Маленький разведчик в объятиях башни

Гитанас Науседа уже третий день ходил по президентскому дворцу с ощущением, что у него внутри одновременно работает детектор лжи и огромный плюшевый мишка, которого хочется прижать к себе и никогда не отпускать. Кястутис Будрис, министр иностранных дел, бывший разведчик с двадцатилетним стажем, человек, который когда-то мог трое суток не есть и не спать на операции, сейчас вёл себя… совершенно не по-разведывательски. Сейчас он стоял на цыпочках перед высокой полкой в архивной комнате, пытаясь дотянуться до нужной папки. Рост 1,75 м против высоты полки в 2,10 м — это был неравный бой. Рубашка Кястиса слегка задралась, открывая полоску кожи на пояснице. Гитанас, стоявший в дверях (1,93 м чистой президентской стати), невольно улыбнулся. — Кясти, ты опять решил поиграть в «достань сам», хотя рядом стоит человек-башня? — тихо спросил он, подходя ближе. Кястис вздрогнул, но не обернулся сразу. Вместо этого он ещё сильнее потянулся, пальцы едва-едва коснулись края папки. При этом он тихо шикнул и прижал руку к груди — совсем ненадолго, но Гитанас заметил. — Я… справлюсь, — пробормотал министр, голос чуть хрипловатый от усталости. — Не нужно меня… опекать, как котёнка. Гитанас фыркнул, сделал ещё два шага и легко, одной рукой, снял папку с полки. При этом он оказался прямо за спиной Кястиса — так близко, что тот почувствовал тепло большого тела. — Вот, держи, коротышка, — с нежной насмешкой сказал президент и протянул папку. Кястис развернулся, собираясь возмутиться, но в этот момент Гитанас, вместо того чтобы просто отдать документы, обнял его свободной рукой за талию и притянул к себе. Разница в росте была идеальной: лицо Кястиса уткнулось точно в центр груди Науседы, а макушка едва доставала ему до подбородка. — Гитанас… — начал Кястис, но голос предательски дрогнул. Он хотел отстраниться, но тело решило иначе. В последние дни ему постоянно было то жарко, то холодно, а сейчас от большого тёплого тела президента стало неожиданно хорошо. К тому же… грудь ныла уже второй день подряд, и любое прикосновение рубашки вызывало странную смесь неприятных и очень странных ощущений. Гитанас почувствовал, как Кястис слегка прижался ближе, и сердце у него в груди сделало кульбит. — Ты стал таким… тёплым, — тихо сказал президент, опустив подбородок на макушку министра. Длинноватые волосы Кястиса были сегодня особенно растрёпаны — после утреннего сна в кабинете они торчали в разные стороны, делая его похожим на очень усталого, но невероятно милого ёжика. — И мягче. Я не жалуюсь. Совсем. Кястис издал какой-то неопределённый звук — смесь возмущения и довольного мурлыканья. — Я не мягкий. Я… просто… переел. — Ты переел уже девятый раз за сегодня, — хмыкнул Гитанас. — Я считал. На совещании в 10 утра ты достал из кармана два печенья. На 11:30 — йогурт. В 13:00 ты исчез на десять минут и вернулся с огромным сэндвичем. Это уже не «переел», это «маленький голодный разведчик в режиме максимальной загрузки». Кястис покраснел так, что даже кончики ушей стали розовыми. Он попытался спрятать лицо ещё глубже в рубашку Гитанаса, но от этого движения рубашка слегка сдвинулась, и президент случайно задел ладонью бок Кястиса. Тот резко вдохнул и слегка отстранился. — Осторожнее… там… чувствительно, — пробормотал он еле слышно. Гитанас замер. Его рука всё ещё лежала на талии министра. — Чувствительно? — переспросил он мягко, но в голосе уже сквозило беспокойство и что-то очень тёплое. — Кясти, ты уже неделю ходишь и прижимаешь руку к груди, когда думаешь, что никто не видит. У тебя то жар, то озноб. Ты спишь по двенадцать часов и всё равно опаздываешь. А сейчас ты стоишь на носочках и пытаешься дотянуться до полки, хотя мог просто попросить меня. Кястис молчал. Только щёки стали ещё розовее. Гитанас осторожно, двумя пальцами, заправил растрёпанную прядь волос ему за ухо. Кястис вздрогнул от лёгкого прикосновения — даже шея стала чувствительной. — Я… — начал министр и вдруг тихо засмеялся, нервно и смущённо. — Я выгляжу смешно, да? Бывший разведчик, который не может пройти мимо холодильника без того, чтобы не сожрать половину содержимого. Который спит на документах. Который… — он замолчал, но Гитанас уже понял. Президент опустил руку ниже, обнял Кястиса обеими руками и приподнял его легко, как будто тот весил ничего. Ноги Кястиса оторвались от пола на несколько сантиметров. Теперь их лица были почти на одном уровне. — Ты выглядишь невероятно мило, — честно сказал Гитанас, глядя прямо в чуть растерянные глаза министра. — Особенно когда жуёшь с полными щеками и пытаешься делать вид, что всё нормально. Особенно когда волосы торчат вот так, — он взъерошил прядь на макушке Кястиса, — и когда ты краснеешь, как школьник. Кястис издал возмущённый писк, но рук не разжал — наоборот, обхватил Гитанаса за шею. — Поставь меня… я не котёнок! — Ты мой котёнок. Разведчик-котёнок на восьмой неделе, — тихо, но уверенно сказал Гитанас и прижался лбом к его лбу. — Я всё заметил, Кясти. С первого дня, когда ты начал бледнеть и потом сразу краснеть. Когда ты стал есть, как будто завтра конец света. Когда ты начал опаздывать, потому что «просто задремал на пять минут» в кресле. Кястис спрятал лицо у него в шее. Голос прозвучал глухо и очень-очень смущённо: — …Я думал, ты не заметишь так быстро. Я сам только три дня назад понял, что это не просто стресс. Гитанас тихо засмеялся — глубоким, тёплым смехом, от которого Кястису стало ещё уютнее. — Ты серьёзно думал, что президент Литвы, который видит тебя каждый день по несколько часов, не заметит, как его любимый министр иностранных дел внезапно превратился в самого милого, самого голодного и самого розовощёкого человека в стране? — Я не розовощёкий… — пробормотал Кястис, но щёки предательски подтвердили обратное. — Ещё как розовощёкий. И это чертовски мило. — Гитанас осторожно опустил его обратно на пол, но не отпустил. Одна рука осталась на пояснице, другая — легонько погладила по волосам. — Тебе сейчас больно в груди? Кястис кивнул, не поднимая глаз. — Немного… тянет и… чувствительно. Рубашка раздражает. — Тогда сегодня вечером снимаем рубашку и я очень-очень осторожно помогу, — сказал Гитанас так буднично, будто предлагал перенести совещание. — А сейчас пойдём. Я прикажу принести тебе ещё один сэндвич. Или три. Или всё меню столовой. Кястис поднял голову. В глазах было смесь смущения, усталости и огромной нежности. — Ты… не злишься? Не в шоке? Гитанас наклонился и легко поцеловал его в розовую щёку. — Я в шоке уже неделю. Но это самый приятный шок в моей жизни. У нас будет пополнение в правительстве, и я уже обожаю этого маленького шпиона, который заставляет его папу есть по десять раз в день и спать на документах. Кястис засмеялся — тихо, но искренне. Потом потянулся вверх (всё равно пришлось встать на носочки) и чмокнул Гитанаса в подбородок. — Тогда… можно я ещё немного постою вот так? Обнятым. Пока не пройдёт озноб. — Можно. Сколько угодно. — Гитанас снова легко приподнял его, чтобы Кястису было удобнее уткнуться лицом в шею. — Ты же знаешь, что для человека ростом 1,93 обнимать человека ростом 1,75 — это идеальная конструкция. Как будто тебя специально под меня сделали. — Я не под тебя сделан, — буркнул Кястис, но уже улыбался. — Я просто… идеальный размер для твоих объятий. — Вот именно. Мой идеальный маленький, голодный, розовощёкий, растрёпанный разведчик. Они стояли так ещё долго — в архивной комнате, среди папок и тишины. Кястис иногда тихо жаловался, что ему то жарко, то холодно, и Гитанас каждый раз поправлял на нём пиджак или просто сильнее прижимал к себе. А когда министр вдруг сказал «хочу солёных огурцов… и шоколада… вместе», президент только рассмеялся и пообещал немедленно отправить кого-нибудь в магазин. — Главное, чтобы ты не начал требовать солёные огурцы на официальном приёме, — пошутил Гитанас. — Я разведчик. Я умею держать себя в руках, — гордо ответил Кястис. — Конечно. Именно поэтому ты вчера съел три круассана под столом во время переговоров с латвийцами. — …Заткнись. — Люблю тебя, милашка. — …Я тебя тоже. Большой зануда. Гитанас только крепче обнял своего маленького министра и подумал, что никогда в жизни не был так счастлив наблюдать, как суровый бывший разведчик превращается в самого милого будущего папу на восьмой неделе. И да, он уже мысленно планировал, как будет доставать папки с самых верхних полок каждый день. Просто чтобы иметь повод обнять.