Fumar mata

      Я вонзаю лезвие раз за разом. Полупустое помещение наполняет чуть сладковатый, теплый запах. Мне не требуется никаких усилий чтобы разрезать кожу. Я потерял счет, сколько раз это было сделано.       Сегодня я не один. Рядом со мной другой человек. Я слышу его глубокое дыхание, пока он так же, как и я, выполняет свою работу. Прошло уже несколько часов. В этом помещении тяжело следить за временем. Я поднимаю взгляд, но вместо того, чтобы посмотреть на циферблат, я встречаюсь с ним взглядом.       "Ю, ты не устал? Не хочешь на перерыв? А то ты уже гору тыкв порезал..."       Кисе мягко улыбается. Если кто и устал, то только он. Под его улыбающимися зелеными глазами темные круги. Это не влияет на то, как он чистит сладкий картофель.       "Если это необходимо".       Я откладываю нож и слышу его смех.       "Не то, чтобы прям необходимо! Но я подумал, что ты, должно быть, захочешь устроить перекур".       И правда. Я давно не курил. Эта мысль приходит ко мне, пока я мою руки. Кисе не двигается с места. Он продолжает выполнять свою работу.       Я какое-то время смотрю на него. Пока Кисе готовит, он не улыбается. Он сосредоточен на задании. Кисе чистит картофель профессионально: счищает кожуру ровно и быстро выковыривает глазки. Его движения не потеряли своей точности. Но даже так не требуется долгих рассуждений, чтобы прийти к выводу, что он нуждается в отдыхе.       На кухне пахнет осенними овощами. В холодильнике уже стоит часть заготовок, которые мы успели сделать за эти несколько часов. Тыква, картофель, свекла, редька. Все готовятся к новому мероприятию по идее Роки.       Кисе на протяжении нескольких недель занимался разработкой нового сезонного меню. "Оно должно быть полезным, вкусным и красочным!" — таково было ТЗ Роки. В дополнение к своей работе в офисе, Кисе изучил все витаминные и вкусовые свойства, разнообразные сочетания и перепробовал десятки согревающих рецептов. Меню действительно получилось ярким, как осенний листопад, а тыквенный пудинг и свекольные шоколадные вафли получили печать одобрения от Юраги. Я помогал Тсукимото подбирать специи для сезонного меню согревающих напитков, но Кисе согласился на этот компромисс только после долгих и упорных уговоров со стороны головного офиса.       ...По пролегающим под его глазами теням видно, что у него давно не было времени на сон. Если бы я присмотрелся, то смог бы определить конкретное количество часов его сна за неделю. Не так мало, чтобы ситуация стала критической, но достаточно, чтобы быть неблагоприятной в долгосрочной перспективе.       "Кисе".       Он не сразу поворачивает голову на мой голос. В этом нет ничего удивительного. Хиномия уже говорил мне, что я вхожу в число сотрудников с самыми тихими голосами. На кухне, в окружении звука духовых шкафов, холодильных камер и работающих плит, не всегда можно услышать обращение к себе. Но Кисе отличается тем, что всегда все слышит и видит. Еще одно доказательство того, что ему тоже нужен перерыв.       "Кисе".       "А-"       Он поднимает на меня голову. Взаправду выглядит удивленным. Я не теряю времени и включаюсь в диалог.       "Ты тоже сделай перерыв".       "Ха-ха, Ю, спасибо большое, но я лучше останусь здесь. Мне хочется уже закончить с картофелем".       Ожидаемо. Я смотрю на него более пристально. Он улыбается, но не нужно быть гением, чтобы понять, что эта улыбка наигранна. Есть мысль попробовать зайти с другого угла:       "Я не стану тебя уговаривать, но лучше делать перерыв от монотонной деятельности раз в 30 минут, а мы занимаемся осенними заготовками уже 2 часа и 20 минут. Мы должны были сделать уже четыре перерыва".       "Ахаха, и правда..."       ...Но с места он не двигается. Я складываю руки на груди и отвожу взгляд.       "Косака бы уже давно сказал тебе его сделать".       Его руки наконец-то замирают.       "Ай-сан..."       Еда и Косака Ай — это две вещи, которыми можно привлечь его внимание. Я провожаю его взглядом, пока он моет руки и поворачивается ко мне. Его взгляд робкий, почти что смущенный, а на губах играет обычная улыбка.       "Прошу прощения, ты прав..."       "Не хочешь постоять со мной, пока я курю?"       Я прерываю его прежде, чем он продолжит извиняться, и смотрю прямо на него. Кисе на мгновение выглядит удивленным, будто бы не ожидал этого вопроса, но через пару секунд снова наклоняет голову, и я вижу отблеск сережки в его ухе.       "Если я не помешаю..."       Вместо ответа я иду к раздевалке для сотрудников и переодеваюсь из поварской формы в свою одежду. Краем глаза я замечаю, как Кисе делает то же самое. В поле моего зрения попадает его худая спина. В моей голове проносится краткосрочное воспоминание о том, как Татешина удивлялся, что несмотря на то, что и я, и Кисе выглядим, как он выразился, хрупкими, мы можем сломать его как палку. Это было сказано с его обычной доброжелательной улыбкой, и Кисе не смог удержаться от смеха, после чего прикрыл свои зеленые глаза и сказал, что он бы не стал никого ломать. Я тогда промолчал, не собираясь становиться частью этой тривиальной беседы.       Порой, чтобы выполнить указание, требуется сломать несколько костей. Хруст позвонков мало чем отличается от хруста свежих овощей, когда их режешь.       Но то, что зацепило меня тогда, было не это. А то, что Кисе не стал отрицать, что достаточно силен для того, чтобы сломать Татешину.       ...       Если бы наше знакомство произошло на нашей с Томосе прошлой работе, то мне было бы интересно посмотреть, как он использует свою силу не для того, чтобы разламывать ореховую скорлупу. Но мы познакомились в Апории, а значит Кисе нет необходимости марать руки чем-то таким же красным, как сок спелой вишни, но пахнущем иначе. Оно и к лучшему. Кисе хороший человек и заслужил...       "Прошу прощения за ожидание, Ю. Я готов".       Не видя смысла отвечать на очередное извинение, я выхожу на улицу. В ноздри бьет запах сырости, пыли и озона. Ветер пронизывающий и холодный. Чувствуется дыхание осени. Но я не из тех, кто придает этому какое-либо значение.       Не тратя время в пустую, я достаю из кармана наполовину пустую пачку сигарет и латунную зажигалку, на которой время оставило свой отпечаток в виде потертостей на углах. Закурив, я вдыхаю смесь табака и холодного воздуха после дождя.       Кисе рядом со мной смотрит на висящие в небе темные тучи и втягивает носом дым. Из-за того, как в его обычно светлых глазах отражается ночное небо, они приобретают оттенок, чем-то похожий на грязную морскую воду после шторма.       Выражение его лица настолько нехарактерно тяжелое, что я невольно задерживаюсь на нем взглядом.       "Этот дождь..."       Его голос холодный и тихий. Я делаю шаг ближе, чтобы ветер не мешал мне слышать его. Кисе поворачивается на стук моей подошвы и вновь улыбается.       "Чувствуется, что наступила осень, верно? В воздухе стоит ее запах. И ветер с моря ледяной. Кажется, что дождь пошел, пока мы работали..."       Я пропускаю мимо ушей вежливый разговор о погоде и делаю еще одну затяжку, когда периферийным зрением замечаю, как Кисе, не отрываясь, смотрит на мои губы. Приходится повернуться к нему вполоборота, чтобы показать, что я слушаю.       "А! Прошу прощения... — заметив мой взгляд, он снова смущенно улыбается. — Я просто думал о том, как бы он не пошел снова... У тебя есть с собой зонт? Я мог бы предложить тебе свой..."       Я выпускаю дым и кратко отвечаю:       "Я на машине".       Мне уже не нужно оборачиваться, чтобы знать, что он облегченно улыбается, пока говорит:       "Я рад это слышать..."       "А ты?"       "А? Я? Эмм, нет, сегодня нет..."       Кисе всегда такой. Предложить свой зонт, зная, что он сам намокнет. Но раз так, то...       "Мне подбросить тебя?"       Я поворачиваюсь на него и встречаюсь с ним взглядом. На его лице я снова вижу удивление. Кисе всегда так смотрит, когда кто-то протягивает ему руку помощи. По правде, я не вижу смысла продолжать этот разговор, но все равно делаю это. Я уже знаю, чем он закончится.       "Спасибо за предложение, но... Как же Томосе? Он же ждет тебя дома..."       Ожидаемая попытка отказаться. Иногда мне кажется, что, не евши пять дней, он все равно отдаст последний кусок хлеба случайному прохожему. Не мне судить, хорошо это или плохо, но порой это вынуждает вести разговор дольше, чем того требуется.       "Томосе не дома сегодня".       Кисе хмурится и пытается вспомнить их рабочий график. На его лице появляется выражение, которое у него бывает, когда кто-то сообщает о проблеме в работе.       "Не дома…? Он все еще на миссии?"       "Да, клиент продлил его пребывание на еще один день. Он написал об этом Косаке, зная, что ты тогда был на кухне".       "Вот как... Надеюсь, что он скоро вернется..."       Он снова поднимает глаза на небо и грустно смотрит на темные тучи. Я понимаю, что он переживает о том, что бессонница Томосе продлевается на еще одну ночь, но это не его проблема. Теперь у него нет поводов отказаться от того, чтобы я подвез его до дома, поэтому я делаю ещё одну затяжку, собираясь предложить это еще раз, но меня останавливает подувший порыв холодного ветра, свистящий в ушах.       На меня это не производит никакого эффекта, осень же, но в результате этого дым от моей сигареты попадает в лицо Кисе. Я ожидаю, как он с непривычки закашляется, и мне нужно будет извиниться и потушить сигарету, но, к моему удивлению, он поступает по-другому.       Кисе не обращает внимания: он вдыхает пропитанный никотином воздух так, будто бы он чистый. Я не замечаю у него никакой реакции ни на похолодание, ни на то, что сигаретный дым попал к нему в легкие.       "Вот оно как," — лишь думаю я, продолжая курить и уже не беспокоясь о том, чтобы дым не мешал моему собеседнику.       Это объясняет и то, почему он без какого-либо стеснения смотрит, как я подношу сигарету ко рту. Поэтому, когда я заканчиваю докуренную, мне кажется логичным достать из пачки еще две. Одну из них я протягиваю ему.       "Ю?"       При виде сигареты, зажатой между моими пальцами, меня снова встречает этот растерянный взгляд. Мне вновь кажется бессмысленным говорить что-либо, но раз для него это необходимо...       "Хочешь?"       Глаза Кисе опускаются к сигарете. На мгновение я вижу в них какой-то отблеск, чем-то напоминающий блик в зеркале заднего вида, но это длится долю секунды. Он снова вежливо улыбается.       "Спасибо, но я не курю".       Этот простой и краткий ответ заставляет меня нахмуриться. При виде моей реакции Кисе спешит внести ясность:       "Но ничего против сигаретного дыма не имею".       Я не тороплюсь вернуть первую сигарету обратно в пачку и зажечь другую. Осенний ветер продолжает свистеть в моих ушах, а перед глазами неизменная улыбка. Видимо, решив, что меня смутил его ответ, взгляд Кисе становится мягче, а голос нежнее:       "До прихода в Апорию я часто проводил время среди курящих людей. Мне не неприятен запах сигарет Ю. Более того, он мне даже нравится. Это иностранная марка?"       Я киваю и все же убираю сигарету обратно. Зажигалка искрится, и я снова делаю затяжку. Я уже не стесняюсь того, что дым летит в сторону Кисе, а тот, в свою очередь уже не стесняется вдыхать его полной грудью. Мне хочется сказать ему, что пассивное курение еще вреднее, чем активное, но уверен, что в ответ получу лишь смех.       Не мне судить, конечно...       Но взгляд, которым Кисе смотрит, не внушает доверия. Его дыхание тяжелое, горло напряжено. Стоит мне выдохнуть, как он вдыхает. Это не похоже на поведение того, кто просто находился в курящих компаниях. Больше похоже на то, что он...       ...Я снова смотрю ему в глаза, направленные в беззвездное небо. Взгляд Кисе внезапно становится пустым. В его глазах не видно этого обычного сияния, говоря книжным языком, напоминающего собой то, как солнце пробивается сквозь листья деревьев. Теперь их цвет похож на ядовитую микстуру. Удивительно, как много зависит от игры света.       "Точно не хочешь?"       Я решаю попробовать снова. На этот раз я протягиваю ему уже свою сигарету, зажатую между пальцами. Он сначала долго смотрит на мои руки, после чего переводит взгляд уже на меня. Его глаза все такие же пустые и темные.       "Ю, я благодарен тебе за предложение, но я правда не курю. Должно быть, ты путаешь меня с Рокой".       От его слащавой улыбки мне хочется фыркнуть, и я делаю затяжку сам, после чего смахиваю пепел на землю и складываю руки на груди.       Уже не курит.       Сам я как начал курить, так и не бросал: не было смысла. Но в моем прошлом окружении были люди, как он: заядлые курильщики и пьяницы, которые решили изменить свою жизнь и вместе с этим раз и навсегда завязать со всеми пороками.       Их легко можно узнать по отличительным признакам, даже если они бросили привычку давно. Я внимательно наблюдаю за тем, как Кисе напряженно вдыхает воздух, в котором смешался запах озона и дыма. Каждый раз, когда он делает вдох через ноздри, в его потухших глазах загорается слабое пламя, напоминающее собой тление углей.       Он выглядит изголодавшимся.       Сделав еще одну затяжку, я выдыхаю дым изо рта в его сторону. Кисе его вдыхает. Интересно, его аппетит так неутолим, потому что раньше никотин заменял ему пищу? Его можно понять. Пока, в отсутствие Томосе, я свободен от долга снабжать его всем необходимым и не сижу с ним за одним обеденным столом, сигареты и алкоголь тоже помогают мне убивать необходимость в жирах, белках и углеводах.       Хоть мне и достаточно только одобрения Томосе, мне нравится то, каким счастливым Кисе выглядит, когда ест то, что я приготовил. Кажется, что его очень легко порадовать. При этом он разбирается в кулинарии лучше, чем Томосе, и вкусовые рецепторы у него натренированы лучше. Поэтому, когда он хвалит мои блюда, я знаю, что он говорит это не просто так. Когда мы только приехали в этот город, он много всего мне подсказывал по ингредиентам, местам, где можно их купить, и правилам хранения. Конечно, я мог бы разобраться и сам, но его участливое отношение тогда меня удивило. Он не пытался сократить с нами дистанцию. Это было искреннее желание помочь.       ...Спустя какое-то время совместной работы я узнал, что если Кисе не улыбается, то это значит, что он не успел пообедать или еще не ужинал. Поэтому, если приготовить ему что-то, то он станет улыбаться снова.       Мне хотелось бы, чтобы тот, кто поддерживал Томосе, не голодал. Но сейчас еда ему не поможет. Возможно, он думает, что если закурит, то вернется назад. Это мне мало понятно. В моем мире меняется лишь вид из окна, а все остальное остается на своих местах, как застрявшая стрелка сломанных часов.       Почему он так не хочет, чтобы ему полегчало? Боится, что это снова вызовет зависимость, от которой и так было мучительно тяжело отказаться? Или что он упадет в чужих глазах? Возможно, он думает, что достаточно сильный, чтобы справиться без сигарет?       Я общался со многими курильщиками. Кто-то курил ради статуса. Кто-то ради компании. Кто-то воспринимал это как медленный способ самоубийства. И курили все по-разному. Кто-то мог выкурить по несколько пачек в день, а кому-то хватало одной вместо завтрака. Мне даже стало интересно, каким курильщиком был Кисе. Во сколько лет он выкурил свою первую сигарету? С кем? Сколько пачек он носил в карманах? Курил ли он в машине?       Пока я думал об этом, я докурил свою сигарету. Развевая пепел по ветру, я иду до мусорки и выбрасываю ее. Был бы я в другой стране, то просто кинул бы ее на асфальт, но здесь другие порядки. Кисе все это время следит за мной взглядом. Он снова улыбается, и пусть он молчит, я знаю, что он хочет знать, что я буду делать дальше. Вернулись ли я на кухню? Или так и останусь стоять здесь, в переулке, пока холод ветра не дает мне уснуть?       Но я снова тянусь к карману куртки и достаю ту сигарету, которую хотел отдать Кисе. Я зажимаю ее зубами и тянусь за зажигалкой. Кисе наблюдает за моими движениями, не говоря ни слова. Интересно, пока он курил, в каком кармане он носил зажигалку? Пусть он и не выглядит как тот, кто так делает, я был бы не против дать ему прикурить от своей сигареты, пока она у меня во рту.       Я поворачиваюсь к нему корпусом и жду, когда он что-нибудь скажет. Но он... молчит и просто смотрит в пространство. Выглядит это странно. Не мне судить, похоже это на него или нет, но мне казалось, что, пока на него кто-то смотрит, он всегда ведет себя приветливо. На его лицо падает тень от крыши, из-за чего мне еще сложнее понять, какое у него выражение.       Я достаю зажигалку и кручу колесико. Заело. Зажигалка старая, и её давно можно было заменить, но я слишком привык к ней, чтобы начать пользоваться другой. Кожа моего большого пальца врезается в металл, но искры нет.       "Позволь..."       Я поднимаю голову и встречаюсь с Кисе взглядом. Его глаза темные. Жаждущие. Бездонные. Он держит развернутую ладонь, и я кладу на нее зажигалку. Поблагодарив меня, Кисе сжимает ее в руке и тоже крутит колесико. Движение его пальцев кажется привычным, а попытка успешна. Огонь загорается, и он с улыбкой подносит его к кончику моей сигареты. Мне приходится немного наклониться, но я продолжаю смотреть в его глаза и на его улыбку. Свет от огня делает тени в них еще более заметными. Я делаю затяжку и забираю зажигалку из его руки, коснувшись его тонких пальцев. Теплее, чем у меня, но холоднее, чем у Томосе.       Пусть Рока и добился нашего одобрения, в месте, где он владелец, работает много тех, кто доверия не вызывает. У каждого есть то, что другим знать не положено. В жизни каждого случалось то, чего хотелось бы избежать. Мы просто выполняем свою работу, никого и ничего не касаясь. Это не место для того, чтобы заводить близкие отношения. Если кто-то из них будет нести для Томосе угрозу — я, не раздумывая, убью их.       Такие, как Кисе, долго не живут. Он производит впечатление нерешительного и скромного. Он позволит себя использовать, не задумываясь о долге.       Тогда почему... В его глазах я вижу такую темноту, которую не думал увидеть в своем новом окружении? Мне должно быть безразлично, что скрывается в ее пучинах. Я должен перестать туда смотреть, докурить и вернуться к выполнению задания. Это не мое дело. Работники других отделов меня не интересуют.       ...       О чем он думает прямо сейчас? Чего он хочет?       Что привело его в это место? Каким он был изначально? Кто сделал его таким, какой он сейчас?       В Апории никто не вызывал у меня столько вопросов, как он. Они кажутся мне бессмысленными, чтобы их задавать. Но мне не нравится столько думать над чем-то, что нельзя разрешить действиями. Мне не так важно, какого Кисе обо мне мнения. Насколько я могу судить, с ним вообще невозможно испортить отношения. Поэтому...       Мы снова встречаемся взглядами, и я делаю шаг к нему. Если он оттолкнет меня, то я просто придумаю какое-то оправдание. Даже если он не поверит мне, я не думаю, что он станет избегать меня после этого. В конце концов, мы всего лишь коллеги из разных отделов.       Кисе вопросительно наклоняет голову, когда я касаюсь его плеча и сжимаю его пальцами. Вспоминая, что в этой стране принято за все извиняться, я размыкаю губы.       "Прошу меня извинить".       Этого должно быть достаточно. Кисе удивленно приоткрывает рот, но не успевает спросить, за что. Я делаю затяжку, приближаюсь к его лицу и касаюсь своим ртом его, передавая таким образом сигаретный дым.       Если он захочет меня оттолкнуть, то ему не составит труда это сделать. Когда наши губы соприкасаются, Кисе еле слышно вздыхает. Его губы более тонкие, чем у Томосе, но не такие жесткие. Не чувствуя сопротивления, я хмурюсь и собираюсь отстраниться. Мне лишь показалось, что это самый быстрый способ дать ему то, что он хочет, раз иначе он упрямится. Я не думаю, что привлекаю его, поэтому делать из этого какой-то романтический жест не входило в мои планы.       ...Но отстраниться я не смог, так как стоило мне ослабить хватку на плече Кисе, как он сжал мой пояс, врезаясь в ткань моей рубашки ногтями, и прижался своим ртом к моему сильнее, делая несколько глубоких вдохов.       Я позволил ему это сделать, игнорируя то, что он прижимался ко мне так сильно, что лицо болело. Сделав вывод, что если я попытаюсь отстраниться еще раз, то он сожмет мой пояс всей своей силой, а не малой ее частью, я предпочел расслабиться. Из такого положения я мог услышать его тяжелое дыхание и медленное сердцебиение, напоминающее собой тиканье часов. Его хватка с каждой секундой становилась все сильнее и сильнее. Следы его пальцев явно станут синяками. Пока Кисе нечаянно не сломал мне кости, я коснулся его натянутой кожи на костяшках, сигнализируя о том, что я осознаю, что он делает. В ответ на это хватка ослабла, и я встретился взглядом с парой зеленых глаз, напоминающих собой обточенные океаном бутылочные осколки. Такие же мутные и пустые.       Воспользовавшись возможностью, я отстранился. На моем рте остался согревающий отпечаток чужих губ. Я снова поднес к нему сигарету. Кисе опустил взгляд в пол, больше не встречаясь со мной взглядом.       "Прошу прощения, я правда не знаю, что на меня нашло, пожалуйста, прими мои сожале–"       Чтобы прервать этот поток извинений, я сжал его шею ладонью, заставив наклониться ко мне. Кисе достаточно умный, чтобы понять все и так, и потому он снова прижимается к моим губам своими, на этот раз вдыхая дым более неспешно. Его рука сжимает мое запястье с сигаретой. Я закрываю глаза.       Сомневаюсь, что это можно назвать поцелуем в привычном смысле слова. Но и курением нельзя. С Томосе мы никогда так не делали, но и он не отказывался от предложенной ему сигареты. Судя по тому, как Кисе вдыхает и выдыхает, прижимаясь к моим губам все сильнее, ему было тяжело бросать. Я не думаю, что он курит с того же самого возраста, что я или Томосе, но мне кажется, что у него, как и у меня, пачка сигарет заменяла приемы пищи. Судя по тому, какой у него быстрый метаболизм, раньше он курил очень много, и никакие калории не могут утолить его тягу к саморазрушению.       Курение не продлевает жизнь, но его и нельзя назвать верным способом самоубийства. У Кисе сильные легкие и нет видимых проблем со здоровьем. Вряд ли для него это — способ укоротить жизнь. Тогда почему он бросил? Особенно если это ему далось тяжело... Неужели это было ради того, чтобы поддерживать образ человека без вредных привычек?       Кисе сжимает мое запястье так сильно, что оно начинает неметь. Я отрываюсь от его губ и пытаюсь высвободить руку из его хватки. Он молча позволяет, на этот раз смотря мимо меня. Я делаю долгую затяжку и касаюсь его предплечья, подавая сигнал, что я готов. Он тут же припадает к моим губам снова. Каждая мышца в его теле натянута как канат, но губы теплые. Я невольно принюхиваюсь. От него пахнет осенними овощами, корицей и орегано, которые Апория будет использовать для сезонных блюд в новом, ещё разрабатываемом самим Кисе, меню. На этот раз он держит меня за шею. Когда меня целует Томосе, то он не удерживает меня. Он довольно быстро отстраняется, будто бы боясь, что я против. С Кисе же у меня возникает чувство, что если я попытаюсь отстраниться раньше положенного, то он перекроет мне доступ к кислороду.       Поддавшись импульсу, я провожу кончиками пальцев от его плеча до запястья. Его рука такая худая... Раза в два тоньше, чем у Томосе. Но в нашей работе каждому известно, что внешность бывает обманчива. Кисе не похож на убийцу, но я не могу избавиться от чувства, что его солнечная улыбка скрывает что-то такое, что никому и никогда нельзя рассказать. Будто бы его альтруистичность имеет какую-то подоплеку. В то время как я отдаю себя без остатка одному человеку, ему так важно приносить пользу, что я порой забываю, что он дышащий живой человек. Он похож на машину, роль которой — улыбаться и отвечать на любые поступающие вопросы.       При общении с ним нельзя не заметить его низкую самооценку. Как много бы он ни делал, сколько людей бы ни благодарили его, он продолжает называть себя ничем не примечательным, обычным человеком. Это не похоже на простую скромность. И хотя он производит впечатление хорошего человека, впечатления бывают обманчивы.       Когда я делаю очередную затяжку, он снова смыкает пальцы на моей шее. Кажется, что это тянется уже бесконечно, хотя мы оба знаем, что это закончится тогда, когда мы докурим эту сигарету. Интересно, Кисе бы смог задушить меня своими руками? С его силой это не составит ему труда. От них не исходит такого тепла, как от ладоней Томосе, когда он спас меня. Если Томосе спас меня, то может ли Кисе... освободить меня?       Укьо как-то с улыбкой сказал, что Кисе является синонимом слова "безопасность". Рядом с ним ты чувствуешь, будто бы можешь отдохнуть от забот, будто бы тебе ничего не угрожает. Но когда он так касается моей шеи, я думаю, как бы было проще, если бы моя жизнь была оборвана прямо в этот момент и этим человеком, который не является врагом Томосе.       Еще одна затяжка — и в этот раз я позволяю себе сделать более глубокий вдох. Если бы это был сон, то я хотел бы, чтобы Кисе освободил меня. Когда я наблюдаю за тем, как он работает, как он изнуряет себя, как он всегда окружен людьми, нуждающимися в нем, я думаю о том, что он бы не позволил мне заблаговременно прекратить мое служение Томосе. Если бы я попытался на его глазах сдаться, утонув в кромешной тьме, он бы нырнул за мной и вытащил меня.       Я углубляю поцелуй, и Кисе издает тяжелый вздох. Отреагировав на звук, я открываю один глаз и смотрю на его сосредоточенное лицо. Он тем временем отвечает на поцелуй, делая его еще глубже и беря инициативу на себя, медленно двигая языком. Кисе хмурится, я вижу, как поднимается и опускается его грудь. Он напряжен. Прочитать его мысли мне не удастся. Несмотря на всю его искренность, он один из самых закрытых сотрудников этого места. В попытках узнать, что им движет, невозможно избавиться от ощущения, что он машет тебе рукой и улыбается с другого берега оврага, внизу которого захлестывающее течение.       Обязательство — вот, что держит его на плаву. Поэтому я и хочу поделиться с ним тем, что на пару минут сократит срок отбывания его наказания.       У меня кружится голова от долгих поцелуев и недостатка кислорода. Мое горло заполняется табачным дымом, пальцы, между которыми зажата тлеющая сигарета начинают неметь. Я не могу вдохнуть и не могу выдохнуть.       Вдруг Кисе касается моего запястья и снова сжимает его. Мой слабый пульс от этого становится еще слабее. Он разрывает поцелуй на несколько секунд и глубоко вздыхает. Я медленно открываю глаза и смотрю на сигарету в своей руке. Еще одна затяжка. Но прежде, чем я успеваю поднести ее к губам, Кисе целует меня. Хотя больше это похоже на искусственное дыхание. Он понял, что я задыхаюсь.       Пепел от гаснущей сигареты развевается по ветру. Кисе отстраняется, вытирая излишки слюны ладонью. Я медленно вдыхаю холодный осенний воздух. В моем рту все еще вкус табака, смешанный с вкусом губ и языка Кисе, а горло першит. Пока я смотрю под ноги, я вижу, как он, ничего не говоря, забирает у меня окурок и тушит его о подошву, после чего смотрит на затянутое тучами небо.       "Если ты не против, давай вернемся обратно, в тепло?"       Я не знаю, улыбается ли и сейчас всегда обходительный Кисе, и просто киваю. Зайдя обратно в помещение, мы не встречаемся взглядами, обсуждать произошедшее никто из нас не считает нужным, да и это не изменило ничего в характере наших отношений. По крайней мере, это то, к какому выводу я пришел, руководствуясь тем, что уже знаю о Кисе. Он не создает проблемы там, где их нет.       Прежде чем снова взять нож и вернуться к своему заданию, я поднимаю глаза на Кисе, который вырезает сердцевину тыквы.       "Если ты отдашь мне часть тыквы, то я могу сделать из его пюре теплый напиток с корицей".       "А?"       Кисе отвлекается от вырезания тыквы, чтобы одарить меня удивлённым взглядом.       "Мы давно работаем, так что я решил, что ты проголодался".       За время работы с ним я успел удостовериться в том, что его метаболизм работает гораздо быстрее среднестатистического человека. Сигарета может притупить чувство голода, но желудок так и останется пустым. Мне не сложно потратить несколько минут своего времени, чтобы приготовить что-то согревающее, быстро употребляемое и не требующее большого количества ингредиентов. Но Кисе снова отворачивается от выжидающего взгляда.       "Должно быть, Ю часто готовит этот напиток для Томосе осенью..."       Томосе...       Я скрещиваю руки на груди. Если бы я готовил его для Томосе, то добавил бы не только корицу, но и кардамон с гвоздикой, чтобы усилить вкус. Но сейчас я собираюсь готовить его не ему. Томосе сейчас в другом месте, и мне не нужно думать о нем до тех пор, пока я ему не потребуюсь.       Зная, какой Кисе человек, я полагаю, его это беспокоит больше меня. Видимо, у него тоже свое видение того, что связывает меня и Томосе, и теперь он корит себя за то, что согласился разделить со мной сигарету.       Я уверен, что, если бы я рассказал о произошедшем Томосе, он не был бы против. Его мнение о Кисе совпадает с моим. Мы оба считаем его хорошим человеком. Поэтому нет ничего плохого в том, что я сделал то, что сделал. Перед моими глазами возникает улыбка Томосе, которую можно увидеть только тогда, когда я делаю что-то, руководствуясь собственными желаниями. Томосе бы порадовало, что я пытаюсь лучше разобраться в людях, с которыми мы работаем и которых мы считаем союзниками.       Однажды Кисе сказал, что восхищается тем, какое у нас с Томосе доверие. Что мы понимаем друг друга без слов и все знаем друг о друге. Мне мало понятно, как он пришел к этому суждению, но если он руководствуется им и сейчас, то... его беспокоит, что я сделал что-то за спиной у Томосе? Что он узнает об этом через меня, и таким образом его отношения с ним станут напряжёнными? Кисе тактичен. Но в нашем вопросе это лишнее.       "Вкусу Томосе этот напиток не подходит. Но мне кажется, что его кремовая текстура и сочетание корицы с тыквой могут заинтересовать Кисе, поэтому и предложил его приготовить. Томосе тут не причем. Но я думаю, что он бы не хотел, чтобы Кисе работал, испытывая голод".       После того как я заканчиваю говорить, наступает тишина. Видимо, Кисе пытается примириться с мыслью о том, что он сделал.       "Нет никакой разницы, Кисе".       Между нами ничего не изменилось. Я не стал относиться к нему иначе.       Кисе поднимает на меня взгляд и слабо улыбается. На его лице читается смущение, но выглядит он более живым, чем десять минут назад. Его зеленые глаза блестят от нетерпения, и он с готовностью протягивает мне нарезанную тыкву.       "Я был бы счастлив попробовать то, что ты приготовишь для меня. Могу ли я понаблюдать за процессом? Возможно, этот напиток даже получится добавить в сезонное меню!"       Я молча зажигаю огонь на плите и подхожу к холодильнику, чтобы подготовить ингредиенты по рецепту у себя в голове. Молоко, разрыхлитель, корица, сахар... Соединив все в кастрюле, я перемешиваю их до полного растворения. После этого я добавляю тыкву.       Мой нос заполняет аромат тыквенного атоле. Кисе стоит рядом со мной и запоминает порядок действий. Когда я обращаю на него внимание, то на мгновение снова чувствую запах свежести от его кондиционера для белья. Зеленое яблоко, дыня, персик и… запах пыли на асфальте, озона и табачного дыма. Я прикрываю глаза и пытаюсь отодвинуть этот запах в глубины сознания.       Я наливаю стакан холодного молока и добавляю к нему кукурузный крахмал, пока густая смесь из тыквы закипает на плите. Нет смысла думать о нем. У этого человека есть место, где он нужен. Он остается там по собственному желанию.       Добавив остаток молока, смешанного с кукурузным крахмалом в кастрюлю, я убавляю огонь. Сделав короткий вдох, я поднимаю взгляд на часы. Их непрекращающееся, беспрерывное тиканье напоминает мне, о чем я не должен забывать ни на секунду.       Все запахи постепенно растворяются в пустоте. Повторяющиеся движения по часовой стрелке — это единственное, что занимает мои мысли. Пока я не закончу делать то, что должен, ничего другое не имеет значение.       Я задерживаю дыхание, снимаю атоле с огня и процеживаю его сквозь сито. Когда Кисе с улыбкой говорит, что получившийся напиток пахнет согревающее сладко, то я ничего не чувствую.       Капли дождя стучат так же громко, как тогда.