Просвет

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

Она проснулась с тяжёлой головой и сухим ртом, будто всю ночь жевала вату. Солнце — если этот серый, размазанный по небу свет можно было назвать солнцем — пробивалось сквозь занавески, ложилось на пол бледными прямоугольниками. Эльвира лежала на спине, смотрела в потолок и перебирала в голове события вчерашнего вечера, как чётки: постучала, вошла, бутылка, взгляд, поцелуй. Чёртов поцелуй. Она прикоснулась пальцами к губам — они всё ещё горели. Нет, не физически. Наверное, просто память тела, которое не понимало, как реагировать на то, что случилось. Или понимало, но отказывалось признавать. «Выходной, — подумала она. — Сегодня выходной. Я не должна с ним видеться. Я не должна никуда идти. Могу лежать здесь хоть до вечера». Но внутри всё колотилось, требовало действия, разговора, объяснений. Не с ним — с собой. С кем-то, кто скажет ей: «Это нормально, ты не виновата, он был пьян, забудь». Она взяла телефон. На экране — три пропущенных сообщения от Даши, отправленных ещё вчера поздно вечером: «Как ты?», «Ты пропала», «Ответь, блин!». Эльвира набрала номер, не дожидаясь, пока подруга ответит. Гудки. Четыре. Пять. — Ну наконец-то, — голос Даши был хриплым, заспанным, но в нём уже прорезалось беспокойство. — Ты чего не отвечала? Я чуть с ума не сошла. Думала, тебя уже в подвале замуровали. — Всё нормально, — соврала Эльвира, но голос дрогнул. — Не пизди. Я тебя не первый год знаю. Говори, что случилось. Эльвира закрыла глаза. Собралась с духом. Выдохнула. — Он меня поцеловал. Тишина. Даже дыхания не было слышно. — Кто? — переспросила Даша, хотя обе знали. — Дамир. Вчера вечером. — Вчера вечером? — голос Даши взлетел на октаву. — Ты даже ничего не сказала! — Не могла. Я не могла говорить. Я… я просто отключилась. — Рассказывай. По порядку. С самого начала. Эльвира села на кровати, подтянула колени к груди. Кактус на подоконнике смотрел на неё своими колючками — осуждающе, как показалось. — У него жена уехала в Москву. Ну, Татьяна. Он повёз её в аэропорт, вернулся, закрылся в кабинете. Я должна была вечером убираться. Захожу, а он… он пьяный. Сильно. Бутылка виски, почти пустая. Лицо — как у мертвеца, бледное, глаза мутные. — И что дальше? — Я хотела уйти. Сказала, что приду завтра. А он… попросил остаться. Не знаю, попутал меня с кем-то. Или просто… не хотел быть один. Он говорил, что устал, что вокруг него ложь, что он не понимает, что происходит. — Жалко себя, значит, — хмыкнула Даша. — Классика. Богатый мужик напился и решил, что весь мир ему должен. Дальше. — Он подошёл. Сказал, что хочет сделать то, чего не делал давно. И… — И поцеловал, — закончила Даша. — Да. — А ты? Ты что делала? Эльвира замялась. Внутри поднялось что-то горячее, стыдное. — Я… я не знала. Сначала замерла. Потом пыталась оттолкнуть. Он сильный, но я вырвалась. Убежала. — Он тебя силой держал? — Нет. Не то чтобы. Он просто… наклонился. А я не успела увернуться. — Не успела или не захотела? — голос Даши стал жёстким, как лезвие. Эльвира промолчала. — Вот, блять, — выдохнула Даша. — Ты хоть понимаешь, что это называется домогательством? Он твой работодатель, мать его. Он не имел права к тебе прикасаться, даже если бы ты ему сама на колени упала. — Он был пьян, — тихо сказала Эльвира, сама не веря в это оправдание. — А мне насрать, что он был пьян. Пьяный — он и есть пьяный. Трезвый не решился бы — значит, в голове у него это было. Он тебя хотел. И использовал момент, когда контроль ослаб. — Ты слишком резко высказываешься. — А должна быть мягкой? Эля, ты в чужом городе, у чужого мужика, который тебя поцеловал против твоей воли. Что, если бы он не остановился? Что, если бы ты не вырвалась? Ты подумала об этом? Эльвира почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Не надо, — попросила она. — Пожалуйста. Я и так… я не знаю, что делать. Уволиться? Уйти? Куда я пойду? У меня нет денег, нет жилья. Я обратно в коммуналку не вернусь. Лучше сдохну. — А остаться? — Даша понизила голос. — Ты можешь остаться. Но тогда будь готова, что это повторится. — Он не такой. — А какой? Ты его знаешь? Ты работаешь у него всего ничего. Ты не знаешь его настоящего. Никто не знает. Богатые мужики, они все одинаковые — привыкли брать, что хотят. Им плевать на чувства прислуги. — Ты его не видела. — А ты видела? И что? Красивый? Умный? Дорогой костюм и правильные слова? Эля, проснись. Он — твой работодатель. Ты — никто для него. Чуть лучше, чем пылесос. И если он тебя поцеловал, значит, он не видит в тебе человека. Он видит в тебе вещь. Эльвира зажмурилась. Слова Даши впивались в кожу, как иглы. — Может быть, он просто… одинок, — выдавила она. — Одиночество не оправдание, признайся уже себе. — Он мне не нравится. — Ага. Конечно. Поэтому ты до сих пор с ним работаешь. Поэтому ты ищешь оправдания. Эльвира замолчала. Потому что Даша была права. Чёрт возьми, как всегда права. — Что мне делать? — спросила она наконец, чувствуя, как слёзы начинают жечь глаза. — Для начала — держаться от него подальше. Не оставаться с ним наедине. Если он попросит — уходи. Говори, что тебе нужно в другое место. Ссылайся на Марину Игоревну, на расписание, на что угодно. Не давай ему повода думать, что ты доступна. — А если он меня уволит? — Уволит — не страшнее, чем если он тебя трахнет и выбросит. Ты думаешь, ты первая? Я таких историй знаю… Девочки идут работать к богатым, а потом плачут в подушку, потому что их использовали и выкинули, как мусор. Не будь дурой. — Хорошо, — кивнула Эльвира, хотя внутри всё сопротивлялось. — Хорошо. Я поняла. — И ещё, — продолжила Даша. — Ты должна чётко понимать: если он трезвый и попытается что-то сказать — ты должна ответить. Сказать, что это было неправильно. Что ты не хочешь. Даже если хочешь. — Почему? — Потому что если ты промолчишь — он подумает, что ему всё можно. И в следующий раз не будет никакого «можно уйти?». Он просто придёт к тебе в комнату ночью и сделает то, что захочет. Ты этого хочешь? — Нет, — ответила Эльвира твёрже, чем чувствовала. — Вот и замечательно. А теперь — давай план. Ты сегодня не выходишь из своей комнаты? — У меня выходной. — Отлично. Сиди там. Не высовывайся. Если он придёт — не открывай. Скажи, что болеешь. Что угодно. Завтра выйдешь на работу, будешь вести себя максимально холодно и профессионально. И сразу звони мне, если что-то пойдёт не так. — Ты меня пугаешь. — Я тебя предупреждаю. Люблю я тебя, дуру. — Я тоже тебя люблю, — сказала Эльвира, чувствуя, как слёзы всё-таки скатываются по щекам. — Не реви, — приказала Даша. — Соберись. Ты сильная. Ты пережила родителей, мед, этот ваш дурацкий колл-центр. Переживёшь и красивое лицо с чужими руками. — Ладно. — Звони, если что. Даже ночью. Поняла? — Поняла. — Люблю, дура. Всё, отключаюсь. Гудки. Эльвира опустила телефон и долго смотрела в потолок. Слёзы высохли, оставив на коже солёные дорожки. В голове крутились слова Даши: «Ты не знаешь его настоящего», «он видит в тебе вещь», «не будь дурой». Но внутри, где-то глубоко, под слоями страха и стыда, жило другое чувство. Горячее, пульсирующее, которое она пыталась затоптать, но оно разрасталось, как сорняк. Ей понравился его поцелуй. Она не хотела, чтобы он прекращал. И это было самым страшным.

***

Она просидела в комнате до обеда. Читала книгу — ту самую, из библиотеки, которую взяла без спроса, но потом вернула на место, испугавшись, что Дамир заметит пропажу. Смотрела в окно, как по парку ходят садовники, обрезают сухие ветки, собирают прошлогоднюю листву. Около двух часов дня она всё-таки решилась выйти. Не в хозяйское крыло — в общую зону прислуги, на кухню. Желудок напоминал о себе голодными спазмами — со вчерашнего ужина она не ела ничего, кроме пары печений и чая. Кухня была пуста. Иван Петрович, наверное, отдыхал в своей комнате, Лена — тоже. Эльвира налила себе суп, села за стол и начала есть медленно, механически, не чувствуя вкуса. И тут за окном кухни, которое выходило во внутренний двор, она увидела его. Дамир стоял у гаража, прислонившись спиной к капоту чёрного «Мерседеса», и курил. Она никогда не видела его курящим — в доме, наверное, было запрещено, или он просто не хотел, чтобы слуги видели эту слабость. Сейчас он выглядел… разбитым. Рубашка мятая, волосы не уложены, а просто падают на лоб тяжёлыми прядями. Лицо бледное, под глазами — тени, как у человека, который не спал всю ночь. Или который спал, но с кошмарами. Он поднял голову и посмотрел прямо на неё. Эльвира замерла с ложкой во рту. Стекло кухонного окна было тонированным — снаружи не видно, что внутри. Но она чувствовала, что он смотрит именно на неё. Не на окно. На неё. Взгляд тяжёлый, хмельной — хотя сейчас он был трезвым, точно трезвым — и в этом взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки. Она опустила глаза. Отодвинула тарелку. Встала. «Он не видит меня, — сказала она себе. — Не может видеть. Стекло тонированное». Но сердце колотилось как бешеное. Она вышла из кухни, прошла по коридору, свернула в свою комнату и заперлась на щеколду.

***

Вечером, когда стемнело, она всё-таки решилась выйти в парк. Не потому, что хотела гулять — потому что в комнате воздух спёкся в комок, в котором невозможно было дышать. Она накинула куртку, сунула ноги в сапоги и выскользнула через калитку для прислуги — ту самую, за дубом, о которой говорила Лена. Парк был сырым, пахло оттаявшей землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — может быть, свободой, которую она не чувствовала уже несколько дней. Она брела по дорожкам, не разбирая пути, пока не вышла к пруду. Вода была чёрной, неподвижной, в ней отражались голые ветки деревьев и звёзды — первые, робкие, пробивающиеся сквозь облака. Она села на скамейку, ту самую, где сидела с Татьяной несколько дней назад. Достала телефон — никаких сообщений. Ни от Дамира. Ни от Марины Игоревны. «Может быть, он ничего не помнит? — подумала она. — Может быть, напился до такой степени, что мозг выключился? И завтра он будет смотреть на меня как обычно — холодно и отстранённо?» И от этой мысли почему-то стало не легче, а больнее. «Ты идиотка, Эля, — сказала она себе. — Настоящая идиотка. Ты только что клялась Даше, что будешь держаться подальше, а сама сидишь и переживаешь, помнит он или нет». Она встала, отряхнула куртку и пошла обратно. У калитки её ждал сюрприз. Дамир. Он стоял, прислонившись плечом к дереву, и смотрел на неё. В темноте его лица не было видно — только очертания, тень, и красный огонёк сигареты, которую он тут же затушил о кору. — Эльвира, — сказал он. Голос был хриплым, севшим — то ли от курения, то ли от вчерашнего. Она остановилась. Сердце ухнуло вниз. — Дамир Рамисович, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы меня искали? — Искал, — он отлепился от дерева, сделал шаг в её сторону. Она не отступила — заставила себя стоять на месте. — Хотел извиниться. За вчерашнее. — Не надо, — быстро сказала она. — Вы были пьяны. Забудьте. — Не могу забыть, — он подошёл ближе. Теперь она видела его лицо — уставшее, измождённое, но глаза были ясными. Трезвыми. В них не было хмельной мути. — Я всё помню. Каждое слово. Каждое движение. То, как вы дрожали. Как пытались оттолкнуть. Я… это было неправильно. — Да, — кивнула она. — Неправильно. Поэтому давайте просто сделаем вид, что ничего не было. — Не выйдет, — он покачал головой. — Я не умею притворяться, Эльвира. Не в этом. Не сейчас. Она посмотрела ему в глаза. В темноте золотые искры горели ярче, чем днём. — А что вы предлагаете? — спросила она. — Чтобы я уволилась? — Нет, — ответил он быстро, даже слишком быстро. — Я не хочу, чтобы вы увольнялись. — Тогда что? Он молчал. Долго. Так долго, что она уже собралась уйти — развернуться и уйти, хлопнув калиткой. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я ничего не знаю. Я знаю только, что не хочу вас терять. Как работника. Как… — он запнулся, — как человека. Эльвира почувствовала, как внутри что-то плавится. Но вспомнила слова Даши: «Если он попытается что-то сказать — ты должна ответить». — Дамир Рамисович, — сказала она, выделяя отчество. — Между нами не может быть ничего, кроме работы. Вы — мой работодатель. Я — ваша сотрудница. Всё, что выходит за эти рамки — непрофессионально. И неправильно. Вы сами это знаете. Он сжал челюсти. Желваки заходили на скулах. — Знаю, — выдавил он. — Тогда зачем вы здесь? — спросила она. — Зачем ищете меня в парке, когда я пытаюсь побыть одна? Он посмотрел на неё тяжело, почти больно. — Потому что я не могу оставаться в доме, зная, что вы где-то рядом, и не подойти. Потому что вчера, когда вы ушли, я… я чувствовал себя последним мудаком. Но не потому, что я вас поцеловал. Потому что вы убежали. — Я испугалась, — призналась она. — Я знаю. — Он шагнул к ней — теперь они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела и запах табака, смешанный с одеколоном. — И мне жаль, что я вас напугал. Мне очень жаль. Она подняла руку, остановила его на расстоянии ладони от своей груди. — Не подходите ближе, — сказала она тихо, но твёрдо. — Пожалуйста. Он замер. Посмотрел на её руку, потом на неё. — Хорошо, — кивнул он и отступил на шаг. — Хорошо. Я не буду. — Тогда спокойной ночи, Дамир Рамисович. — Спокойной ночи, Эльвира. Она развернулась, прошла через калитку, не оглядываясь. Шла по двору, чувствуя его взгляд спиной. Вошла в дом, поднялась в свою комнату, закрыла дверь. Она не знала, что делать дальше.