И в музыке этой начался мир

— Тогда совершите это деяние сами, Ваша Милость. — От холода в голосе Аши Теон задрожал в своих цепях. — Отведите его через озеро к островку, где растет чардрево, и срубите ему голову тем чародейским мечом, что вы носите. Именно так поступил бы Эддард Старк. Теон убил сыновей лорда Эддарда. Отдайте его богам лорда Эддарда. Старым богам Севера. Отдайте его дереву.

«Ветры Зимы», Теон I

Деревья пели его имя, когда король высоко занес меч над головой. Чардрево пело громче остальных — заунывную мелодию, от которой на глазах выступили слезы; красные, похожие на кровь слезы медленно стекали по костисто-белой коре, а ледяной воздух шуршал листвой на высокой ноте. Каштаны вели себя тише — то ли от робости, то ли в предвкушении; он не был уверен. Великие дубы и воины-сосны пели более бодро, но, с другой стороны, они никогда его не любили — вечно подставляли ему подножки, когда его заставляли играть в прятки с Браном. Высокие страж-дерева и железностволы наблюдали за этим хором в мрачном безмолвии. Пахло влажной землей и древним лесом, нетронутым веками. Взглянув на затон с черной водой в центре богорощи, Теон Грейджой увидел в нем свое отражение — старик, казалось ему, коленопреклоненный в снегу; его дыхание превращалось в пар в холодном утреннем воздухе, а за его спиной стоял король — высокий и тонкий, как тростник, в доспехах, сверкающих от свежевыпавшего снега, с мечом, готовым нанести удар. Аша сама предложила это, чтобы избавить его от огня, но теперь, на другой стороне рощи, она выглядела сокрушенной; её руки были сжаты в кулаки, а глаза полны слез, как у девственницы в брачную ночь. Она стояла бок о бок со своими парнями — Кварлом Девой и Тристифером Ботли. Странное зрелище. Его сестра была не из тех, кто плачет — даже когда они были маленькими и мир вокруг казался таким огромным и пугающим, скрывающим столько ужасов под недремлющим оком их дяди Эурона. Не плачь, милая сестра, — хотел сказать он, но язык во рту был тяжелым, и он не хотел прерывать деревья своим лепетом. Это просто сон. Мне снился этот сон бесчисленное множество раз. Мальчиком, вскоре после прибытия в Винтерфелл, он видел такие сны каждый раз, когда закрывал глаза ночью. Сны о суровом лице Эддарда Старка и его черном двуручном мече. Лед — так назывался меч. Частью его обязанностей как подопечного Винтерфелла было приносить Лед, когда наступало время вершить королевское правосудие. В то время он ещё не был взрослым мужчиной, и меч казался слишком большим в его руках — длиннее его самого по меньшей мере на фут. Ему приходилось волочить его по земле, оставляя след, прежде чем вложить в гораздо более крупные руки лорда Старка. В своих снах он и сейчас подавал ему меч, прежде чем положить голову на пень железноствола, ожидая удара, который её отсечет. Он всегда просыпался в холодном поту, чувствуя вонь мочи под меховыми одеялами. Он судорожно ощупывал шею, чтобы убедиться, что она ещё на месте, соединена с остальным телом. Длинный меч Станниса не был Льдом. Его называли Светозарным, и он ярко мерцал красным, желтым и ослепительно белым, когда король взмахивал им. Станнису не нужно было, чтобы кто-то подавал его; он всегда носил его при себе, так же близко к телу, как доспехи или сапоги. Все присутствующие боялись прикасаться к магическому мечу, но Теон гораздо больше боялся Льда. Лицо Станниса было таким же неулыбчивым и суровым, как когда-то у Старка, но король никогда не являлся ему в кошмарах. Теон никогда не обмачивался при мысли о нем. — Что это за звук? — спросил Брандон Младший из дома Норри, с тревогой глядя на листву. Как и большинство людей, наводнивших богорощу, он был здесь, чтобы стать свидетелем обезглавливания перевертыша — Теон. Теон. Теон. Теон. Мое имя Теон. — Чтобы возвестить Северу, что правосудие свершилось рукой единственного истинного короля прямо перед сердце-древом. И не просто каким-то древом, а тем, что стоит в центре богорощи Винтерфелла. Чардревом Старков. Некоторые северяне считали непристойным обезглавливать человека в таком священном месте, но шторм, бушевавший за воротами Винтерфелла, не располагал к прогулкам. Они были заперты здесь на какое-то время, а Теон Грейджой должен был уплатить долг — так они сказали. Жертвоприношение их старым богам, как в древние времена. — Они поют, — произнес лорд Вилис, ставший главой дома Мандерли после того, как Болтоны убили его отца за предательство. Предательство, обеспечившее Станнису победу. — Деревья поют его имя. — Не будь дураком, — Громила Вул с презрением посмотрел поверх своего огромного живота. — Старые боги никогда не стали бы распевать его имя. Это ветер. Ветер тоже знает мое имя. Он улыбнулся этой мысли, и когда снова взглянул на свое отражение в воде, то почти увидел того красивого юношу, которым был в другой жизни — когда еще называл Винтерфелл своим домом. Лист, похожий на окровавленную ладонь, плавно опустился сверху и лег на поверхность затона. Он проплыл прямо над его лицом, разрушая иллюзию. Внезапно Теон перестал видеть себя в воде; там остался только Станнис, занесший свой заговоренный меч в мгновении, растянувшемся до бесконечности. Больше никто не был частью этого сна. Он не сможет убить меня, если мы не грезим одновременно. Мысль не приносила утешения. Если уж умирать, Теон предпочел бы сделать это быстро. Русе Болтон погиб, когда Станнис взял замок и занял Винтерфелл, но его сын всё еще был где-то там, жив. Он идет. Я чувствую, как он приближается. Ему нужно было исчезнуть задолго до того, как Рамси доберется до Винтерфелла. Ну же. Сколько времени нужно мечу, чтобы нанести удар? Неужели ожидание смерти всегда было таким тягучим? Теон был неуклюж, когда убивал Фарлена; ему понадобилось три удара топором, чтобы отделить голову от тела. У меня не было выбора; кто-то должен был понести кару. Рамси любил не торопиться, но лорд Старк был быстр и точен со своими жертвами — последняя милость перед концом. Со стороны это всегда казалось делом нескольких секунд. Он не мог представить, что Станнис поступит иначе. Песнь деревьев становилась всё громче. Смесь печальных криков и радостных мелодий, его имя, вплетенное в красную листву сердце-древа, как шепот робкого любовника: Теон. Теон. Теон. Теон. Северяне благоговейно, со страхом и трепетом бормотали что-то между собой. Он слышал, как кто-то кричит, но, окутанный песней деревьев, не мог разобрать слов. Они слышат песню. Они слышат мое имя. Голос Станниса возвысился над шепотом деревьев, дрожью ветра и боязливыми предостережениями северян: — Властью Станниса из дома Баратеонов, первого этого имени, короля андалов, ройнаров и первых людей, правителя Семи Королевств и защитника государства, я приговариваю тебя к смерти. Теон услышал свист стали, рассекающей воздух, и увидел отражение Светозарного в воде — оно вспыхнуло оранжевым, желтым и красным, прежде чем ударить его в шею. Теон почувствовал его холодный поцелуй на своей коже, воздух вокруг замерцал, а затем раздался громкий лязг столкнувшейся стали и пронзительный, ужасающий визг. И затем... Словно он оставался мальчишкой, которому снится собственная смерть, он поднял дрожащие руки к шее и снова обнаружил её целой — она всё ещё соединяла его тело с головой. Рядом с ним на снегу лежали два обломка сломанной стали, угрюмо поблескивая. Они не сияли никакими цветами — это была обычная, заурядная сталь, скучная в своем исполнении и назначении. — Он сломал меч! — закричал кто-то из Амберов. Морс Воронье Мясо погиб в битве за Винтерфелл, его голову насадили на острие длинного копья, и большинство его «зеленых» парней последовали за ним в смерть. Но Хозер Смерть Шлюхам преклонил колено перед Станнисом, когда силы Болтонов пали, и та половина дома Амберов, что была под его началом, выжила. Седобородые, все до единого. Верные лишь своим старым богам и своим деревьям. — Перевертыш сломал чародейский меч! Теон медленно поднял голову; мир вокруг становился громче, громче. Однако сам он чувствовал себя вдали от всего этого — от пения деревьев, от криков людей, от карканья дюжины воронов, что теперь расселись на ветвях сердце-древа, пронзительно вереща. Он чувствовал себя так, словно дрейфует в море, уносимый нежными волнами, затерянный в мире, где есть только соленая вода, а сам он — лишь еще одна капля. Он был один, и в то же время совсем не одинок. Тысячи капель плыли рядом с ним. Море обнимало его, как мать, и Теон позволил себе погрузиться в него. Это было похоже на полет. Он уже летал раньше — когда прыгнул с Джейни с крепостной стены Винтерфелла в снег. И до этого, когда был ребенком на Пайке, он тоже пытался взлететь. Он бегал босиком по пляжу, а прилив гнался за ним по пятам, словно суровый родитель. Родрик и Марон любили карабкаться на самую высокую скалу и прыгать оттуда в море; Теон бежал за ними, пытаясь играть вместе, но он никогда не был достаточно быстрым. Он оставался на берегу, его руки и колени были покрыты царапинами и порезами, саднящими от морской соли. Но я летал. Он вспомнил. Он никогда не был достаточно быстрым или сильным, чтобы лазать вместе с братьями, поэтому он выпрыгнул из окна. Я сломал лодыжку. Мама очень на меня сердилась. — Я не хотел прыгать, — сказал он, когда его нашли на земле. — Он заставил меня. Но рядом с ним никого не было, когда он шагнул из окна. Он был один. И всё же Теон не хотел прыгать. Это был кто-то другой, кто завладел его телом, заставил подойти к окну и броситься вниз. Единственный темный глаз, сияющий злобой, наблюдающий из самого потаенного уголка его разума. Это был тот мрачный голос из глубин, что захватил его разум и заставил лететь, лететь, лететь. Вот только он вовсе не летел, он только падал. Теперь он плыл, раскинув руки в воде и ныряя глубоко, глубоко, глубоко. Там, на самом дне океана, он увидел дерево. Его ствол глубоко ушел в морское дно, кора была белой, как лицо мертвеца; его ветви удлинялись и извивались, словно вены, заканчиваясь кровоточащими ладонями — они корчились, пытаясь схватить его, но Теон был хорошим пловцом. Он уворачивался от них, пока не подобрался достаточно близко, чтобы увидеть кровоточащее, полное муки лицо, вырезанное на дереве. Рот с опущенными уголками шевелился, произнося слова, и пузырьки воздуха всплывали на поверхность вместе с его речью. Теон слышал громоподобный голос, но смысл терялся в морской пучине. Он подплыл ближе, пытаясь что-то разобрать. Рука, кровоточащая так, будто с неё содрали кожу, схватила его за лодыжку, крепкая, как кандалы. — Страдание, — сказало дерево. На этот раз Теон понял. — Жизнь. Страдание. Вытерпи. Каждое слово отдавалось в его голове барабанным боем. «Нет», — попытался сказать он, но слов не было. Другая рука схватила его за горло, но её прикосновение было мягким, даже нежным. Она погладила его подбородок, прежде чем бережно обхватить шею. — Терпи жизнь. Никакого сопротивления, — сказало дерево, и слова превратились в пузырьки, улетающие вверх, вверх, вверх. На этот раз Теон нашел слова: — Никакого страдания. Нет. Нет. Нет. Нет. Рука схватила его за запястье, царапая ногтями — почти игриво. — Ты должен. Всё решено. Ты не можешь отдыхать. Ты не можешь умереть. Это то, о чем мы просим. То, чего мы хотим. — Не могу… выносить. Хочу покоя, — выдавил Теон, с трудом подбирая слова. Единственными пузырьками воздуха в этой пучине были те, что рождало дерево. — Тебе нельзя отдыхать. Никогда не отдыхать, — сказало дерево, и его лик исказился в гримасе боли. Другая рука обхватила его за талию, нежно лаская кожу окровавленными пальцами. — Мертвые не слышат. Ты обязан слышать. Мир. Теон покачал головой, и еще одна пара рук обняла его сзади, оставляя кровавые отпечатки по всему телу. — Слышать что? — спросил он, чувствуя вкус соли и железа на языке. — Ты можешь выбрать. Слышать. Музыку, — сказало дерево, лаская его лицо множеством своих рук, пока всё, что Теон мог видеть, не превратилось в плоть, кровь и содранную кожу. — То, что мертво, умереть не может, — выдохнул он в воду. — То, что мертво, умереть не может, — эхом отозвалось дерево, обливаясь кровавыми слезами. — Но восстает вновь, сильнее и крепче. Жизнь. Сердце. Дерево. Ворон. Мальчик. Волк. Кракен. Теон. Теон. Теон. Теон. Теон. Теон. Теон. Пузырьки хлынули из его рта вверх, вверх, вверх. Его имя всплывало на поверхность снова и снова, пока он не остался единственной реальностью в этом месте рядом с деревом. Окровавленные руки крепко обняли его и потянули назад, прочь от дерева, в пустое море. (Он дрейфовал). Грубая рука схватила его за шею и прижала лицом к пню из железноствола, возвращая Теона в богорощу. Какофонии звуков здесь было достаточно, чтобы свести человека с ума. — Дерево. Дерево. Дерево, — скандировали вороны. — Теон. Теон. Теон, — пели деревья. Северяне продолжали кричать, перекрывая друг друга, и над всеми ними: — Тишина! — потребовал король. Именно его рука прижимала Теона к пню. — Сир Клейтон, ваш меч. Теон не видел рыцаря, но слышал страх в его голосе: — Он сломал ваш меч, Ваша Милость! Вы должны сжечь его! Я же говорил вам, его нужно сжечь, чтобы умилостивить Владыку Света! — У меня нет времени на эту чепуху, — процедил Станнис сквозь зубы. — Меч — это всего лишь меч. Я могу оборвать его жизнь твоим. Но прежде чем рыцарь успел что-то добавить, голос Громилы Вула поднялся подобно буре: — Здесь не место вашему богу! — взревел он. — Это обитель старых богов Севера! Слушайте! СЛУШАЙТЕ! Мощный порыв ветра пронесся по богорощи, заставляя листья трепетать на ветвях; мелодия его имени взмыла ввысь, переплетаясь с грубым карканьем воронов, пока слова Теон и Дерево не стали неразличимы, слившись в единый звук. — Это знак, — провозгласил Громила Вул. — Старые боги еще не закончили с ним. И он преклонил колени перед своим сердце-древом и своими богами. Остальные люди из дома Вулов последовали его примеру. — Может, они поют, призывая его смерть! — выкрикнул один из Флинтов, толстяк с красными ручищами размером с молоты. — Ты что, скудоумный? Они сломали проклятый меч прежде, чем он успел его убить! — крикнул один из Амберов, старик с одним глазом и длинной седой бородой. Теон поймал взгляд сестры на другой стороне богорощи. Она выглядела такой же растерянной и напуганной, как и остальные; Кварл Дева держал её за запястье. Дерево тоже держало меня за запястье. Теон попытался улыбнуться. — Всё в порядке. Это просто сон, Аша, — попробовал он сказать ей, но вокруг было слишком много шума, а они были слишком далеко друг от друга. Он попытался снова: — Мы в этом сне с самого рождения. Нас просто увидело во сне дерево, понимаешь? Аша не услышала его, но Станнис услышал. Его рука на шее Теона напряглась, и Теон рассмеялся. — Боитесь деревьев, Ваша Милость? — спросил он. — Прикуси язык, перевертыш, не то потеряешь его раньше, чем голову, — прошипел сир Фарринг подле своего короля. Он, как и сир Клейтон, хотел принести его в жертву Владыке Света. Должно быть, он очень разочарован. Теон рассмеялся снова. — Разве вы не слышали деревья? Мое имя — Теон. И тогда голоса деревьев — подобные мощному бою барабанов и нежнейшим звукам лютни, подобные падающему снегу и текущим рекам, кружащейся листве и неподвижным горам — начали вдыхать жизнь в землю. Почва содрогнулась, когда бесконечные мелодии сплелись в одно-единственное имя: Теон, Теон, Теон, Теон, и звук затих, превратившись в эхо, а эхо — в тишину. Когда они снова взглянули на небо и листья, на воронов и деревья, мир изменился, а у сердце-древа был уже другой лик. Мое лицо, — подумал Теон. — Они украли мое лицо. Вырезанное глубоко в морщинистой коре чардрева, его собственное подобие обливалось кровавыми слезами.