Мягкий

      Аркашина тактильность проявляется только после третьей баночки пива или второго стакана виски-кола. Эту корреляцию Марин начал замечать уже с полгода тому назад.       Сначала они просто поспорили, заключили пари, мол, ты и вечера не продержишься без комментариев, если я буду к тебе лезть.       А Аркаша ведь проигрывать не умеет, поэтому спор перетёк из одной шутки в несколько дней, в течение которых Марин и виду не подавал, что объятия со спины, бесконечные касания к плечам, рукам, бёдрам, шлепки по ягодицам и ладони, жамкающие грудь, его хоть как-то колышут.       Через неделю пари уже перетекает в «ты же не против?», а Марин и правда не против.       Что такого в объятиях и в том, что Аркаша, изрядно выпив, лежит-засыпает на его бёдрах, поглаживая ладонью горячий бок?       Вот и Марин в этом ничего такого не видит, да и друзья, кажется, уже тоже привыкли к такой странно повышенной тактильности Аркаши.       И сейчас он действует по выработанной тактике: сначала, пока остальные сидят в зале, он «помогает» Марину открыть все банки со слабоалкогольным и разложить закуски. Только помощь его заключается в том, чтобы сперва походить сзади, потом опереться подбородком о его плечо и осторожно положить руки на бока и в конце всё же прижаться сзади, достаточно пьяным после бара дыханием вызвать мурашки по шее.       Марин не реагирует, только улыбается, ни слова не говорит, выкладывая орехи вдоль тарелки. Аркаша чуть ли не всем телом на него опирается, прилипает, прижимает к столешнице и, не прекращая, сжимает пальцами бока, проминает живот, будто Марин — ходячий слайм, а не человек. — Не против? — мурчит там себе Аркаша, оставляя вопрос мягким касанием дыхания к чувствительной шее. — Ты каждый раз это спрашиваешь, и каждый раз я отвечаю «да». Ты думаешь, что-то поменяется? — интересуется Марин, склоняя голову, чтобы Аркаше было удобнее. — Надеюсь, нет, — отвечает тот. Марин хмыкает в ответ.       Рядом с друзьями Аркаша систематически становится сдержаннее на целых пять минут. Он помогает расставить тарелки, подать бутылки, с кем-то даже переговаривается, шутит. Марин переферийным зрением следит за ним, плюхается на диван и сразу видно, что Аркаша уже это заметил и потихоньку перетягивается к нему. Это всегда выглядит смешно, потому что он старается сделать это незаметно, неподозрительно, но, когда он это делает уже больше, чем седьмой раз, это очевидно. Олег даже отодвигается, оставляя между собой и Марином место.       Аркаша медленно садится рядом, оглядывается даже, будто никто не понимает, чего он хочет. Марин прячет усмешку в ладони, переглядывается с Данилом, с пониманием кивающим на состояние друга.       Спустя пару секунд первое касание. Едва ощутимое и почти незаметное, если бы Марин его не ждал. Просто пальцами вдоль ладони, как будто за закуской, только, разумеется, Аркаша придуривается.       Ну, и, как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой: пальцы «нечаянно» касаются предплечья. Потом вверх, вниз, снова вверх, взъерошивая волоски. Марин даже руку пододвигает, чтобы Аркаше было удобнее касаться, что того смущает, ведь он-то думал, что делает это всё без свидетелей.       Разговоры продолжают литься, вслед за ними — алкоголь. Взгляды смягчаются, движения становятся плавнее, речь замедляется.       Аркаша допивает четвёртую, перед тем как спокойно придвинуться ближе и положить ладонь на чужое бедро. Его гиперактивность и перевозбуждённость из-за недостатка соприкосновений проявляется в бегающем взгляде, невозможности усидеть на месте дольше пяти секунд и бессмысленных действиях: взять телефон, полистать обои, покрутить пульт в руках, передать другу закуску, хотя его не просили.       Марин закидывает руку на подушки позади, прокрадывается пальцами по чужому плечу и лёгким движением притягивает к себе, позволяя улечься на плечо.       Аркаша на нём лежит недолго и, убаюканный полуобъятиями, опускается вниз, на его бёдра, ложится лицом к животу, удобной рукой приобнимает. Глаза у него закрываются моментально. — Это ты так мне спустился отсасывать? — Конечно, — усмехается Аркаша, расплываясь в абсолютно идиотской улыбке.       Пришедший с перекура на своё место Олег матерится на Аркашу, но в итоге всё же садится уже на место Богдана, который такой же подвыпивший и сил перечить не имеет.       Пальцы, крепко сжимавшие футболку, расслабляются постепенно, со временем, пока Марин гладит его по волосам, пропускает пятерню сквозь кудряшки, взъерошивает короткие волоски на затылке.       Аркаша сражается со сном до последнего: теребит пальцами ткань, открывает глаза, чтобы показать, что нет, он ещё не спит, двигается, устраивается поудобнее, но ничего не помогает, когда Марин добавляет вторую руку и вместо того, чтобы пить, проминает ладонью шею, спину, плечи.       Дыхание выравнивается, всё тело слабеет на глазах, брови больше не напряжены. Марин улыбается этой милой картине, переключается на разговоры с другими, продолжая ласково гладить.

***

      Аркаша просыпается, по ощущениям, через час, когда Марин двигает ногами, которые удачно отлежал. Вся компания уже притихла, разговоры проскакивают редкие, а сам Марин всё медленнее убаюкивает: сам уже хочет спать.       Когда они, наконец, расходятся по номерам и комнатам, Марин молча соглашается на то, чтобы Аркаша на их и так уже сдвинутых кроватях лёг ближе положенного.       Шелест постельного, тихое-тихое дыхание, неловкое молчание. Марин лежит на спине, одна рука под головой, вторая с призывом лечь рядом, ведь он уже знает, что иначе Аркаша не уснёт и будет ворочаться всю ночь, в попытке подлезть и оказаться в объятиях. Сонные карие скользят по замершему в нерешительности другу и ловят взбудораженный взгляд напротив. — Иди сюда уже, — шёпотом, сипло.       Аркаша моментально двигается, будто только и ждал разрешения, ложится на чужую грудь, старается побыстрее удобно лечь, чтобы не тревожить, даже глаза закрывает. Марин укутывает его в одеяло, пару раз крепко проводит по спине в успокаивающем жесте и сам закрывает глаза.       Тишина на несколько секунд повисает между ними. — Слушай, — шёпотом произносит Марин. — Почему тебе так нравится меня трогать? Только честно.       Аркаша молчит, и может показаться, что он вообще уснул, но с губ всё же срывается короткое и, оттого, откровенное, уязвимое, честное. — Потому что ты мягкий. — Это всё? — усмехается Марин. — Ну, — и пожимает плечом, обнимая друга поперёк груди, — не знаю. Просто хочется затрогать тебя всего до смерти, — что объясняет, почему Аркаша так тщательно подбирает прикосновения и думает перед каждым последующим. Марин тихо смеётся. — Ладно, разрешаю тебе меня затрогать.       Аркаша не двигается, ожидая продолжения, но Марин молчит и изредка пальцами проскальзывает поверх одеяла, под которым его спина.       Ладонь сама скользит по боку, проверяя, правда ли, опускается до таза, замирает, но не решается опуститься ниже. Марин всё понимает, ерошит его дурную голову и, оставив ладонь безвольно лежать на чужом плече, от усталости проваливается в сон.