Время жить

      Грейс лежала в постели и смотрела в потолок. Было тихо. Нет, не так. Было оглушительно тихо. Она привыкла засыпать под звуки видео или под музыку, которая играла почти на полную громкость в наушниках. Биты заглушали тишину, наполняли её звуками, не давали сознанию улететь в воспоминания. Пока Грейс не думала о том, что было, не вспоминала кровь и смерть, она могла хотя бы притвориться, что может уснуть.       Но теперь она не могла. Грейс со вздохом повернулась набок, посмотрела на телефон на тумбочке. Хотелось взять его и забыться вновь, уставиться в экран, включить музыку в наушниках и смотреть видео, пока глаза не заслезятся. Однако она помнила слова Леона.       «Если ты снова не сможешь справиться с собой и будешь сидеть в телефоне перед сном, я заберу его…»       Не то чтобы Грейс так боялась лишиться телефона. Просто ей совершенно не хотелось, чтобы у неё отбирали гаджет перед сном, словно она была неуправляемым подростком. Мама так не делала, но Грейс несколько раз слышала, как одноклассники в школах жаловались, что их родители лишают их телефонов. Грейс сменила миллион школ, поэтому знала, что такие меры принимаются по всей стране.       Тогда Грейс не понимала, почему её мама так не делает, и считала, что мама слишком мягкая — что, в общем, было ей только на руку, поэтому она не жаловалась. Теперь же Грейс осознавала: мама никогда так не делала, потому что хотела, чтобы у дочери всегда была возможность связаться с ней. Мамина работа была престижной, но достаточно рискованной. Грейс, как оказалось, могла быть легко втянута в опасные ситуации.       Грейс закрыла глаза, однако перед взором возникло мамино лицо — раскрытые глаза, кровь, кровь повсюду, — и она тут же открыла их и села на постели, тяжело дыша. Схватившись за голову, она с силой сжала её, пытаясь перестать думать. Но тишина вокруг была оглушающей.       Что, если в этой тишине кто-то есть? Не только призраки и воспоминания, не только ужасы её собственного сознания, а реальная угроза? Что, если сейчас за стеной стоит зомби и ждёт, когда она издаст хоть звук, чтобы напасть на неё?       Тогда, в отеле, в больнице, в лаборатории, тишина была её спасением и её врагом. Она должна была быть тихой, должна была забыть, как дышать, чтобы выжить. Зомби шли на любой звук, и всё что угодно могло её выдать. Она не могла позволить себе умереть там, не тогда, когда на ней была Эмили. Она должна была спасти её так же, как девочка спасла её.       Для Эмили тишина была худшим кошмаром. Катаракта не позволяла ей видеть мир, и девочка ориентировалась на звуки. Для Грейс тишина значила, что там кто-то есть, кто-то затаился и ждёт, когда она оступится, сделает ошибку и вскрикнет. Они объединились против этого врага, стали помогать друг другу и лишь так смогли выжить.       Когда Эмили мутировала, Грейс потеряла всякую надежду жить. Не было смысла больше бороться. Теперь всё было бессмысленно.       Позже, в Раккун-Сити, она должна была завершить это всё. Должна была спасти Леона и уничтожить всё, из-за чего «Амбрелла» уничтожала людей, убивала их и экспериментировала над ними. Тишина тогда тоже означала смерть, в ней по-прежнему прятались монстры, зомби и её собственные кошмары, однако в тот момент Грейс была к ним готова. У неё была цель, она должна была дойти до конца. И дошла.       Она думала, что победила тишину, что справилась с ней и теперь сможет оставаться с ней наедине, точно с укрощённым львом. Это оказалось не так.       Теперь тишина наполнилась новыми воспоминаниями, новыми страхами. Кто может быть за её спиной? Не шаги ли она сейчас услышала в глубине квартиры? Может быть, кто-то стоит за стеной, а она об этом не знает, потому что вокруг тихо?       Грейс сжала голову руками, чувствуя, как страх поднимается по горлу с каждой пульсацией сердца. Точно противный слизень, карабкающийся по её гортани, ужас лез всё дальше и дальше и наконец осел во рту облаком железного вкуса. Этот вкус распирал рот настолько, что голова казалась неподъёмной, а на глазах выступали слёзы. Она не могла думать, не могла мыслить. Всю логику выместил животный ужас.       Нет, так больше продолжаться не может. Она не может больше сидеть тут в темноте, она не может больше задыхаться от страха и отчаяния. Ей нужно услышать хоть что-то!       Грейс встала на ватных ногах и, поймав пальцами кофту на стуле и накинув её на плечи, направилась к двери. Руки были ледяными от страха, в голове стучала кровь, и ей поминутно казалось, что позади неё кто-то идёт. Она даже чувствовала чей-то взгляд на спине — непременно змеиный, через большие очки-гогглы.       «Его тут не может быть, — сказала себе Грейс. — Леон убил его. Его тут нет.»       «Как ты можешь быть в этом уверена?» — задал резонный вопрос голос в голове.       Грейс ощутила, как паника накрывает её. В голове запульсировало, горло сжало так, что она едва не задохнулась. Нет, она не может паниковать, ведь всё хорошо! Она знает, что никого нет, она знает, что всё хорошо! Тогда почему ей так страшно, почему ей так ужасно страшно?!       Рука уже лежала на ручке двери, но у Грейс не было сил её открыть. Развернувшись, она кинулась к своему рюкзаку и достала свой пистолет. Проверила магазин, убедилась, что патроны на месте, и снова направилась к двери. Руки тряслись, она задыхалась от ужаса, но шла. Оставаться в этой комнате и дальше было невыносимо. Грейс открыла дверь и вышла из спальни.       А что, если там кто-то есть? Что, если всё-таки начался новый зомби-апокалипсис? Что она тогда будет делать? Грейс подумала, как будет переживать подобный ужас ещё раз. От этой мысли страх подскочил так, что у неё потемнело перед глазами. Казалось, кровь выстрелила в мозг и закрыла ей зрение. Ей почудилось, что кто-то ударил её по голове и вырвал сердце, что она сейчас просто умрёт!       И именно в этот момент она увидела фигуру возле окна.       Грейс вскрикнула, выставила пистолет вперёд, даже не взведя курка. Фигура резко развернулась к ней и тоже выставила оружие вперёд. Грейс не видела лица, не понимала, кто перед ней и как он здесь оказался. Но это точно враг! Его надо страшится, от него надо бежать, от него надо прятаться!       В лунном свете мелькнула сталь револьвера. Грейс уставилась на неё, такую нереальную, такую странную. И руки сами собой опустили пистолет. Ведь револьвер принадлежал Леону. — Грейс? — услышала она голос.       Она хотела заговорить, но губы отказывались подчиняться. Медленно Грейс опустила пистолет и увидела, как Леон тоже убрал своё оружие. — Ты чего не спишь? — тихо спросил он.       Грейс хотела сказать, что ей было слишком тихо, что она не могла уснуть без звука, однако не смогла. Вместо этого она проговорила: — Ты тоже не спишь.       Леон кивнул, потом отвернулся к окну и принялся осматривать улицу. Грейс сжала пистолет в руках, ощутила теплеющую сталь и вдруг застыла, внезапно с ужасом осознав, что только что случилось.       Она чуть не застрелила Леона. Он тоже чуть не застрелил её. Она была готова выстрелить в него, была готова спустить курок, потому что не узнала его, приняла его за врага! Она была готова убить его!       Если так пойдёт и дальше, если она продолжит вот так паниковать и сходить с ума от страха… Грейс помотала головой так сильно, что ей стало плохо. Нет, она не может, просто не может такое представлять.       Что, если однажды ты застрелишь его?..       Она заставила себя об этом не думать. Никогда в жизни она не выстрелит в Леона, и думать об этом просто невыносимо. Нет. Она справится. Должна справиться.       Грейс положила пистолет на стол, едва не бросив его, точно горящий уголь, и глубоко вздохнула, хотя ей показалось, что в лёгкие к ней попала тяжёлая вода, а не воздух. Она тихо закашлялась, отчаянно закрыв рот ладонями. Леон даже не обернулся, он по-прежнему стоял к ней спиной и напряжённо смотрел на улицу. Когда порыв кашля прошёл, Грейс осторожно подошла к нему, стараясь, чтобы он слышал её шаги. Она не могла больше вариться в своих мыслях. Ей нужно было с ним поговорить. Просто чтобы переключиться. — Что-то случилось? — спросила она, ничего не понимая. Лишь сейчас она подумала: а почему Леон здесь? Почему он не спит? Она мельком заметила, что он был как всегда в своей уличной одежде. Казалось, он вообще не ложился. Или он не переодевается ко сну? — Ты что-то увидел?       Леон не ответил, продолжая смотреть на улицу. Весь напряжённый, слегка сгорбленный, он внимательно смотрел наружу, точно готовился к нападению.       Выглянув в окно, Грейс окинула взглядом улицу. Дворик перед их домом был пуст. Вдалеке возле пня валялся топор, которым Леон рубил дрова на вечер. В другой стороне стояла его машина. Дворик был залит лунным светом, и в этом свете земля казалась железной. Лес, напротив, казался особенно тёмным, однако не выглядел угрожающим. В чаще никто не прятался, никого не было.       Почему Леон был тут? Почему стоял и смотрел в окно, хотя тут никого не было? Почему держал руку на револьвере, как будто готовился к сражению? Почему он не спал, а стоял в гостиной, хотя на дворе была глубокая ночь?       «По той же причине, по которой ты не спишь и носишь с собой пистолет», — сказал голос в голове.       Грейс вздрогнула, закутавшись в кофту чуть лучше. Как она могла не заметить этого? Ведь много раз, засыпая, она слышала, как Леон ещё ходит по дому. Много раз, просыпаясь, она видела его усталое лицо, круги под глазами. Она знала, что он не спал, но предпочитала не замечать.       «Потому что ты сосредоточилась на своих страхах, на своих желаниях и своих мыслях, — сказал ей ехидный внутренний голос. — Потому что ты эгоистичная стерва, которая думает только о себе и живёт только ради себя любимой. Потому что ты никогда не замечаешь страданий других людей, а если и замечаешь, то этого недостаточно. Ты думала, ты одна такая? Одна такая уникальная, с паническими атаками, диссоциацией и истериками? Нет, моя дорогая, ты просто любишь создать драму на пустом месте! А пока ты тут якобы страдала, Леон тоже боролся со своими проблемами. Ему тоже нужна была поддержка — но конечно, зачем тебе это замечать? Ведь ты же важнее, ты же центр мира!..»       Грейс захотелось ударить себя по голове, чтобы заткнуть этот голос. Она засунула руку под кофту и что есть сил вонзила ногти в кожу. А потом медленно, чувствуя, как сдирает верхний слой, провела до самого запястья. Кожа буквально взорвалась огнём, он вспыхнул по всей руке и запылал. Недостаточно. Захотелось провести больше, захотелось разодрать кожу так, чтобы показалось мясо, чтобы выступила кровь. Тогда она накажет себя за невнимательность достаточно. Но сейчас большего она сделать не могла: Леон мог заметить.       Она должна была что-то сделать, должна была помочь ему, искупить свою вину перед ним. Грейс огляделась, пытаясь придумать, что можно сказать. Леон ни за что не пошёл бы спать, если бы она сказала ему, — это Грейс знала по себе. В таком состоянии невозможно уснуть. Надо было придумать что-то другое. — Пойдём попьём чаю? — вдруг предложила она.       Леон вздрогнул, повернулся к ней и пристально посмотрел на неё — так, словно уже забыл, что она здесь. Грейс внутренне сжалась. Она знала, что Леон не причинит ей вреда, но в то же время знала, что страх меняет человека. Леон не боялся в том смысле, в каком боялась она, однако он мог принять её за угрозу. — Пойдём, — внезапно хрипло ответил он.       Грейс заставила себя выдохнуть медленно и незаметно. Всё было хорошо. Она повернулась и направилась на кухню, поставила чайник и включила свет. Заметив, как Леон начал морщиться и смотреть в сторону окна, Грейс поменяла освещение на торшер в гостином углу. Такое маленькое освещение позволяло видеть, что происходило и дома, и на улице.       Они стояли молча, пока чайник не вскипел: Грейс у кухонного стола, Леон у окна. Как только чайник замолк, Леон снова дёрнулся, засунул револьвер в кобуру, которая, как оказалось, была на нём надета (он правда не ложился спать? правда вообще не переодевается для сна?), и широкими шагами прошёл к столу. Отодвинув стул, он тяжело опустился на него и сложил руки на коленях, глядя куда-то вниз. Грейс сглотнула, повернулась и налила чай в кружки, потом отнесла их к столу и поставила одну перед Леоном. Села рядом с ним, обхватила свою руками. Горячий напиток обжёг руки, однако Грейс не отнимала их, пока не стало совсем больно. Вина немного отступила, когда она увидела, как покраснели её ладони.       Леон взял кружку и отхлебнул свой чай. Поморщился, протянул руку и потёр челюсть. Грейс прикусила щёку, но вопрос вырвался сам собой: — Всё в порядке? С зубами?       Леон недоуменно посмотрел на неё, и Грейс поспешила объяснить: — Ты потёр зубы. Болят? — Нет, — Леон покачал головой. — Просто иногда сжимаю челюсть слишком сильно. Ходил к стоматологу, но он сказал, что это не с зубами проблема, это надо к терапевту. — К терапевту как…? — Как к психотерапевту, — скривился Леон. — Намекнули: мол, это может быть из-за стресса.       Последнее слово мужчина сказал так, словно не верил, что у него вообще такое может быть. Грейс покачала головой, отпила чай. — Леон, стресс может быть у всех… — осторожно сказала она. — От стресса не болят зубы, — отрезал Леон.       Грейс снова покачала головой, вздохнув. Иногда абсолютная уверенность Леона в том, что он неуязвим, выбивала её из колеи. С другой стороны, Грейс порой и сама воспринимала Леона как какого-то вечного супергероя. — Они болят, потому что ты сжимаешь челюсть слишком сильно, как ты сам заметил, — мягко сказала она. — Не стоит так делать. — Я знаю. Я… не могу это контролировать.       Голос Леона звучал напряжённо, словно ему было тяжело признать, что он не может что-то контролировать. Грейс взглянула в окно, вспомнила, как мужчина стоял и смотрел на улицу, держал в руках пистолет. Будто патрулировал территорию.       Сколько он так стоял? Час? Два? И сколько стоял бы, если бы она не пришла? До рассвета? Он наверняка не мог уснуть. Как и её, его во сне ожидали лишь кошмары. Ему не хотелось засыпать, но в отличие от неё, он не мог просто лежать и смотреть в телефон. Ему нужно было быть уверенным, что всё в порядке. И он стоял — минуты, часы, ночи — возле окна, взведя курок и ожидая угрозы, которой никогда не будет.       Грейс вдруг ощутила… жалость к Леону. Не ту жалость, от которой саму воротит, не ту, от которой хочется лишь помочь человеку и побыстрее о нём забыть. А обычную, человеческую жалость, которую людям свойственно испытывать к страдающим близким. Она знала, что, если сейчас скажет, что ей жаль его, Леон не поймёт её. Сильные почему-то считают, что если их жалеют, это унижает их. Но Грейс, жалея его, не хотела унижать его. Она никогда и не считала, что жалость — это унизительно. Потому что жалость не зависит от того, кого жалеют. Она возникает в душе того, кто жалеет, потому что он заботится. Потому что ему не плевать.       Грейс было не плевать. Она жалела Леона, потому что успела привязаться к нему. У неё в жизни было не так много близких людей. Только мама, а теперь вот Леон и Эмили. Страдания Леона — пусть скрытые, пусть такие, к которым он привык, — заставляли её жалеть его. И это жалостью Грейс нисколько не хотела унижать его. Она лишь хотела… помочь ему. Только не знала как.       В памяти мелькнуло его же лицо, когда он грозился отобрать телефон. Просил её попытаться уснуть. Заставил бороться с её зависимостью. Заставил есть, хотя она сама не могла заставить себя уже больше недели. И внезапно Грейс осознала: она знает, как ему помочь. Хотя бы с зубами. — Я могу говорить тебе, когда надо расслабиться, — сказала Грейс. Заметив взгляд Леона, она опустила глаза в кружку. — В смысле… Буду говорить тебе, когда надо расслабить челюсть.       Леон какое-то время смотрел на неё, и Грейс уже успела пожалеть о своём предложении. Однако спустя минуту взгляд мужчины потеплел, и он коротко кивнул: — Хорошо. Спасибо.       Грейс немного нервно улыбнулась. Сердце стало биться несколько ровнее, и она ощутила себя лучше. Хотя бы она будет полезна Леону. Хотя бы она сможет искупить свою вину перед ним.       Она опустила голову и допила свой чай. Леон всё ещё сидел с кружкой, глядя куда-то вниз. На некоторое время между ними воцарилась тишина, но впервые за эту ночь тишина для Грейс не казалась опасной и пугающей. Она была уютной. Это молчание было уютным.       Когда она общалась с людьми, молчание казалось врагом. Неизменно наступал момент, когда в разговоре заканчивались темы, и все замолкали. Грейс в такие моменты ужасно паниковала. Она знала, что она ответственна за ведение разговора, за то, чтобы всегда были новые темы для обсуждения, и если их не было, это была её вина. Она должна была тут же отыскать новые, чтобы молчания никогда не возникало.       Проблема была в том, что её нервозность и постоянный страх перед общением вгоняли её в такой стресс, что мозг попросту отказывался работать. Поэтому когда в разговоре наступала тишина, Грейс сидела и мучилась поиском новых тем, которые не находились. А если и находились, то подвергались тщательному анализу — стоит ли о таком говорить? не будет ли это слишком неприятно, слишком лично, слишком не то? может быть, стоит придумать что-то другое? — что, когда она решалась заговорить, момент был уже упущен. Молчание продолжалось ещё долгие секунды, пока собеседник не вставал и не уходил, а Грейс оставалась с ощущением собственной никчемности и вины.       Тишина всегда была врагом для Грейс. Просто раньше, до Раккун-Сити, не таким опасным.       Однако теперь, как ни странно, тишина была приятной. Молчание было приятным. Сидеть с Леоном за одним столом ночью, тихо пить чай и не разговаривать было… спокойно. Умиротворяюще. Грейс поймала себя на мысли, что вовсе не хочет говорить. Хочет просто помолчать.       Она встала, налила себе ещё кружку и снова села за стол. Леон даже не пошевелился, продолжал смотреть вниз. На миг Грейс испугалась, что он уснул. И что с ним тогда делать? Она не сможет разбудить его, слишком испугается рассердить этим, а оставить его спать тут будет неправильно. Он уже не молодой, спина завтра будет целый день болеть. Грейс знает, мама иногда жаловалась на спину после ночи, проведённой в кресле за очередной статьей, а ведь мама была моложе.       Но тут Леон поднял кружку и сделал большой глоток. Грейс несколько расслабилась. Хорошо, что он не уснул. Она, наверное, сошла бы с ума от паники. — Есть новости об Эмили? — вдруг спросил Леон. — О…       Грейс вздрогнула, вспомнив, что за последние дни от врача Эмили пришло ровно два сообщения. Первый раз Робинсон написал, что МРТ прошло хорошо и теперь Эмили готовилась к операции по удалению катаракты. Попутно врачи проводили разные тесты, но никаких страшных новостей они не приносили. Всё было в порядке.       Сегодня вечером Робинсон написал вновь: мол, завтра, как и было обговорено, позвонит насчёт прогресса лечения девочки. Теперь Грейс не могла дождаться звонка. Тревожность подсказывала ей, что хороших новостей ждать не стоит, но Грейс хотелось верить в лучшее. — Я договорилась с её лечащим врачом, что мы будем созваниваться каждую среду, — рассказала Грейс. — Вчера он написал. Сказал, что завтра… то есть, уже сегодня позвонит, чтобы обсудить прогресс её лечения. — Это хорошо. Значит, у неё всё в порядке, — мягко сказал Леон.       Грейс кивнула. Она, разумеется, тоже так думала, иначе врач не говорил бы про «прогресс», но услышать это от Леона было важно. Значит, надежда действительно есть. — Раз он будет звонить завтра, тебе надо выспаться, — проговорил Леон, откидываясь на спинку стула.       Грейс вздрогнула, опустила глаза в кружку и помялась. Возвращаться в свою комнату не хотелось. Не хотелось снова оставаться в тишине одной. — Я… Я не уверена, что смогу уснуть, — пробормотала она. — Надо, Грейс. — Я знаю.       Она глубоко вздохнула. Конечно, надо было поспать, чтобы завтра слушать новости со свежей головой и быть готовой принимать решения, если потребуется. Она должна быть выспавшейся и энергичной. Ради Эмили. — Тогда ты тоже иди, — вырвалось у Грейс. — Всё хорошо, мы можем спать.       Молчание было таким долгим, что она подняла взгляд и посмотрела на Леона. Мужчина смотрел на неё так, словно ожидал какого-то подвоха. Однако, заметив её взгляд, он только кивнул. — Да, ты права. Мы можем спать, — сказал он.       Одним глотком Леон допил свой чай, и Грейс, забрав его кружку, пошла мыть посуду. Она просто физически не могла оставить грязную посуду в раковине — мол, завтра помою. Всю ночь Грейс мучилась бы от мыслей о ней.       Она вымыла кружки, потом вытерла их и повернулась к Леон. Он по-прежнему сидел на стуле и держал в руках свой револьвер. Сталь тихо щёлкала, пока Леон проверял обойму и курок с внимательностью солдата, привыкшего видеть малейшие отклонения в оружии. Грейс на миг застыла, потом мягко позвала: — Леон… — М? — Расслабься.       Леон вздрогнул, поднял взгляд на неё. Грейс внутреннее сжалась, готовясь, что её сейчас крепко отчитают. И правильно сделают, наверное. Чего она лезет не в своё дело? Пусть они и договорились, что она будет ему помогать, всё равно он, должно быть, не ожидал, что она и вправду это сделает. Может быть, и не стоило делать? Глупо всё это, и вообще…       Леон расслабил челюсть с видимым усилием, потом кашлянул и кивнул ей. — Спасибо, Грейс.       Грейс выдохнула. Она даже не знала, что задерживала дыхание, пока не заставила себя дышать вновь. Леон принял её помощь. Не закрылся в себе, не оттолкнул её. Принял. От этого ей самой стало чуточку легче. — Пойдём спать? — спросил мужчина, даже не заметив — или сделав вид, что не заметил, — её напряжения.       Грейс взглянула в сторону двери в свою комнату. Оставаться в одиночестве было по-прежнему очень страшно. Она не хотела этого, это было слишком жутко, слишком ужасно. Ей не удастся уснуть, она будет лежать в постели и бояться вздохнуть, видеть угрозу там, где её нет, слышать шаги невидимых врагов, чувствовать дыхание несуществующих зомби на своей коже… — Я ещё посижу, — вырвалось у неё.       Леон вздёрнул бровь, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но почему-то ничего не сказал. Вместо этого кивнул и опустил взгляд на свой револьвер. Грейс закрыла глаза. Какая же она жалкая… Не может даже остаться одна в комнате… Будто пятилетний ребёнок… Какой ужас… — Пойдём посидим на диване тогда, — сказал Леон. — Ты иди спать, если хочешь, я не буду мешать тебе, — проговорила Грейс.       И тут же поняла, как глупо это прозвучало. Потому что Леон точно так же, как и она, не хотел спать. Они оба не желали оставаться в одиночестве. — Я посижу с тобой, — ответил ей мужчина.       Грейс кивнула и пошла на диван. Села, нашла плед, который так заботливо сложила вечером, собираясь в постель. Накинула его себе на колени и посмотрела на потухший камин. Позади послышался стук стали о дерево: Леон оставил револьвер на столе и пошёл к ней.       Грейс наблюдала, как он выключил торшер, опустился на колени перед камином, как достал из коробка большую спичку и зажег её. Пламя выхватило жёсткие черты его лица, его едва заметную щетину — он не побрился сегодня вечером? — и его синие глаза. Леон кинул спичку в камин, и огонёк, описав дугу, упал куда-то в дрова. Пламя разгорелось медленно, словно неохотно, но разгоревшись, принялось радостно плясать на углях. Комнату осветил уютный естественный свет.       Грейс поудобнее устроилась на диване, поджала под себя ноги и укутала их в плед. Леон опустился рядом. На неё он не смотрел, глядел в камин, и Грейс видела, как крохотные язычки пламени пляшут в его зрачках.       Какое-то время они молчали, глядя на пламя. Грейс вспомнила, как диссоциировала, так же глядя на камин, и вздрогнула. Нет, сейчас она не уплывёт в свои мысли. Не сегодня. Если она пропадёт, она… вероятно, после такой ночи она вообще не вернётся.       Поэтому Грейс постаралась сосредоточиться на реальности. На том, каким тёплым был плед. На том, как жар пламени играл на её лице. На том, как дыхание Леона наполняло предрассветную тишину. Реальность была перед ней. Главное, держаться за неё. — Тебе понравилось сегодня на озере? — вдруг спросил Леон.       Грейс вздрогнула от неожиданности, дёрнулась, ощутив, как её кожа покрылась мурашками от страха. Она заставила себя успокоиться. Леон просто хотел поговорить с ней. Просто задал ей вопрос. Ничего страшного в этом не было. — Угу, — выдавила Грейс. Прокашлявшись, она уставилась на плед, чтобы не смотреть Леону в глаза. — М-мне нравится вода. В-в смысле, озера, моря — в-всё такое. И… я бы х-хотела побывать там ещё раз. — Хмм… — А т-тебе?.. — М? — Т-тебе понравилось?       Леон пожал плечами, глядя на камин. Грейс задалась вопросом, существовали ли для него вообще категории «нравится/не нравится». Когда вся жизнь подчинена постоянным сражениям, не остаётся времени на наслаждения. — Да, — наконец сказал Леон таким тоном, что стало понятно: на самом деле, он не знал ответа на этот вопрос.       Они опять замолчали. Пламя продолжало тихо потрескивать в камине, за окном медленно, но верно рассветало. Было тепло, даже уже жарко, но вылезать из-под пледа пока не хотелось.       Грейс хотелось спросить у Леона, что они будут делать завтра, после звонка от врача Эмили; хотелось ещё поговорить с ним, чтобы не оставлять разговор на такой ноте. Однако когда она подняла голову, то увидела, что Леон по-прежнему смотрит на камин. По его взгляду было видно, что мужчина ушёл глубоко в себя, и тогда Грейс решила его не беспокоить. Она уже достаточно залезла к нему в душу сегодня. Не стоит ещё больше досаждать ему.       Грейс закрыла глаза и откинулась на спинку дивана. Тишина больше не была тишиной. Теперь она слышала треск пламени и тихое дыхание Леона, ощущала его надёжное присутствие рядом. Тишина больше не была страшной. Вероятно, поэтому сон наступил так быстро, что она даже не поняла, как уснула.       Грейс этого не знала, но спустя пару минут она повернула голову во сне и положила её на плечо Леона. Мужчина не двинулся, лишь медленно моргнул и продолжил смотреть на пламя. Он сидел, охраняя её сон, пока огонь в камине не погас, а за окном не встало солнце.       Лишь после этого Леон осторожно убрал её голову, поднялся и как можно аккуратнее поднял Грейс на руки. Отнеся её в её комнату, Леон положил её на постель и укрыл одеялом. Затем он вернулся в гостиную, осмотрел её цепким взглядом, выглянул в окно, проверив периметр. Убедившись, что никакой угрозы и вправду не было, он взял свой револьвер со стола и пошёл к себе, чтобы тоже попытаться уснуть.