без музыки, но в каком-то общем ритме. Чон гладит большими пальцами по рёбрам Чимина, почти невесомо, и тот закрывает глаза, на секунду позволяя себе просто быть ведомым. Но это обманчиво: медленный поворот бёдер, перекат таза — и Чон снова забывает, как дышать. — Посмотри на меня, — просит Чимин тихо, почти беззвучно. Это не приказ. Это ласка. Чон не может не подчиниться. Взгляд влажный, тяжёлый. Чимин улыбается уголками губ, проводит языком по нижней губе — случайно? Нет, никогда не случайно — и медленно склоняется для поцелуя, который вбирает в себя всё: обещание, ожидание, плавность и ту самую горячую правду, от которой сводит живот. Поцелуй сначала вязкий, изучающий — Чимин все еще не торопится. Он знакомится с Чоном заново: прикусит нижнюю губу — слишком мягко, чтобы остался след; коснётся языком — небрежно и сразу уходит; отстранится на миллиметр, заставляя потянуться следом. Чон тянется. Чимин возвращается. И когда они уже теряют счёт времени — минута, несколько, вечность — Чимин перестаёт терзать его губы, спускаясь ниже. Его бёдра всё ещё на месте, и это напряжение, ощутимое через ткань, заставляет Чона сжать пальцы на его талии чуть крепче. Продолжая покрывать чужую шею поцелуями Пак тянется к поясу джинс Чонгука, не спеша. Медленно расстегивая пуговицу, следом молния. Медленно, давая Чону возможность отказаться, если вдруг передумает. Хотя на тысячу процентов уверен — не передумает. Кожа к коже, дыхание к дыханию, и неизбежное, полное почтительности и жадности одновременно движение к самому главному. Чимин немного спускается вниз по чужим ногам и запускает ладонь под белье, и это прикосновение горячей ладони к члену, ощущается настолько нереально, что Чонгука выгибает дугой. Блондин отрывается от его груди, чтобы считывать все эмоции, закусывает губу от удовольствия наблюдать. Как от его неторопливых движений трепещут чужие веки, как брови ползут вверх, а рот приоткрывается в немом стоне. И Чимину больше не хочется прелюдий. Ему хочется удовольствия. Блондин оставляет нежный поцелуй прямо в центре груди и приподнимается, чтобы пересесть ниже. И когда наконец опаляет жарким дыханием головку, у Чонгука срывает крышу. Он же не собирается?.. Еще как собирается. Чимину совершенно плевать на степень шока его хорошего мальчика, поэтому он сразу берет глубоко, так, что Чонгук не может даже смотреть на него — боится отключиться или кончить в ту же секунду. Парень просто хватает ртом воздух, сжимает жёсткое отельное покрывало в руках, и все его силы уходят лишь на то, чтобы держать свои бедра под контролем. Желание толкнуться в тесноту чужого рта настолько сильное, что его буквально разрывает изнутри. Простое удовольствие не идет ни в какое сравнение, когда оно исходит от правильного человека. Чимин перекидывает волосы на одну сторону, дышит через нос и всем своим видом хвастается. Все его движения говорят — смотри, Чон, смотри насколько правильным был твой выбор. Чимин отсасывает с таким усердием и упоением, что стонут оба. Доставлять удовольствие — его любимое хобби на сегодня. И ему так хочется, чтобы младший больше никогда не смел думать о ком-то кроме него. Да, он его божество. И никогда не позволит ему пожалеть о своем признании. И Чимину страшно хочется развести грязь, но вообще-то у них тут новые чувства. Не стоит раскрывать все карты, а то чем он будет удивлять Чонгука, например, завтра? Или чуть позже ночью? Не уверен, что сможет выпустить его из рук ближайшие несколько часов. А Чонгук уже видит звёзды перед глазами и совершенно точно позорно запачкает чужое лицо в ближайшее время, если его чудесный хён не прекратит это сумасшествие. — Чимин, умоляю... — стонет жалобно, еле слышно, привстает на локтях, чтобы коснуться чужого плеча и просить... Дать ему кончить? Или... Боже, Чон боится даже думать о том, что старший планирует для него дальше. У Чонгука в голове столько вариантов, что он не может не представлять их все разом. От этого ситуация становится только хуже. Чимин выпускает член изо рта, оставляя легкий чмок сверху, как своеобразный знак препинания. — У тебя есть презервативы, детка? — улыбается ослепительно нежно и невинно, будто и не понял, как это вскользь брошенное слово завело его мальчика еще в первый раз. Блядство. Чонгук закрывает лицо ладонями и со стоном падает обратно на спину, а его красные уши видны даже в темноте. Это его убьет. Он только недавно был раздавлен своей безответной любовью, а сейчас его бросают в кипящий чан с концентрированным возбуждением. Он просто не выдерживает. Его хватает лишь на то, чтобы задушено выдавить: — Во внутреннем кармане куртки. Он чувствует, как Пак слезает с кровати, чтобы дотянуться до его куртки, слышит как тот шуршит тканью, а следом довольное "нашел". И куртка тяжело падает обратно на пол — глухой удар ткани о паркет, звяканье мелкой металлической застёжки. Кровать снова прогибается под чужим весом, но Чонгук так и не находит сил, оторвать руки от лица. Ему так неловко, будто бы это не из его рта с легкостью вылетали строчки "I'll be fucking you right". Пак рядом — его дыхание заметно тяжелее, чем минуту назад. А потом слышен другой звук: резкий, нетерпеливый шорох джинсовой ткани. Пряжка ремня мягко лязгает. Молния на ширинке летит вниз с характерным вжиком — быстро, почти грубо. Ткань шуршит, стягиваясь с бёдер, наверняка вместе с бельем, и с глухим шлепком джинсы падают на пол. Чонгук слышит, как Пак отбрасывает их ногой — лёгкий скользящий звук по полу, и следом — сдавленный, горячий выдох прямо у его виска. Его пальцев с тату касаются нежными поцелуями, уходят ниже, к уху, еще ниже. Оставляют легкий поцелуй на мочке. А потом тишину над ухом прерывает звук разрываемой упаковки. Он точно издевается. Чонгук убирает руки от лица, и видит над собой ухмыляющегося дьявола, с надорванным пакетиком презерватива в зубах. — Не боишься пропустить что-нибудь? — томно спрашивает, перекладывая пакетик изо рта в руку. Чонгук одной рукой резко и крепко перехватывает его запястье, другой — хватает Пака за затылок и жестко сжимая волосы тянет на себя. Их губы сталкиваются раньше, чем он успевает сообразить, что делает. Это не нежный первый поцелуй — это мокрый, полный голода и почти грубый захват. Он вгрызается, кусает нижнюю губу, тут же зализывает языком, не давая опомниться. Наконец целует так, как хочется ему. До страшного глубоко. Пак издаёт короткий придушенный звук — удивление, одобрение, что-то ещё, — и у Чонгука окончательно срывает тормоза. В голове пусто. Только Чимин — везде. Запах кожи, сбитое дыхание в рот, то, как Пак хватает его за плечо, но не отталкивает, а, наоборот, тащит ближе. Чонгук двигается куда смелее — пользуется тем, что Пак позволил ему немного контроля, и разворачивает их обоих. Лопатки Чимина вминаются в постель, но поцелуй не прерывается ни на миг. Чонгук не даёт воздуха. Его до мурашек, до дрожи в пальцах накрывает желанием. Но где-то глубоко, под этим пожаром, у Чона застревает холодный ком тревоги: а имеет ли он право заходить так далеко? Он не знает, готов ли Пак. Не знает, туда ли их несёт — хотя и не он был инициатором. Чонгук замирает. Губы ещё у губ, дыхание сбитое, он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо своего божества. Спросить. Не словами — он не может выдавить из себя ни звука, — а просто взглядом: «можно?» А Чимин… Чимин улыбается. Без смущения и неловкости, чуть расслабленно, немного снисходительно, как старший, который уже давно всё понял про этого младшего, пока тот мучительно собирал себя по кусочкам. — Ты такой громкий, — шепчет Пак, и в голосе нет насмешки — только тёплая, почти ласковая уверенность. — В своей голове. Он проводит пальцами по скуле Чонгука — медленно, почти лениво. И тихо добавляет: — У меня уже было всякое. Я не сахарный. А потом чуть наклоняет голову, ловит его растерянный взгляд и совсем тихо, с хрипотцой добавляет: — И мне даже нравится, когда немного… больно. Просто чтобы ты знал. У Чонгука внутри всё переворачивается. От возбуждения и облегчения — так резко, что коленки слабеют. От того, как Пак смотрит: спокойно, без капли страха, без той зажатости, которую Чонгук боялся в нём увидеть. Но даже в этом разрешении он чувствует — нет, не так. Нельзя просто так взять и… — Всё равно надо… подготовить, — выдыхает Чонгук куда-то ему в ключицу. Голос сел, слова путаются. — Я не хочу сделать больно по-настоящему. Пак молчит секунду. Потом мягко, успокаивающе запускает пальцы в его волосы, будто говорит: «Я веду. Не бойся». — Умный какой, — почти беззвучно, и чуть подталкивает бёдрами навстречу. — Ну, делай. Чонгук выдыхает — дрожаще, шумно — и целует его снова. Но теперь по-другому. Уже не так жадно и грубо. А медленно, почти благодарно. Вжимая в постель, но не подавляя, а удерживая. Он отрывается от губ Пака только для того, чтобы спуститься ниже. По подбородку, по шее — туда, где бьётся пульс. Чувствует, как чужое дыхание сбивается, как пальцы вцепляются ему в плечи притягивая. — Я медленно, — шепчет Чонгук куда-то в ключицу. И это обещание больше для себя. Он немного жалеет, что упустил шанс распаковать эту сладость самостоятельно, но от чего-то уверен, что это не последний раз. Он действует так, словно учится заново. Каждое движение — осторожное, почти вопросительное. Сначала просто ладонь на чужом бедре — согреть, привыкнуть. Потом — ниже, туда, где кожа горячее, а дыхание Чимина становится тише и чаще одновременно. Мягко забирает из его пальцев пакетик. Обычной смазки в обозримом пространстве не было, и искать ее в данным момент никто точно не собирался, поэтому он лишь собирает пальцами немного лубриканта с презерватива. Чонгук не смотрит. Он слушает. Каждый выдох, каждую заминку, каждое движение чужого тела навстречу или, наоборот, назад. Пак не торопит — только выгибается чуть-чуть, когда пальцы Чонгука находят нужное место, и тихо, сквозь зубы выдыхает: — Нормально… не останавливайся. И Чонгук не останавливается. Он делает это так, будто держит в руках что-то хрупкое и бесценное. Медленно. Терпеливо. Смазывая каждое прикосновение той самой заботой, которую не выговорить вслух. Пак иногда затихает полностью, даже дышать перестаёт, а потом выдыхает с таким стоном, от которого у Чонгука дергается член. И тогда Чимин тянет его за запястье и хрипло шепчет: — Хватит. Уже достаточно. Иди сюда. Чонгук поднимает голову. Их взгляды встречаются — в полумраке, на сбитом дыхании, между «можно» и «я боюсь тебя сломать». — Ты уверен? — спрашивает Чонгук. И голос его почти не дрожит. Пак усмехается — той самой улыбкой, от которой у Чонгука подкашиваются колени даже лёжа. — Я вообще-то сверху обычно, — шепчет он. — Но для тебя… давай. Только не тормози. Чонгук натягивает защиту, нависает сверху, устраивается между сводящих с ума бедер своими так, чтобы ни одной лишней щели между ними не осталось. Смотрит в глаза. Светлые волосы разметались по подушке, и в полумраке Пак кажется почти нереальным — слишком красивым, слишком расслабленным для того, что сейчас произойдёт. — Если тебе понравится… — выдыхает Чонгук ему в губы, — …то потом я буду сверху всегда. Старший коротко усмехается. Даже в такой позе он умудряется выглядеть так, будто всё контролирует. — Докажи. Чонгук входит медленно. Очень медленно, так, чтобы его невероятное сокровище чувствовало каждую секунду, каждое движение. Его пальцы вцепляются в простыню с двух сторон, голова запрокидывается назад — и волосы снова, чёрт бы их побрал, рассыпаются по подушке лунным водопадом. — …Ох, — выдыхает тихо, почти удивлённо, и Чонгук останавливается сразу. — Больно? — хрипло, на одном выдохе. — Нет, — открывает глаза — блестящие, влажные. — Просто… хорошо. Продолжай. И Чонгук продолжает. Не остается ни мыслей, ни воздуха, ни пространства между ними. Чимин кусает губы, когда особенно глубоко, сжимает бёдрами, тянет Чонгука за шею вниз, чтобы целовать его беспорядочно. Двигаться становится легче и темп ускоряется, Чонгук ловит красивые стоны ртом, перехватывает его крохотные запястья, прижимая над головой. Пак смотрит на него снизу вверх — с откровенностью, от которой у Чонгука сердце останавливается. Но скоро ритм начинает сбивается. Тело начинает дрожать — не от возбуждения, а от чистой усталости. Слишком много всего было сегодня: концерт, эти эмоциональные качели, разговоры на грани — и вот теперь всё это вылилось в нечто слишком большое, слишком тяжёлое. Эмоции выжали его досуха. Движения становятся рваными, Чонгук на секунду замирает, утыкаясь лбом в плечо Пака. — Чёрт… — выдыхает он хрипло. — Прости, — Чонгуку немного стыдно, но он знает, что его любовь все поймет. Пак молчит секунду. А потом его глаза — с той самой откровенностью — меняются. В них проскальзывает что-то тёплое, почти нежное, но в то же время твёрдое, как сталь. — Отпусти руки, — говорит тихо, но не просит — мягко приказывает. Чонгук разжимает пальцы, и старший тут же высвобождает запястья. В следующее мгновение он обхватывает за плечи, перекатывается — легко, почти невесомо — и меняет их местами. Его дьявол снова сверху. Волосы падают на лицо, щекочут Чонгуку щёки. В этой позе, в этом взгляде — нет ни капли неуверенности. Чимин смотрит на него как на что-то своё, дорогое, но при этом абсолютно подконтрольное. — Отдыхай, детка, — выдыхает, наклоняясь и целуя его в приоткрытые губы. Начинает двигаться сам — медленно, глубоко, чувствуя каждый сантиметр. Чувствуя насколько глубоко его Чонгук. Пак ведёт бёдрами в своём темпе — то медленно, почти лениво, то вдруг ускоряясь, заставляя Чонгука вцепиться в его бёдра. И вернуть ему контроль — самое правильное, самое безопасное, что случалось с ним сегодня. Чонгук закрывает глаза — не чтобы спрятаться, а чтобы раствориться. В ритме, в чужом дыхании, в том, как Пак берёт своё — уверенно, жадно, красиво. Но через несколько мгновений он всё-таки открывает их. Не может не смотреть. Светлые волосы разметались по плечам, некоторые пряди прилипли к вискам, к шее — влажные, живые. Голова Чимина чуть запрокинута назад, и даже при отсутствии света он кажется светящимся изнутри, будто тот самый сценический свет до сих пор не погас, а перекочевал сюда, в эту постель, и теперь льётся с него, золотистый, тёплый, почти нереальный. Блондин ведёт бёдрами, и каждый толчок сопровождается коротким, рваным выдохом, который срывается с губ с той же лёгкостью, с какой он вчера смеялся за кулисами. Он не зажимается. Не кусает губу, не прячет лицо. Он громкий настолько, что звукоизоляция отеля, кажется, даёт трещину, но ему плевать. — Да, — выдыхает, запрокидывая голову ещё выше, и Чонгук видит, как движется его кадык, как напрягается шея, как на скулах проступает румянец. — Вот так… Чимин улыбается. Сквозь полуприкрытые веки, сквозь сбитое дыхание улыбается той самой улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивается. Не отрепетированной, а настоящей, счастливой, пьяной, почти безумной. Его гибкое, сильное тело движется в идеальном ритме: то плавно, как волна, то резко, когда он вжимает ладони в грудь Чонгука и ускоряется, громко выдыхая прямо в лицо: — Не отводи взгляд. Чонгук и не может. Он заворожён. Чимин сверху сияющий, потный, растрёпанный, с покрасневшими губами и блестящими глазами выглядит как что-то запретное и одновременно правильное. Как звезда, которая вдруг спустилась с неба и решила, что самое лучшее место для неё — здесь, на нём, в этой постели. И когда он стонет — громко, откидываясь назад и вцепляясь пальцами в чужие бёдра, чтобы держать равновесие, — Чонгук думает: «Никто никогда больше не увидит его таким. Только я.» А тот ловит его взгляд, наклоняется и шепчет в губы: — Нравится? Смотреть на меня? Чонгук не может говорить. Только кивает. Пак усмехается — довольно, чуть надменно — и ускоряется снова, позволяя себе быть услышанным, быть видимым, быть тем, кем он хочет быть. Только здесь. Только с ним. Чонгук смотрит на него снизу вверх и чувствует, как внутри всё сжимается до предела. Пак движется сверху плавно, глубоко, с той идеальной точностью, которая говорит о том, что он прекрасно знает свое тело. Но сейчас в этом нет расчёта. Сейчас он просто берёт. И отдаётся. Одновременно. Его бёдра опускаются всё быстрее, ритм сбивается на что-то рваное, почти отчаянное. Волосы летают во все стороны, когда он запрокидывает голову, и Чонгук видит всю его открытую, беззащитную, с бьющейся под тонкой кожей жилкой шею. — Смотри на меня, — выдыхает Чимин, и голос его уже, срывающийся, немного жалобный. — Смотри, как я… как я по тебе… Он не договаривает. Не может. Тело ведёт само — сильнее, жёстче, чем он, наверное, планировал. Пак вжимает ладони в грудь Чонгука, опирается, чтобы было удобнее ускоряться. И каждый толчок сопровождается совершенно бессовестными звуками. Чонгук смотрит на него снизу вверх и чувствует, как внутри всё сжимается до предела. — Чимин… — выдыхает он уже не имя, а мольбу. Он держится из последних сил — мышцы дрожат, дыхание сбито, а Пак всё движется сверху, идеально, глубоко, доводя его до грани. — Давай, — Чимин шепчет, наклоняясь ближе. — Я жду. И Чона накрывает абсолютно безжалостно, вышибая из лёгких весь воздух. Он выгибается, пальцы впиваются в бёдра Чимина, глаза зажмуриваются, а из горла вырывается глухой, почти беззвучный стон, потому что кричать нет сил, только сжимать челюсть и чувствовать, как тело ломает волна за волной. Чимин замирает на нём, не двигаясь, давая Чонгуку пройти через это до конца. Смотрит, как он дрожит, как прикусывает губу до крови, как расслабляется потом — весь, сразу, будто кто-то выключил свет. — Хороший, — тихо говорит Чимин, проводя пальцами по его щеке. — Мой хороший. Но внутри у него всё горит. Он не кончил — только разогнался, только вошёл во вкус, а Чонгук уже вышел из игры, обессиленный, мокрый, но очевидно счастливый. Чимин вздыхает, но не раздражённо, а скорее с облегчением. Он знает, что делать. Он слезает с Чонгука, устраивается рядом на боку — так, чтобы касаться плечом, чтобы чувствовать его дыхание. А потом опускает руку вниз на свой член. Он не стесняется и не старается спрятаться. Он двигает кистью быстро, ритмично, запрокидывая голову. Чонгук смотрел бы, но он почти ничего не видит — веки тяжёлые, мир плывёт. Но он слышит. Слышит, как учащается чужое дыхание, как оно становится рваным, как с губ срывается низкое: — Чёрт… сейчас… Кончает сам — себе в руку, тихо, почти без звука, только выдох — долгий, дрожащий. И замирает прикрыв глаза, тяжело дыша. Он крупно дрожит, утыкается носом в чужую шею и тихо, почти беззвучно всхлипывает. Чонгук разворачивается к нему, гладит его по мокрой спине, по спутанным светлым волосам и ждёт, когда дыхание выровняется. А потом — пауза. Тишина, в которой слышно только два сердца, медленно возвращающихся к нормальному ритму. Чонгук думает, что он обязательно исправится. Но не сегодня. Сегодня — просто лежать, обнимать и чувствовать. И знать, что завтра у них концерт. И его Чимин снова будет сиять на сцене. А вечером — снова упадёт в его объятия. И так будет всегда.