Wow... genetic

8:43 Всё, как и большинство самых ужасных вещей, началось в Твиттере. как оказалось, большинство кинков заложено генетически. типа, передаются по наследству. просто задумайтесь об этом. Шейн задумался. Шейн мгновенно об этом пожалел. Он уставился в телефон. Пост смотрел на него в ответ. У поста было семь тысяч лайков. Семь тысяч человек увидели эту информацию и решили, что другие тоже обязаны это увидеть. Семь тысяч актов психологического терроризма. У поста не было источников. Шейн проверил. Трижды. Их по-прежнему не было, и он по-прежнему не мог перестать думать об этом — что многое говорило о его нынешнем состоянии. Он положил телефон на тумбочку экраном вниз. Открыл ноутбук и зашёл в интернет. Перечитал пост. Передаются. Генетически. Он невольно начал анализировать то, о чём ему категорически не следовало думать. Его родители были женаты больше тридцати лет. Тридцать лет успешного брака. Они были — по любым возможным меркам — счастливы. Идеальная пара. Из тех, о ком друзья говорят: «отношения мечты» и «всё ещё влюблены по уши». Мозг Шейна, не к месту, начал услужливо подбрасывать конкретные примеры того, почему им так хорошо вместе. Примеры, с которыми он был хорошо знаком на личном опыте. Но теперь они предстали перед ним в совершенно ином свете. — Нет, — сказал Шейн вслух. — Даже не думай. Он открыл режим инкогнито. 8:51 передаются ли сексуальные предпочтения генетически? Первая статья, которую Шейн прочитал, была из рецензированного научного журнала. В ней использовались такие слова, как «показатели наследуемости», «конкордантность у близнецов» и «сложные полигенные признаки». Вывод: возможно, но всё сложно. Это не успокаивало. Вторая статья была из блога о психологии. В ней говорилось: да, безусловно. Наши сексуальные предпочтения формировались эволюцией на протяжении тысячелетий. Ещё хуже. Третья статья была на ScienceDaily. В ней в восьми абзацах объяснялось, что исследования неинформативны, противоречивы и, вероятно, раздуты прессой. Шейн хотел верить третьей статье. Конечно же, он не поверил. Попробовал сформулировать вопрос иначе. Google search: ↺ передаются ли сексуальные предпочтения генетически? ↺ могут ли кинки передаваться по наследству ↺ исследования наследственности кинков ↺ наследование специфических сексуальных предпочтений ↺ природа сексуальности определяется биологией или средой ↺ доминирование и подчинение наследственность ↺ кинк на похвалу генетика ↺ наследование предпочтений в контроле Он захлопнул ноутбук и запихнул его под одеяло. А затем продолжил лежать неподвижно, глядя в потолок. Сегодня воскресенье. Им с Ильёй предстоял обед у его родителей. В половине первого. Через три часа и тридцать девять минут. С его родителями. Которые создали его. Которые передали ему ДНК. Которые могли передать ему… — Нет, — сказал Шейн в потолок. — Ни за что, блядь. 9:17 Илья был на кухне, когда Шейн вошёл. Одетый в толстовку Шейна и свои ужасные спортивные штаны, он готовил что-то сложное из яиц и овощей. Пахло до обидного хорошо. Он бросил на Шейна короткий взгляд — взгляд человека, изучавшего Шейна Холландера годами и знавшего все его привычки. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Шейн. Илья посмотрел на него. Одна секунда. Две. Три. — Ладно, — сказал Илья и протянул ему кофе. Шейн взял кружку. Она была теплой, а кофе — именно таким, как он любил, — и не потому, что он в деталях объяснял Илье, как ему нравится, а потому, что тот видел, как Шейн делал себе кофе примерно восемьсот раз и, по-видимому, каталогизировал идеальный рецепт. На слове «каталогизировал» тело Шейна выдало какую-то совершенно неуместную реакцию. Он изо всех сил старался не думать о том, что ещё Илья каталогизировал за эти годы. Не вышло. — Завтрак будет готов через пять минут, — сказал Илья. — Сядь. Шейн сел. Он пил свой кофе и старался вести себя нормально. Илья выложил на тарелку яичницу — идеальную, именно такую, как любил Шейн, с овощами и ровно тем количеством соли, которое он предпочитал, но никогда не упоминал. Он принес две тарелки. Одну — с яичницей, овощами и сыром. Другую — без сыра, потому что Шейн был на диете, и Илья знал это, потому что обращал внимание. Шейн наблюдал, как Илья ставит тарелку на правильное место. Без просьб и напоминаний. Просто… зная. Так же, как мать Шейна знала предпочтения его отца. Так же, как его отец… — Мне нужно в душ, — резко бросил Шейн. — У нас есть ещё два часа, — ответил Илья. — Долгий душ. Шейн вылетел из кухни. 11:47 — В МАШИНЕ Шейн вёл машину, потому что когда Илья предложил это сделать, Шейн сказал «нет» слишком быстро и слишком резко, и теперь они оба притворялись, будто это нормально. Это не было нормальным. Шейн вцепился в руль так, будто от этого зависела его жизнь, и старался сосредоточиться на дороге. — Ты тихий, — заметил Илья. — Я за рулём. — Ты обычно не молчишь, когда ведёшь машину. Ты ругаешься на других водителей. Это было правдой. Шейн ругался на других водителей. Постоянно. — Вот тот не включил поворотник, — сказал Шейн, вяло кивнув в сторону какой-то Тойоты. — Уже лучше, — ответил Илья. — Продолжай в том же духе. Следующие три минуты они ехали в тишине. — Шейн. — Что? — Ты нервничаешь из-за встречи с родителями? — Нет. — Выглядит так, будто ты нервничаешь. — Я не нервничаю. — Ты вцепился в руль, словно он тебя лично обидел. Шейн слегка ослабил хватку. — Я в порядке. — Ты продолжаешь это говорить. — Потому что это правда. Илья замолчал на мгновение. Затем: — Что­-то произошло? — Нет. — Я что-то сделал? — Нет. — Тогда почему… — Я в порядке, Илья. В полном порядке. Всё хорошо. Илья протянул руку и положил её Шейну на бедро. Ладонью вниз. Теплой, привычной тяжестью. Собственнической. Заявляющей свои права. Ему вдруг вспомнилось, как Илья сделал это впервые. Первый раз, когда Шейн накрыл его руку своей собственной, и как в груди осело это странное спокойствие. Первый раз, когда он понял, что ему нравилось, когда рука Ильи там. Нравилось это чувство принадлежности. Нравилось быть… Нет. — Хорошо, — тихо сказал Илья. — Но если ты хочешь поговорить об этом… — Не хочу. — Окей. Они приехали к его родителям ровно за две минуты до назначенного времени. Шейн заглушил двигатель, но не сдвинулся с места. — Шейн, — сказал Илья. — Мы приехали. — Я знаю. — Твоя мать смотрит на нас. Шейн поднял взгляд. Она и правда смотрела на них из окна, улыбающаяся и счастливая. Наверняка уже вовсю планировала, как она будет суетиться вокруг Ильи. Потому что Илья, каким-то необъяснимым образом, стал любимым сыном Юны Холландер. Что было просто нелепо, ведь Шейн был её настоящим сыном. — Тебя она любит больше, чем меня, — пробормотал Шейн. — Я знаю, — ответил Илья, ухмыляясь. — Пойдем. Они вышли из машины. 12:31 — ПРИБЫТИЕ Дом его родителей пах воскресеньем: курицей пармеджано, какой-то сладкой выпечкой и тридцатью годами семейной жизни в этих стенах. Обычно этот запах казался Шейну уютным — будто его укутывали утяжелённым одеялом. Сегодня он чувствовал, будто вошёл на место преступления, где одновременно был и следователем, и уликой. — Шейн! — его мать появилась в коридоре, улыбаясь, но её глаза сразу же проскользнули мимо него. — Илья! Она притянула Илью в объятия. Те самые объятия, которые раньше доставались Шейну — пока он был маленьким и ещё не научился так странно относиться к телесной близости. Илья обнял её в ответ легко и естественно. Тепло, уютно — будто делал это всю жизнь, а не последние два года. — Я смотрела твою игру в четверг, милый, — сказала она, чуть отстранившись, чтобы взглянуть на него. — Та передача в третьем периоде? Просто потрясающе. — Спасибо, Юна, — ответил Илья, выглядя искренне довольным. — Мне повезло. — Никакого везения. Это был талант. Чистый талант, — она сияла. Шейн стоял рядом, наблюдая за тем, как его мать смотрит на Илью — будто тот развесил звёзды на небе. — Привет, мам, — сказал Шейн. — О! Шейн! — она обняла и его тоже, но это определенно было вторичное объятие, по остаточному принципу. — Как ты, дорогой? — Нормально. — Ты выглядишь уставшим. — Я не устал. — Ты достаточно спишь? — Да. — Илья, он достаточно спит? — Не всегда, — ответил Илья. Предатель. — Я нормально сплю, — не согласился Шейн. Она явно не поверила, но мучить его не стала. — Заходите, заходите! Дэвид на кухне. Илья, он готовит твоё любимое. — Вы оба слишком добры ко мне. — Глупости. И я приготовила салат для Шейна — с курицей на гриле и теми семечками, которые тебе нравятся. Шейн пошёл за ними на кухню, усиленно игнорируя то, как его родители безошибочно отмечают чужие потребности и удовлетворяют их без лишних слов. 12:35 Его отец стоял у плиты, колдуя над овощами. Когда они вошли, он поднял голову — так же, как всегда: с тем же выражением лица, на котором отражалось семьдесят процентов радушия и тридцать — осторожной аналитики. Он вытер руки о полотенце и быстро обнял Шейна, хлопнув его по спине. — Сынок. Рад тебя видеть. Потом он повернулся к Илье и сделал то же самое — крепко обнял, по-семейному. Шейн наблюдал за его лицом. Тёплым, искренним лицом человека, который здоровается с тем, кого уважает. С кем-то, кто стал ему небезразличен. Дэвид Холландер не умел притворяться. — Я купил ту водку, что тебе нравится, — сказал Дэвид Илье. — О которой ты говорил в прошлый раз. Подумал, что мы можем выпить немного после обеда. — Это было необязательно. — Знаю, но ты упомянул её, так что… — Дэвид пожал плечами. — Она в морозилке. — Спасибо, Дэвид. Очень внимательно с твоей стороны. Шейн наблюдал за этим диалогом. Его отец запомнил, что нравится Илье. Его отец специально это для него купил. Его отец, обращающийся с Ильей так же, как… — Обед почти готов, — позвала Юна. Они пошли в гостиную. Юна указала на диван. — Сядь. Всего одно слово. Не просьба. Приказ. Произнесённый тоном, не предполагающим возражений. Не предоставляющим выбора. Шейн сел. Моментально. Не думая. Его тело просто отреагировало. Так же, как оно реагировало на Илью, когда тот говорил «сядь». Таким же голосом. Голосом, который не спрашивал. Господи. Илья сел рядом с ним, а Дэвид устроился в своём кресле — в том самом, которое у него было уже двадцать лет и которое всегда стояло там, где он хотел. Шейн смотрел на кофейный столик и пытался вспомнить, как дышать. — Ты в порядке, милый? — спросила Юна. — В порядке, — ответил Шейн автоматически. — Просто думаю об игре. — О которой? — Завтрашней. — Ты играешь с Торонто завтра? Чёрт. — В среду, — исправился Шейн. — Об игре в среду. Она задержала на нем взгляд. Затем, милосердно, сменила тему. 12:57 — ИНЦИДЕНТ ПЕРВЫЙ Всё шло хорошо ровно двадцать две минуты. Курица была великолепной. Разговор — обычным. Шейн ел свой одобренный диетологом салат, отвечал на вопросы и вёл себя как взрослый, функционирующий человек, обедающий со своей нормальной семьей. А потом Юна попросила Дэвида передать пармезан. Это не должно было стать чем-то значительным. Но это стало катастрофой. Дэвид плавно, непринуждённо, не прерывая разговора с Ильёй о рынке недвижимости в Оттаве, потянулся через стол и поставил тёрку для пармезана прямо перед Юной. Не рядом с её тарелкой. Не просто поблизости. Прямо перед ней — так, чтобы она могла взять тёрку, даже не вытягивая руку. И Юна, его мать, женщина с бизнес-образованием, руководящая половиной их благотворительного фонда и управляющая всей карьерой Шейна, и по любым меркам, самостоятельный и компетентный человек, сказала: «Спасибо, любимый» — тем самым привычным тёплым тоном. Дэвид посмотрел на неё. Всего лишь взгляд, но Шейн его заметил. Удовлетворение. Взгляд мужчины, который только что сделал что-то правильно и знает об этом. Взгляд мужчины, которому нравится делать то, о чём его просят, и… которому нравится получать за это благодарность. Шейн узнал этот взгляд. Шейн и сам так смотрел. В прошлую среду. Когда Илья работал за ноутбуком на кухне, полностью погружённый в дела фонда, и сказал — не поднимая глаз и не отвлекаясь: — Воды? Не можешь принести мне воды. Не у нас есть вода? Просто: Воды? И Шейн тут же встал. Наполнил стакан, пересёк кухню и поставил его ровно туда, где Илья мог дотянуться, не отрываясь от ноутбука. Илья посмотрел на Шейна. Задержал на нем взгляд на лишнюю долю секунды — одобрительно — прежде чем на его губах появилась маленькая, очень личная улыбка. — Хорошо, — сказал он. Тем самым голосом. Голосом, от которого у Шейна что-то оборвалось в животе, а руки сжались на кухонной стойке. Этот голос означал: я вижу, что ты сделал. Он означал: ты справился хорошо. Шейн застыл, пока Илья вернулся к работе, будто не он только что переполошил всю нервную систему Шейна одним лишь словом. И позднее — часы спустя, в постели — Илья обхватил член Шейна ладонью и шептал: «Умница, Шейн… да, вот так. Такой хороший…» — пока Шейн издавал звуки, о которых потом предпочёл бы не вспоминать. Шейн сжал вилку. Под столом, рука Ильи нашла его колено. Ладонью вниз. Тёплая. Собственническая. Ты в порядке? Шейн накрыл её своей ладонью. В порядке. Его рука лгала. Большой палец Ильи пришёл в движение, рисуя маленькие успокаивающие круги. Шейн тоже иногда так делал — когда Илья был напряжен. Когда Шейн хотел, чтобы он расслабился. Когда Шейн хотел, чтобы Илья понял: я здесь. Я рядом. Шейн сделал большой глоток воды. 13:13 — ИНЦИДЕНТ ВТОРОЙ Дэвид рассказывал историю о работе, что-то насчёт сложного проекта. Он объяснял технические детали, жестикулируя вилкой. Шейн слушал, используя около сорока процентов своего мозга. Остальные шестьдесят были заняты тем, чтобы не смотреть на своих родителей, не думать о генетике и не сходить с ума за обеденным столом. Затем Юна сказала: — Дэвид. Только имя. Не громко. Не срочно. Даже не нетерпеливо. Просто уверенно. Так, как говорит человек, который знает, что его услышат — и не сомневается в этом. Дэвид остановился на середине предложения. Ни вздоха, ни раздражения. Он даже не удивился. Просто остановился, повернулся к Юне и полностью сфокусировал на ней своё внимание. Как рефлекс. Как будто он так делал больше тридцати лет и ни разу не счёл это обременительным. Юна сказала что-то насчет временных сроков по проекту. Что-то уместное. Что-то о том, что им нужно ускориться, если они хотят успеть к дедлайну. — Ты права, — ответил Дэвид. Он согласился сразу же, не колеблясь. Затем повернулся назад к Илье и продолжил свою историю, органично встроив в неё замечание Юны. Как будто его и не перебивали. Как будто всё так и должно быть. В голове у Шейна сама собой выстроилась связь, которой он отчаянно пытался избежать. Шейн. Илья иногда произносил его имя таким же образом. Тем же тоном. Не прося внимания — ожидая его. И Шейн… Шейн всегда останавливался. Каждый раз. Поворачивался к Илье. Слушал. Концентрировался лишь на нём. Потому что от этого голоса у Шейна внутри что-то перемыкало, минуя здравый смысл, и всё, на что его хватало, — это согласие. Что бы тебе ни было нужно. Я слушаю. Илья сжал его колено сильнее, чем прежде. Шейн уставился в свой салат и вновь сосредоточился на дыхании. 13:39 — ИНЦИДЕНТ ТРЕТИЙ Это произошло во время десерта. Юна приготовила его с нуля. Черничный пирог с решётчатой корочкой, выглядевший так, будто ему место на обложке журнала. Она положила свежие фрукты перед Шейном — потому что знала, что он следит за сахаром. И для Ильи — потому что, конечно, он был на особом счету — ванильное мороженое, из дорогого итальянского ресторанчика ниже по улице. — Я взяла с запасом, — сказала она, добавляя щедрый шарик мороженого к пирогу Ильи. — Знаю, как сильно оно тебе нравится. — Юна, ты меня балуешь, — ответил Илья. — Ну кто-то же должен. Шейн ел свои яблочные дольки, думая, что, возможно, он переживёт обед — когда это произошло. Его мать наклонилась к отцу. Сказала что-то по-японски. Низко. Тихо, вполголоса. Только для Дэвида. Шейн не уловил слов, но он увидел выражение его лица. Мгновение, прежде чем Дэвид Холландер спрятал его и вернулся к тому, чтобы быть Дэвидом Холландером. Но Шейн увидел. Этот краткий, абсолютно неприкрытый всплеск чего-то, чего не должно было быть на лице его отца на семейном обеде. Жар. Желание. Лицо человека, которому только что пообещали что-то, что он будет с нетерпением ждать. У Шейна была целая подборка подобных выражений лица. Он лично внёс в неё свой вклад. Многократно. Последний раз — в пятницу вечером. Они были на кухне. Шейн загружал посудомоечную машину, пока Илья стоял у столешницы и смотрел на него тем самым взглядом, который означал: он думает не о посуде. А потом Илья начал говорить. На русском. Низко. Чётко. Каждое слово — обещание. Шейн не говорил по-русски, не совсем. Он знал около десятка слов, большинство из которых Илья использовал во время… Но ему не нужны были слова, чтобы понять тон. Понять, что Илья рассказывает ему в точности то, что произойдёт позже. В самых откровенных деталях. Голос Ильи становился всё ниже, грубее, пока он описывал — на этом красивом, непостижимом языке — все способы, которыми он собирается заставить Шейна плавиться в его руках. Шейн замер, судорожно вцепившись в тарелку. Он узнал, может быть, три слова: ночью, постель и что-то похожее на пожалуйста или умолять, он не был уверен — и это не имело значения, потому что его тело уже реагировало на сам звук, на тёмное обещание в голосе Ильи. — Ты хочешь этого, да? — спросил он. Шейн понял. — Да, — на выдохе. — Хороший мальчик, — пробормотал Илья, отталкиваясь от стойки. Хороший мальчик. А затем Илья прижал его к посудомойке, поднёс губы к уху Шейна и продолжил непрерывный поток грязных обещаний, которые Шейн не понимал, но чувствовал каждым своим нервом. Что-то про его рот. Что-то про то, насколько тихим Шейну нужно будет быть. Что-то про то, как долго Илья собирается его мучить. Шейн издал звук — отчаянный и надломленный — и Илья рассмеялся, низко и довольно, и продолжил по-английски: — Ты ведь понятия не имеешь, о чём я говорю, правда? — Нет, — выдавил Шейн. — Вот и хорошо, — сказал Илья, а потом поцеловал так, что Шейн забыл собственное имя. Часы спустя Шейн на деле узнал, что именно обещал ему Илья. Во всех подробностях. — Ещё пирога, милый? Он поднял взгляд. Юна улыбалась ему. Как обычно. Совершенно как обычно. Ни намёка на то, что только что произошло. Словно не его отец только что выглядел так, будто… — Нет, спасибо, — сказал Шейн. Его голос прозвучал почти нормально. Это было чудом. — Ты едва притронулся к пирогу, — сказала она. — Я на диете. — Один кусочек не повредит. — Мам. — Я приготовила его специально. — Я знаю. Он великолепен, я просто… сыт. Ещё одна ложь. Шейн не был сыт. Прямо сейчас Шейн стремительно терял рассудок из-за интимной жизни своих родителей, её пугающего сходства с его собственными отношениями и того, что всё это означало в контексте генетики, наследственности и прочих тем, которые он изо всех сил пытался игнорировать. Илья, сидящий рядом с ним, взял второй кусок пирога с дополнительной порцией мороженого. Улыбнулся Юне. Сказал что-то, что её рассмешило. Любимый сын — весь из себя очаровательный и идеальный, абсолютно невозмутимый. Шейн его убьёт. 14:11 — ИНЦИДЕНТ ЧЕТВЕРТЫЙ Шейн думал, что он в безопасности. Обед был практически завершён. Ему оставалось только помочь с посудой, и они могли уйти. Шейн мог бы поехать домой и прожить свой срыв в одиночестве, как разумный человек. Но потом Дэвид сказал Юне: — Я сам. И забрал у неё сервировочное блюдо. Она собиралась отнести его на кухню. Она вполне могла это сделать сама. Блюдо даже не было тяжёлым. Но Дэвид сказал это особым голосом. Не предлагая. Сообщая. — Ой, не нужно… — начала Юна, но блюдо уже выпустила. Уже позволила ему взять. — Знаю, — ответил Дэвид и унёс его на кухню. Юна улыбнулась. Улыбкой человека, о котором заботятся в подобных мелочах уже больше тридцати лет — и который ценит это каждый раз. Улыбкой человека, которому нравится не нести всё в одиночку. Которому нравится, когда рядом есть кто-то, кто просто… берёт и делает. Шейн вцепился в тарелку так сильно, что его костяшки побелели. Илья, стоящий рядом, молча забрал тарелку из его рук. — Я сам закончу, — пробормотал он. — Иди займись чем-нибудь. — Заняться чем? — Чем угодно. В ванную сходи, умойся. Шейн пошёл в ванную. Закрыл дверь. Вцепился в край раковины и уставился на себя в зеркало. Глаза матери смотрели на него в ответ. Линия челюсти его отца. Отцовские… Нет. Он помыл руки. И ещё раз. Пришлось провести с собой воспитательную беседу о том, что взрослые разумные люди не устраивают истерик из-за случайных постов в сети. Не помогло. Он вернулся на кухню. 15:24 — ЮНА Они уже были готовы уходить, когда Юна подкараулила его в коридоре. — Ты ведёшь себя странно, — сказала она. — Я не веду себя странно. — Ты странный с того момента, как приехал. Ты почти ничего не съел. Был в туалете дважды. Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит. — Я в порядке. — И ты используешь этот свой «я в порядке» голос. — У меня нет «я в порядке» голоса. — Есть, и ещё какой. Ты используешь этот голос, когда врёшь о том, что ты в порядке, — она скрестила руки. — Что происходит? Вы с Ильёй поссорились? — Мы не ссорились. — Ты заболел? — Нет. — Тогда что… — Мам, я в норме. Правда. Просто устал. Неделя была долгой. Она посмотрела на него с сомнением. Затем взглянула ему за спину — туда, где Илья помогал Дэвиду на кухне. Смеялся над чем-то, что сказал ему Дэвид. Идеальный, обаятельный, абсолютно непринуждённый. Само совершенство. — А вот Илья, кажется, в полном порядке, — указала она. — Как и всегда. — Может, тебе стоит брать с него пример? — Мам. — Я просто говорю. Он умеет расслабляться. Шейн посмотрел на свою мать. На его мать, которая не имела ни малейшего представления. Которая абсолютно точно никогда не должна узнать ни про пост, ни про его запросы в гугле. — Я постараюсь, — ответил Шейн. Она поцеловала его в щёку. — Я тебя очень люблю, сынок. — И я тебя. Они ушли. Шейн успел дойти до машины, прежде чем его ноги отказали. 16:27 — ОТКРЫТИЕ Это произошло, когда они уже вернулись домой. Шейн снова был за рулём. Даже поворчал на очередную Тойоту, хотя готов был поклясться, что это была та же самая машина, которую они видели утром. Едва они зашли внутрь, он направился в спальню и рухнул на кровать лицом вниз. Он слышал, как Илья ходит по квартире. Раскладывает вещи по местам, занимается бытом. Шейн вжался лицом в подушку, отчаянно пытаясь поймать хоть какой-то дзен и просто перестать думать. Не сработало. Пятнадцать минут спустя, Илья появился в дверях. — Шейн. — М. — Ты так лежишь уже пятнадцать минут. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты был не в порядке с самого утра. Шейн промолчал. — Ты собираешься сказать, что не так, или мне придётся угадывать? — Всё так. — Шейн. За обедом ты почти не разговаривал. Дважды уходил в туалет. Ты смотрел на отца так, будто он был головоломкой, которую ты никак не мог решить, — он сделал паузу. — А еще ты погнул вилку. — Я не гнул вилку. — Ты погнул вилку. Я видел. Шейн снова промолчал. — Я возьму твой ноутбук. — Не надо. — Уже взял. Илья ушёл. Шейн слышал, как он ходит по кухне. Затем… тишина. Очень особенная тишина. Тишина человека, который только что обнаружил нечто из ряда вон выходящее. — Шейн, — позвал Илья. Его голос изменился до неузнаваемости. Шейн встал. Он шёл на кухню, словно на эшафот. Илья стоял за кухонной стойкой, держа ноутбук Шейна и что-то читая. Его плечи начали дергаться. — Отдай, — выдавил Шейн. Илья отодвинул ноутбук ещё на десять сантиметров. Он читал сосредоточенно. Вдумчиво. Потом его плечи затряслись всерьёз. — Не надо, — сказал Шейн. Плечи затряслись сильнее. — Илья. Тот отвернулся к окну. Его спина начала содрогаться. Он издал звук — что-то среднее между смешком и хрипом — будто он из последних сил пытался не взорваться. Тщетно. Илья не выдержал. Он уперся рукой в стойку, заходясь в беззвучном хохоте — настолько сильном, что у него перехватило дыхание. — Не надо, — снова сказал Шейн, но было слишком поздно. Илья обернулся. Его лицо было пунцовым, а в глазах стояли слёзы — он был похож на человека, который вот-вот умрёт со смеху. — Мой помидор, — выдохнул он тихим, совершенно восхищённым голосом, какого Шейн никогда от него не слышал. — Ни слова, — сказал Шейн. — Ты думаешь… — Хватит. — … что твои кинки… — Я СКАЗАЛ ХВАТИТ. Илью разорвало. Смех захлестнул его с головой. Он согнулся пополам, вцепившись в край стола для устойчивости, пока всё его тело ходило ходуном. Шейн ждал. Это заняло какое-то время. — Ты закончил? — спросил он наконец. — Почти, — смог выдавить Илья, вытирая глаза. — Дай мне… Он не смог договорить, снова начав смеяться. Шейн дошёл до дивана и сел. В конце концов, после того, что казалось вечностью, Илья взял себя в руки достаточно, чтобы присоединиться к нему. Он сел на диван с видом человека, который только что выиграл в лотерею и не мог поверить собственной удаче. — Окей, — сказал он. — Ладно. Итак. Нам нужно обсудить это… как это… когда шаг за шагом? — он сделал неопределённый жест рукой. — Последовательно, — Шейн предложил без энтузиазма. — Да! Последовательно, — ухмылка Ильи была безразмерной. — Нам нужно обсудить это последовательно. — Нам вообще не нужно это обсуждать. — Это не вариант, — Илья вновь посмотрел на ноутбук. Снова начал смеяться. — Шейн. Шейн. Ты гуглил «передаются ли кинки по наследству» перед ланчем со своими родителями. — Мне было любопытно. — Ты открыл режим инкогнито. — Это ничего не значит. — Ты гуглил… — Илья посмотрел на экран, — «доминирование и подчинение наследственность», «кинк на похвалу генетика», «наследование предпочтений в контроле». — Я изучал тему. — И затем ты поехал на обед к Дэвиду и Юне. Шейн не ответил. — Шейн. — Что? — Ты наблюдал за ними во время ланча? — Нет. Илья продолжал молча смотреть на него. — Возможно, — сдался Шейн. — У тебя случился генетический кризис во время десерта? — У меня не было никакого… — Ты уходил в туалет. Дважды. Провел там восемь минут, в общей сложности. — Мне нужно было побыть наедине с собой. — Потому что у тебя был генетический кризис. — Прекрати это так называть. Илья ухмылялся. Во весь рот. — Что ты заметил? — Ничего. — Шейн. — Ничего не было. — Ты точно что-то увидел. Много чего. Я был там, — Илья наклонился ближе. — Ты выглядел так, будто был на грани сердечного приступа, когда Юна попросила тёрку для пармезана. Шейн резко поднял голову. — Ты заметил? — Я замечаю, когда ты гнёшь вилки, сокровище моё. Конечно, я замечу, когда ты буквально умираешь изнутри, — глаза Ильи сверкали. — Ещё ты издал очень интересный звук, когда Юна позвала Дэвида по имени. — Я не… — Да. Как будто… — Илья издал маленький, задыхающийся хрип. — Что-то такое. — Я тебя ненавижу. — А потом, во время десерта, ты побелел. Я подумал, что ты подавился. Шейн закрыл глаза. — Итак, — сказал Илья, все еще ухмыляясь. — У тебя случился генетический кризис. Связанный с твоими родителями. Во время ланча, — он выдержал паузу. — Это лучшее, что со мной когда-либо случалось. — Я переезжаю в Швецию. — Мама будет навещать. Она тебя любит. — Другой континент. — Она возьмёт меня с собой. Я ведь любимчик, — Илья откровенно наслаждался происходящим. — Итак. Расскажи мне. О чём именно ты подумал, когда видел, как они… какие они? — Ни о чём я не думал. — Шейн. — Заткнись. — Ты подумал о том, как твой отец смотрит на твою мать, когда она говорит, что он прав, — голос Ильи стал мягким. Опасно мягким. — Как он замолкает, стоит ей произнести его имя. Дыхание Шейна сбилось. — Прямо как… — пробормотал Илья. — Шейн. Голова Шейна дёрнулась автоматически. Он не мог ничего с собой поделать. Улыбка Ильи стала хищной. — Видишь? Именно так. — Ты невыносим. — И готов поспорить, — продолжил Илья, — что когда я силой прижимаю тебя к кровати, когда перехватываю твои запястья, и ты сопротивляешься — ровно четыре секунды, а потом замираешь и издаёшь тот самый звук… Готов поспорить, что об этом ты тоже подумал. Из Шейна вырвался глухой вздох. Глаза Ильи вспыхнули: — Да. Вот этот звук. — Прекрати. — Или когда я говорю… — Илья наклонился так близко, что Шейн почувствовал его дыхание. Его голос опустился в тот самый регистр, от которого спина Шейна выпрямлялась автоматически. — …хороший мальчик. Шейн снова издал этот звук. Тихий, грудной полустон — маленький и совершенно беспомощный. Он это не контролировал. Илья выглядел до неприличия довольным. Потому что две недели назад, после матча, где Шейн играл как никогда, Илья зашёл к нему в душ. Он встал под струю воды прямо в одежде и вжал Шейна в плитку. Обхватил рукой его горло — не сдавливая, просто обозначая присутствие — и прошептал: «Ты так старался сегодня. Был таким сильным. Таким идеальным». И Шейн поплыл. Стал мягким, податливым и отчаянным до такой степени, что его лицо до сих пор горело от одного воспоминания. — Мой хороший мальчик, — сказал Илья, и Шейн буквально заскулил. Он издавал звуки, которые сам не узнавал, пока Илья шептал похвалу в его кожу и разбирал его на части с хирургической точностью. — Я ухожу. — Ты здесь живешь. — Значит, я перестаю здесь жить. — Это так не работает. Шейн вздохнул. — Во-вторых, — продолжил Илья, очевидно развлекаясь по полной, — та штука с потерей контроля. Когда тебя держат силой. Оба запястья. Четыре секунды сопротивления, прежде чем ты просто… затихаешь. Становишься абсолютно неподвижным, — он сделал паузу. — Издаешь другой звук. — Илья. Шейн знал, о чём говорил Илья. Месяц назад, в их спальне. Илья посмотрел на него тем взглядом — тёмным, сфокусированным, обещающим Шейну неприятности в лучшем смысле этого слова. Он толкнул Шейна на кровать. Перехватил оба его запястья. Прижал их у Шейна над головой одной рукой, пока Шейн тестировал его хватку. Четыре секунды. Столько Шейн боролся. Четыре секунды, в течение которых он пытался вырваться, понимая, что не сможет, потому что Илья был сильнее и они оба это знали. Но это было важно — проверить. Ему нужно было знать, что Илья сможет его удержать. Что он его не отпустит. И когда Шейн, наконец, перестал сопротивляться — когда что-то в его груди расслабилось и он послушно замер, — Илья издал свой собственный звук. Довольный. Доминирующий. — Вот так, — сказал он вполголоса. — Умница. И Шейн ответил. Низким, отчаянным стоном. Сломленным. Звуком полного подчинения. — Третье, — сказал Илья сейчас. — Когда я не позволяю тебе кончить, пока ты не попросишь меня вежливо. — Это не… — Постоянно, Шейн, — глаза Ильи светились от удовольствия. — Пожалуйста, Илья. Пожалуйста, я буду хорошим. Пожалуйста, мне нужно… — Я с тобой расстанусь из-за этого. — Из-за хромосом? — Да! — Так себе причина. — Ещё посмотрим. — Четвёртое, — продолжил Илья. — Русский язык. Шейн замер. — Когда я говорю с тобой по-русски и ты не понимаешь — описываю ли я то, что собираюсь с тобой сделать, или разбираю защитную стратегию. — О чём ты… — Вечером в пятницу. Контроль дистанции. Я четыре минуты объяснял тебе хоккейную тактику, Шейн. По-русски. Интервалы. Позиционирование. Как держать расстояние, не теряя скорости, — Илья сделал паузу. — Ты начал умолять почти сразу. — Я думал… — Я знаю, что ты думал. Поэтому это и сработало, — его улыбка стала острее. — Ты был таким твёрдым, Шейн. Из-за контроля дистанции. Шейн вспомнил. Господи, он вспомнил. Как Илья объяснял интервалы и позиционирование, пока Шейн стоял там, не понимая ни слова — и всё равно реагируя на голос Ильи. То, как слова скатывались с его языка. То, насколько уверенным он звучал. Властным. То, как тело Шейна ответило на один лишь звук. А позже… Позже Илья использовал тот же самый голос в постели. Он подмял Шейна под себя, не давая пошевелиться, и объяснял каждое своё действие по-русски, в самых откровенных деталях. — Вот так, — шептал Илья, и его пальцы делали что-то, от чего у Шейна темнело в глазах. — Такой хороший для меня, — пока Шейн извивался и умолял, не понимая ничего, кроме одобрения в его голосе. — Давай, покажи мне, — и Шейн кончил так сильно, что сознание просто отключилось. — Ненавижу тебя, — тихо сказал Шейн. — Нет, не ненавидишь. — Контроль дистанции. — Настоящая стратегия. — Ты знаешь, что ты сделал. — Конечно знаю, — Илья притянул его ближе, ухмыляясь. — А знаешь, что в этом самое лучшее? — Есть ещё и «самое лучшее»? — Я люблю узнавать что-то новое о тебе, — глаза Ильи смеялись. — Каждый раз, когда мне кажется, что я знаю всё, ты меня удивляешь. На прошлой неделе эта фишка с голосом. До этого, когда ты… — он красноречиво махнул рукой, —… когда я поправил тебе воротник при людях. — Мы не будем это обсуждать. — А ещё раньше, когда я сказал тебе, что надеть, и ты… — Илья! — Столько всего ещё предстоит узнать, — Илья выглядел глубоко удовлетворённым. — Это восхитительно. Как Рождество, только круглый год. Шейн уставился на него. — Ты ловишь с этого кайф. — Да. Лучшее воскресенье в моей жизни. — Я сейчас умру. Прямо здесь. В этой квартире. — Не умрёшь, Шейн. Ты выслушаешь меня, — голос Ильи стал нежнее. — Шейн. Слушай. — Нет. — Этот пост, скорее всего, ненастоящий. Шейн замер. — Что? — Это Твиттер, мой помидор. Твиттер. Нет доказательств. Просто человек в интернете, который что-то утверждает, — Илья сжал его руку. — Ты… — Шейн смотрел на него, не моргая. — Ты видел этот пост. — Конечно видел. Это же Твиттер. — И ты все ещё… — Теперь у меня есть официальное подтверждение нескольких весьма интересных теорий, — сказал Илья, выглядя довольным. — Спасибо тебе за это, кстати. — Я тебя убью. — Нет, — Илья притянул его ближе. — Ты продолжишь меня слушать. — С чего бы? — С того, что я собираюсь сказать что-то хорошее, а ты падок на хорошие слова. Это было правдой. Шейн ненавидел, что это было правдой. — Ты мог бы быть абсолютно таким же, как твой отец, во всём, — сказал Илья тихо, — и я всё равно был бы здесь. Шейн промолчал. — Мне плевать на генетику. Мне важен ты. Ты, который раскладывает вещи так же, как и Дэвид. Ты, который затихает, когда я не даю тебе двигаться. Ты, который начинает умолять, когда я рассказываю о контроле дистанции, — он сделал паузу. — Всё из этого. Все части, доставшиеся тебе от Дэвида и Юны Холландер. — Это было… почти что мило. — Я многогранная личность. — Ты насмехался надо мной последние пятнадцать минут. — Это тоже было по-своему мило. — Ты вообще знаешь определение слова «мило»? — А ещё, — Илья продолжил, — даже если это генетическое. Даже если ты унаследовал каждое предпочтение своего отца. Ну и что? — То, что… — Твои родители женаты много лет. Они счастливы. Правда счастливы. Твоя мать смотрит на твоего отца так, будто он единственный человек в комнате. А твой отец смотрит на неё так… — Илья задумался. — Так, как я смотрю на тебя. Шейн взглянул на него. — Так что, возможно, — сказал Илья, — если тебе и досталось что-то от них, то самое лучшее. Умение быть счастливым рядом с кем-то. Умение строить жизнь вместе, — пауза. — Умение найти того, кто знает, как о тебе заботиться. — Я… — Шейн остановился. — К тому же, — продолжил Илья, и его ухмылка вернулась, — я тут думал о своем словарном запасе. Для постели. — Илья. — Русские термины. Очень точные. Технические описания того, что я хочу… — Нет. — … с тобой сделать. В какой позе ты должен быть. Что я хочу, чтобы ты… — Ненавижу. — Сегодня ночью, — сказал Илья, наклоняясь ближе, — я снова буду объяснять каждое своё действие. По-русски. Для начала — минут тридцать. Может и дольше. Шейн смотрел на него не моргая. — И ты, — пробормотал Илья, — будешь лежать, не понимая ни слова. И всё равно заведёшься так, что не сможешь думать. — Я… — А потом, — продолжил Илья, опуская голос, — Я заставлю тебя умолять. На английском. Чётко. Полными предложениями. Дыхание Шейна сбилось. — Пожалуйста, Илья, — прошептал он, подражая Шейну. — Пожалуйста, дай мне… — Прекрати. — Никогда, — Илья поцеловал его. — Идём, поможешь мне с ужином. Шейн пошёл за ним на кухню. Он всегда шёл за ним. Это точно генетика. 22:47 Они лежали в кровати. Шейн смотрел в потолок, а Илья читал что-то на своём телефоне. — Я выжил, — сказал Шейн. — Да. — Худшее воскресенье в моей жизни. — Определенно войдет в топ-три. Шейн перевернулся на бок, чтобы посмотреть на него. — Ты прочитал исследование? — Да. — И? — И это в основном чушь. На сложные поведенческие черты влияют сотни генов, среда, в которой человек рос, его развитие, случайные факторы. Идея о том, что конкретные предпочтения наследуются от одного родителя — это… — Илья махнул рукой. — Упрощение. — То есть, это не правда. — Не такая, которую подразумевал тот пост. — Но? — Но ты похож на своих родителей. Ты организованный. Решительный. Любишь, когда что-то делается определённым образом. Ты хорош в хоккее… — Мой отец играл в колледже. Один сезон, за университет Макгилла, помнишь? — Ты рассказал мне об этом в коттедже, в первый раз. И твоя мама рассказала мне об этом в прошлое Рождество. Она очень гордится им, — Илья сделал паузу. — Она также сказала, что рабочая этика в тебе от него, а упрямство от неё. — Она это сказала? — Она говорит множество вещей, когда ты не слушаешь. Юна очень наблюдательна. Это в тебе тоже от неё. Шейн затих. — Думаешь, они знают? — О твоём генетическом кризисе? — Что мы… О нас. О… — Шейн остановился. — Обо всём. Илья положил телефон. — Я думаю, что твои родители очень умные люди, которые очень сильно тебя любят. И я думаю, что они знают, что ты счастлив, — пауза. — И что это для них — самое главное. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Шейн перевернулся на спину. — То, что моя мама тогда сказала. Как думаешь, что это было? Илья замолчал. Затем: — Твоя мама знает, как сделать твоего отца счастливым. Она этим наслаждается. После стольких лет она, должно быть, в этом очень хороша. — О боже. — А ещё, думаю, ты унаследовал её вкус на мужчин. — В каком смысле? — Решительные. Компетентные. Хороши в хоккее. Уверенные. И твоему отцу нравится, что она, как и ты, властная… — Моя мама властная. — Именно. Очень властная. Твоему отцу это нравится. Ты тоже очень властный… и зациклен на порядке. — Я не… — Шейн. Ты полностью перекроил мою кухню. — Она была нелогичной. — Ты расставил мои специи по алфавиту. — Это эффективно. — Ты подписал каждую полку. — Чтобы ты знал, где что находится. — И когда я положил что-то не туда… — Там есть надпись! — … ты это передвинул. Сразу же. Пока смотрел на меня. Этим своим взглядом. — Не смотрел я на тебя. — Смотрел. Так же, как и Юна посмотрела на Дэвида, когда он поставил соль не туда. Я видел. Шейн уставился на него. — О, — произнес он тихо. — Энергия Юны Холландер, — подтвердил Илья. — На сто процентов. Шейн накрыл голову подушкой. Илья забрал её. — Эй, — сказал он. — Утром ты проснёшься и вспомнишь насколько сложны гены, и один бездоказательный твит потеряет свою значимость. — Там были источники. — Не было. — Там… — Шейн остановился. — Ты прав. — Я знаю, — Илья поцеловал его в лоб. — Спи. Завтра я заставлю тебя забыть о твоём генетическом кризисе. — Как? — Великий и могучий русский язык. В деталях, Шейн. О системе форчека. О розыгрыше шайбы в зоне защиты. И… — ухмылка стала многообещающей, — …о распределении позиций. — Это всего лишь хоккей. — Да? — Илья улыбнулся. — Посмотрим. — Я ненавижу тебя. — Неправда, — Илья выключил телефон и удобнее устроился на подушке. Они лежали в комфортной темноте. Шейн чувствовал, как постепенно засыпает. Затем Илья небрежно сказал: — Знаешь, думаю мне стоит рассказать об этом твоей маме. Глаза Шейна распахнулись. — Нет. — Просто упомянуть, ненавязчиво… — Илья. — … что у тебя было занимательное воскресенье… — Если ты когда-либо расскажешь об этом моей маме, — ответил Шейн, медленно и отчётливо, — я больше никогда в жизни не прикоснусь к твоему члену. Илья замолчал, раздумывая. — Окей. Справедливо. Блеф. Чистой воды блеф. Чтобы Шейн — и больше никогда не прикоснулся к его члену? Конечно. Скорее раки на горе засвистят, а Пайк начнёт нормально играть в хоккей. Пауза. Шейн скорее почувствовал, чем увидел улыбку Ильи в темноте. — Но на следующем семейном ужине… — Нет. — … я буду обращать пристальное внимание… — Исключено. — … на всё. Шейн простонал. — Ты никогда мне этого не забудешь, да? — Никогда, — ответил Илья, крайне довольный. — Это слишком хорошо. Шейн надолго затих. А затем, несмотря ни на что, почувствовал, как улыбается. — Да, — сказал он тихо. — Думаю, это так. Он уже подался вперёд, позволяя Илье притянуть себя ближе. — Люблю тебя, — прошептал он Шейну в волосы. — К сожалению, я тоже тебя люблю. Шейн никогда — никогда — не услышит конца этой истории. Каким-то необъяснимым образом его это устраивало. Завтра наступит понедельник. Понедельник будет нормальным. Возможно.