То, что в крови

Дождь бил в лицо так, будто хотел содрать кожу. Котёнок вздрогнул и резко втянул воздух, словно вынырнул из глубины, где слишком долго не было ни света, ни звука. Вдох обжёг лёгкие. Он попытался приподняться, но тут же рухнул обратно: в голове полоснуло так, что на секунду потемнело в глазах.  Боль была не тупая, не вязкая, не такая, какую можно перетерпеть. Она шла остро, с нажимом, будто кто-то медленно проворачивал в черепе тонкое лезвие. Котёнок зажмурился, стиснул виски ладонями и переждал первый приступ, считая про себя, хотя счёт почти сразу сбился.  Потом, действуя на одном упрямстве, он дотянулся до разгрузочного пояса, сорвал аптечку, нащупав в ней шприц с промедолом. Вогнав иглу в плечо, поморщился и, выплеснул всё содержимое. Подождал. Боль не ушла, но чуть отступила, ровно настолько, чтобы можно было открыть глаза и попытаться понять, где он.  Перед ним тянулась лесополоса, густая и странно нетронутая. Ни обгорелых стволов, ни разметанной земли, ни обломков, ни воронок. Только мокрая зелень, грязная дорога и серое небо, плотно затянутое облаками. Дорога уходила в даль, дрожа лужами. Воздух пах сыростью, хвойной смолой, мокрой землёй. И ещё чем-то едва уловимым, чужим, неправильным. Даже он не мог сразу понять, что именно его смущает.  Котёнок осторожно повернул голову и сразу замер.  На обочине лежал его отряд.  Не просто рядом, а именно разбросанные, как вещи, которые свалили на землю второпях. Вульф, Беркут, Аллигатор. Без движения. Без голоса.  У него внутри неприятно ухнуло.  Первой мыслью было не «что случилось», а «надо убрать их с дороги». Слишком открыто. Слишком глупо.  Он попробовал встать. Ноги подогнулись, и ладонь ушла в мокрую землю. Котёнок выругался сквозь зубы, подождал несколько секунд, потом всё-таки поднялся. Мир качнулся, но устоял. Этого было достаточно.  Сначала он подтащил Вульфа. Потом Беркута. Потом Аллигатора. Тащить взрослых мужиков в полной снаряге, когда собственные руки дрожат, а в голове всё ещё звенит, было почти издевательством. Он быстро выдохся, но не остановился. Лесополоса принимала их неохотно, мокрое месиво под ногами скользило, разгрузка впивалась в пальцы, лямки резали ладони. На полпути он понял, что так долго не протянет и поторопился.  Усадив бойцов у ствола дерева, почти в круг, он по очереди проверил каждого. Все были живы. Ни крови, ни видимых ранений. Просто будто выключены. Нашатырь не помог. Ни один даже не дрогнул.  Котёнок тяжело опустился рядом, привалился спиной к стволу и задрал голову к небу. Дождь уже слабел, но лес от этого не становился дружелюбнее. Напротив: чем тише становилось, тем сильнее казалось, будто за ними наблюдают.  Над дорогой стелился туман. Низкий, плотный, слишком собранный для обычного тумана. Он не плыл, а как будто держался. Ждал.  Где мы, мать его, подумал Котёнок, но вслух всё равно сказал то же самое. Тишина в ответ была такой ровной, что от неё по спине пошёл холодок.  И тут у него заурчал живот.  Звук вышел на редкость некстати, почти оскорбительно живой. Котёнок машинально прижал ладонь к животу и даже оглянулся, будто кто-то мог над ним посмеяться.  – Класс, — пробормотал он.  Он потряс флягу. Почти пустая. Вылил в рот последний глоток, но жажда только усилилась. Он посмотрел на остальных. Беркут лежал так, словно просто задремал после отката. Аллигатор был недвижим, как человек под наркозом. Вульф даже без сознания умудрялся выглядеть собранным, и это раздражало Котёнка почти так же сильно, как успокаивало.  Ждать было нельзя. Если воды не найти сейчас, потом может стать поздно.  Он поднялся, собрал фляги товарищей параллельно достал маркер из рюкзака и, уходя в лес, стал оставлять на стволах едва заметные красные метки. На всякий случай. На случай, если сам начнёт кружить. На случай, если придётся бежать. На случай, если вернётся уже кто-то другой, а не он. Эта мысль ему не понравилась, и он отогнал её.  Лес тянулся однообразной глухой стеной. Мокрые ветви, размокшая хвоя, тишина, которая давила на уши сильнее любого шума. Прошёл час или около того. Время здесь шло криво, и полагаться на него не стоило. Ни следов зверья, ни троп, ни заброшенных построек. Ничего.  Потом в кустах резко зашуршало.  Котёнок замер. Всё тело мгновенно собралоcь, будто до этого только притворялось усталым. Рука сама легла на нож.  Из кустов вылетела лиса. Крупная, рыжая, промокшая насквозь. Неслась прямо на него, как будто не чувствовала человека, не понимала, что впереди опасность. Это было странно.   — Тихо, — одними губами выдохнул Котёнок.  Он не собирался стрелять. Шум был лишним. Да и патроны не бесконечны.  Лиса заметила его в последний момент, дёрнулась в сторону, но уже не успела. Котёнок шагнул из-за ствола и коротко, почти без замаха, всадил нож в череп. Тело дёрнулось, лапы царапнули воздух, потом всё затихло.  — Прости, хвостатая, — тихо сказал он, удерживая зверя, пока не исчезли последние судороги.  Он закинул тушу на плечо и тут же поморщился. Кровь пахла сильно, слишком сильно. Сквозь маску всё равно пробивало. Свежий, железистый, тёплый запах ударил в нос и на мгновение оголил что-то неприятное внутри, как будто тело откликнулось на него быстрее, чем мысль.  И в тот же момент ветер сменился.  Поверх крови, поверх сырости и хвои в нос вошёл другой аромат. Лёгкий, сладкий, живой.  Ягоды.  Котёнок остановился, медленно снял маску и вдохнул глубже. Ошибки быть не могло. Он пошёл на запах, стараясь двигаться тише, чем сам лес. Время от времени оглядывался. Туман шевелился на периферии зрения, но стоило посмотреть прямо, как там не оказывалось ничего, кроме деревьев и мокрой серости.  Через некоторое время лес разомкнулся, и перед ним открылась маленькая речка.  Облегчение пришло таким резким, почти болезненным ударом, что у Котёнка даже потемнело в глазах. Он быстро спустился к воде, упал на колени и припал к воде. Ледяная вода обожгла губы, горло, зубы. Он пил долго, пока не стало слишком больно. Потом наполнил флягу. Потом ещё три, товарищеских.  Чуть поодаль действительно росли кусты чёрной смородины, тяжёлые от ягод. Котёнок уже потянулся к рюкзаку за пакетиками, когда пальцы нащупали чёрный мешок. Тот самый, плотный, шуршащий.   Едва он его нащупал, как запах ударил прямо в память.  Резкий. Сладковатый. Гнилостный.  Мир качнулся.  Река исчезла первой. Потом лес. Потом холод.  Он снова стоял в больничном коридоре, слишком белом, слишком ярком, слишком чистом. Голова гудела после контузии. Свет резал глаза.  — Кот, подожди секунду, пожалуйста.  Он остановился не сразу, только на втором шаге понял, что окликают его. Обернулся. Медсестра почти подбегала, прижимая к груди папку.  — Можешь помочь? Рук не хватает. Надо перенести мужиков.  Сначала он не понял, кого именно. Потом понял и только кивнул.  Они подошли к отдельно стоящему ангару. Щёлкнул замок. Дверь отворилась. Изнутри на них сразу выдавило тяжёлый, знакомый запах. Такой плотный, что от него будто покрывался плёнкой язык. Внутри ровными рядами лежали чёрные пакеты. Свет падал сверху прямоугольниками. Бетонный пол, холодный воздух, тишина. Котёнок натянул перчатки и взял первое тело под руки.  — Спасибо, братишка, — пробормотал он едва слышно. — Давай на отдых.  Потом второе. Потом третье. Он бормотал что-то каждому, как будто это имело значение. Наверное, имело. Для него точно.  Последний пакет лежал в дальнем углу. Он был лёгкий. Неправильно лёгкий. Котёнок открыл его и сразу понял почему.  Не тело.  Фрагменты.  То, что осталось от когда-то молодого бодрого пацана. Тогда его служба только началась и он ещё не успел привыкнуть к такому зрелищу. Он пытался удержаться, но его всё равно вывернуло почти сразу, до спазма в горле, до слёз на глазах. Медсестра шагнула к нему, но он только вскинул ладонь. Не надо - проговорил он с хрипатой Подняв пакет, он уже ничего не говоря. Слова кончились. Когда видение отпустило, Котёнок стоял у реки и тяжело дышал, будто только что откуда-то бежал. Пальцы сжимали край мешка так сильно, что побелели костяшки. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, натянул маску и какое-то время просто слушал воду, заставляя себя вернуться в настоящее.  На обратном пути ему попалась мята. Резкий, чистый запах сразу сбил мертвенную сладость, застрявшую в носу. Он сорвал несколько веточек и почти всю дорогу держал их в ладони, как что-то живое и нужное как то, что его приводило в чувства.  К своим он вернулся уже в сумерках. Лес к этому времени потемнел окончательно. Не так, чтобы сразу стала ночь, но краски уже слиплись в одну мокрую серо-зелёную массу. Стволы казались одинаковыми, туман держался между деревьями низко и упрямо, а где-то за спиной всё ещё шумела река. Котёнок шёл по собственным меткам, сверяя каждый красный штрих на коре с тем, что помнил. Один раз ему показалось, что метка была не там, где должна была быть. Он остановился, долго смотрел на дерево, потом всё же заставил себя идти дальше. Не хватало ещё начать спорить с деревьями ухмыльнулся он. Придя в лагерь, Котёнок опустил тушу лисы на землю, поставил фляги рядом и только теперь понял, насколько у него дрожат руки. Не красиво, не заметно со стороны, а мелко и противно будто как в тот момент, когда впервые увидел как проводили вскрытие. Прежде чем разводить костёр, он занялся собой. В мокрой снаряге дальше возиться было не особо удобно. От сырости начинало знобить, ткань липла к телу, бронежилет давил на плечи так, будто хотел окончательно прибить его к земле. Котёнок оглянулся на товарищей, убедился, что никто не очнулся в самый неподходящий момент, и расстегнул плитник. Снимать его оказалось более неприятно, чем тащить людей с дороги. Лямки присохли к мокрой спецовке, подсумки цеплялись, карабины не хотели слушаться пальцев. Он выругался сквозь зубы, дёрнул сильнее, наконец расстегнул плитник и снял его вместе с разгрузкой аккуратно положил их рядом с деревом. Следом снял автомат. Проверил предохранитель, магазин, патронник, потом уложил оружие рядом, так, чтобы можно было дотянуться одним движением. Потом он стянул с себя верхнюю спецовку. Мокрая ткань пошла тяжело, липла к плечам и спине, неприятно тёрлась об кожу. Котёнок дёрнул рукав, чуть не потерял равновесие, поймал себя за ствол и замер, пережидая очередную вспышку боли в голове. Действие обезбола подходила к концу и его это начинало бесить. Когда спецовка наконец оказалась в руках, он остался в одном тёмном топе. Тот тоже промок, облепил увесистую грудь, сразу заставив его почувствовать себя слишком открытым и уязвимым. Котёнок зло поправил ткань, будто это могло что-то исправить, и снова посмотрел на остальных. Никто не видел. И всё равно стало неловко. Хоть они видели его таким уже много раз и уже успели привыкнуть к его особенностям… Он встряхнул спецовку, выжал из рукавов воду, насколько смог, и повесил её на низкую ветку.  Затем он занялся лагерем. Сначала выбрал место. Не на открытом пятачке, не совсем у дороги и не слишком глубоко в лесу. Так, чтобы костёр не было видно сразу, но чтобы самому не оказаться в жопе, если придётся быстро уходить. Земля везде была раскисшая, но под старой елью нашёлся участок посуше: хвоя лежала толстым слоем, а ветви сверху хоть немного прикрывали от капель. Котёнок перенёс туда фляги, рюкзак, тушу лисы и часть снаряжения. Потом вернулся к бойцам и подтянул их ближе к выбранному месту. Не далеко, всего на несколько метров, но и эти несколько метров дались мерзко. Беркут был тяжёлый, как шкаф с дурным характером. Аллигатор цеплялся разгрузкой за корни. Вульфа Котёнок тащил последним и почему-то осторожнее остальных, хотя сам себе за это мысленно дал по затылку. Всех троих он усадил у стволов так, чтобы они не лежали прямо в грязи. Под спины подложил ветки. Проверил, чтобы головы не были запрокинуты, чтобы дыхание шло ровно. Снова пульс. Снова зрачки. Снова ничего. После этого Котёнок достал нож и пошёл собирать растопку. Сухого дерева почти не было. Приходилось искать под нижними ветвями елей, отламывать тонкие мёртвые сучья, снимать кору, строгать ножом мокрую древесину до более светлого слоя. Пальцы быстро занемели, ладони саднило от лямок и грязи. Он работал молча, сосредоточенно, сначала мелкая стружка, потом тонкие ветки, потом потолще. Если начать с крупных, костёр только задымит и сдохнет. Когда куча стала похожа на что-то пригодное, он вернулся к Вульфу. Нужно было найти зажигалку. Котёнок опустился рядом, расстегнул один из подсумков на его разгрузке и осторожно начал проверять содержимое. Пальцы наткнулись не на пластик, не на металл, а на маленький сложенный прямоугольник. Он вытащил его, уже понимая, что это, но всё равно зачем-то развернул. Фотография. Их снимок. Перед первым боевым выходом. Плохая примета. Фотографироваться перед задачей нельзя. Вульф знал это не хуже других, но тогда всё равно настоял. Сказал, что если отряд собирается быть вместе до конца, то пусть хотя бы одна нормальная фотография будет. Котёнок провёл большим пальцем по снимку. Вульф смотрел сурово, как будто даже фотографу собирался выдать наряд вне очереди. Беркут ржал где-то сбоку, широко и нагло. Аллигатор косился не туда, будто в последний момент заметил что-то важнее камеры. А сам Котёнок улыбался неловко и слишком открыто. Так, что теперь смотреть было почти больно. Он аккуратно сложил фото обратно. Потом, прежде чем успел себя остановить, наклонился и на короткую секунду обнял Вульфа. Не крепко, не по-военному. Просто прижался плечом и щекой к его груди, прислушался к дыханию, к ровному глухому стуку сердца под бронёй. Живой. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то немного отпустило. Котёнок тут же отстранился, будто его поймали на преступлении, сунул фотографию обратно в подсумок и наконец нашёл зажигалку. — Потом скажешь, что я опять лезу куда не надо, — тихо буркнул он Вульфу. — Проснись сначала, а потом возникай. Костёр разгорался тяжело. Первая растопка только задымила. Вторая тоже умерла в зародыше не желая являть лик на белый свет. Котёнок сидел на корточках, прикрывая пламя ладонями от сырого воздуха, подсовывал стружку, тонкие веточки, сухую хвою, которую наскрёб под корнями. Дым лез в глаза, в нос, под маску. Он закашлялся, зло вытер слёзы рукавом топа и снова наклонился к огню. На третий раз пламя всё-таки взялось. Сначала маленькое, дрожащее, почти жалкое. Потом оно лизнуло ветки увереннее, зашуршало, вздохнуло и пошло вверх. Котёнок подождал, пока огонь не станет устойчивее, и только тогда позволил себе сесть. Спецовку он перенёс ближе к теплу, но не слишком близко. Разложил на ветке, расправил рукава, чтобы ткань не слипалась комом. Проверил автомат. Проверил лагерь. Проверил людей. Только после этого занялся едой. Лису он разделывал долго и неумело, хотя старался действовать уверенно. Аллигатор сделал бы быстрее. Аллигатор вообще на такие вещи смотрел так спокойно, будто родился с ножом в руке и где-то в глубокой тайге . Котёнок же работал аккуратно, но слишком осторожно: вспоминал уроки того же аллигатора, где резать, как не испачкать мясо, как не проткнуть лишнего. Запах крови опять пробивался сквозь маску, густой и железистый. От него внутри каждый раз что-то неприятно отзывалось хоть на передке он уже стал привычным. Он заставил себя думать о простом, о руках, о ноже, о костре, о том, что мясо надо прожарить как следует, потому что умереть от какой-нибудь паразитарной дряни после всего сегодняшнего было бы настолько тупо, что даже Беркут не нашёл бы нормальной шутки. Хотя нет, нашёл бы, эта сволочь нашла бы. Котёнок соорудил вертел из ровной ветки, насадил куски мяса, поставил над огнём. В кружку налил воды, бросил туда мяту. Когда вода нагрелась, запах стал чище: влажная зелень, горечь, немного тепла. Мята перебивала мертвенную сладость из памяти, и за это Котёнок был ей почти благодарен. Пока мясо жарилось, он разложил смородину на куске чистой ткани. Часть оставил себе, часть положил рядом с флягами, чтобы потом дать остальным, когда очнутся. Если очнутся. Он тут же мысленно оборвал себя за это “если”. Очнутся. Иначе быть не могло. Мясо получилось жёстким, местами подгоревшим, местами почти без вкуса. Котёнок ел медленно сначала, потом быстрее. Слишком быстро. Он поймал себя на этом, заставил остановиться, вытер пальцы, отпил мятной воды. Горячее обожгло язык, но стало легче. На пару минут. Потом голод вернулся. Не обычный, не тот, когда желудок пустой и тело требует еды. Этот был глубже. Как будто пустота находилась не в животе, а где-то под рёбрами, в костях, в крови. Он съел ещё кусок. Потом ягоды. Потом снова мясо. Не насыщался. Котёнок опустил руки и уставился на огонь. Пламя шевелилось перед глазами, отражалось в мокрых листьях и на чёрных боках фляг. Туман за кругом света казался плотнее, чем раньше. Иногда в нём что-то двигалось, но, когда Котёнок поворачивал голову, там были только деревья. Он поднёс ладонь к животу. Тихо. Пусто. Неправильно. — Да что со мной не так… — выдохнул он. Ответа, понятное дело, не было.  Котёнок заставил себя доесть последний кусок. Не потому, что хотелось, а потому что еда была ресурсом, а ресурсы нельзя бросать. Потом отложил остатки для остальных, проверил фляги, подкинул в костёр толстую ветку и подтянул к себе автомат. Спецовка у огня чуть подсохла, но всё ещё оставалась влажной. Он потрогал рукав, поморщился и решил не надевать. Ветер неприятно холодил кожу, но у костра было терпимо. Плитник лежал рядом, автомат тоже. Если кто то, он успеет. Наверное. Он сел у дерева так, чтобы видеть и дорогу, и товарищей. Колени подтянул к груди, автомат положил поперёк ног. Маску снимать не стал. От дыма, крови и лесной сырости нос и так уже сходил с ума. Мята лежала рядом, несколько веточек он зажал в пальцах почти машинально. Глаза закрывались сами. Котёнок несколько раз резко вскидывал голову, заставляя себя смотреть на огонь. Считал вдохи. Слушал лес. Прислушивался к дыханию ребят. Думал, что нельзя спать. Что он на посту. Что если сейчас отключится, то весь его героический труд по перетаскиванию трёх туш в лес окажется просто идиотской прелюдией к смерти. Потом ему почудилось, что где-то совсем рядом хрустнула ветка. Он открыл глаза. Огонь тлел.  Котёнок моргнул. Ему показалось, что из темноты пахнуло чем-то живым. Тёплым. Человеческим. Он хотел подняться, но тело не послушалось. Усталость навалилась резко, грязно, как хворь. Мысли начали расползаться, костёр вытянулся в длинное рыжее пятно, лес поплыл куда-то в сторону. Последнее, что он успел сделать, это крепче прижать автомат к себе. Потом сон провалился под ним, как гнилая доска.  Разбудил его удар.  Сильный, наглый, прямо в бронежилет.  Котёнок дёрнулся, резко вдохнул и чуть не свалился набок.  — Вставай, медик, блядь! — гаркнул Беркут с такой бодрой злостью, словно они не валялись без сознания неизвестно сколько часов.  — Я не спал, — соврал Котёнок мгновенно, ещё не до конца проснувшись.  — Конечно. Ты так не спал, что я уже думал, на тебе грибы вырастут.  Аллигатор, морщась, поднялся следом и хрипло т протяжно зевнул  Но Беркут уже орал через весь лес, явно наслаждаясь моментом:  — Команданте, мелкий на посту дрых как кот под печкой! Вульф открыл глаза, сел, огляделся, будто за несколько секунд успел оценить и обстановку, и остатки костра, и мясо, и фляги. Потом посмотрел на Котёнка.  — Ты, конечно, молодец, — сказал он тихо. — Вода, еда. Всё это хорошо. Но костёр разводить было лишним.  Котёнок опустил взгляд. Почему-то именно это спокойное «молодец» пробрало его сильнее, чем любая похвала или окрик. Он быстро отошёл за дерево, снял плитник, натянул обратно промокшую спецовку и только тогда смог выдохнуть.  Когда он вернулся, Беркут с Аллигатором уже добивали ягоды и лисье мясо, вполголоса переругиваясь о чём-то своём. Им, казалось, было всё равно, где они очутились. Или они делали вид, что всё равно. С Беркутом это было одно и то же.  Вульф стоял в стороне, ближе к дороге, но всё же не выходя к ней. В руках он перебирал рацию, словно надеялся вытрясти из неё ответ. Котёнок подошёл и остановился рядом, привалившись плечом к дереву. Начинать разговор первым он не решался. После сна, после этой странной пустоты в животе, и всего остального ему казалось, что стоит открыть рот, и наружу полезет не то.  Вульф заметил это, конечно. Он вообще слишком многое замечал.  — Котёнок, знаешь, что меня сейчас интересует? – спросил он, поднимая антенну рации к губам так, будто собирался не говорить с ним, а дразнить.  Котёнок невольно посмотрел на его губы и тут же отвёл взгляд, внутренне выругавшись на самого себя. — Где мы, – сказал он, глядя на дорогу.  — И как сюда попали. – Это тоже, – кивнул Вульф. – Но меня интересует ещё и то, что было перед этим. Ты что-нибудь помнишь?  Тон у него был ровный, но взгляд слишком прямой. Не злой. Не по-настоящему подозрительный. И всё же Котёнок ощутил себя так, будто его допрашивали как сорванца, который напортачил. Он лихорадочно перебирал в голове обрывки памяти, пытаясь собрать из них хоть что-то связное, и именно поэтому не мог выдавить ни слова.  И тут снова заурчал живот.  Громко. Предательски. Не вовремя.  Котёнок застыл.  На лице Вульфа дрогнула улыбка. Он прикрыл рот рукой, будто собирался сохранить серьёзность, но не смог и коротко, почти беззвучно рассмеялся, тут же морщась, словно от этого смеха у него свело скулы.  Напряжение спало сразу, слишком резко. Котёнок почувствовал, как на смену ему пришла другая мука, не менее мучительная: стыд. Он машинально подтянул маску повыше, будто мог в неё спрятаться с головой.  Да блин. Я же ел, подумал он. Потупив взгляд куда-то вдаль идущей дороги Ветер, сменив своё направление, принёс новый, чужеродный запах. Котёнок приспустил маску, забыв о смущении, и приподнял голову. Вульф насторожился, потому что понимал: нос этого малого ещё не раз их вытаскивал. Отчасти его позывной и сформировался вокруг этой особенности. В первые мгновения Котёнок не мог понять, что за запах. Он искал ассоциации, но не мог найти. Но через секунду осознание ударило в голову — ему вспомнилась база, стоянка техники, капли воды, стекающие по броне. — Техника, — тихо проговорил Котёнок, стараясь не создавать лишнего шума. Вульф, услышав это, направил взгляд туда же, куда смотрел Котёнок. И в этот момент тишину разрезал тихий нарастающий гул. Какой-то техники вдалеке. Котёнок и Вульф сразу же скрылись за стволами деревьев, переводя предохранители в режим одиночной стрельбы и передёргивая затворы стареньких, но надёжных семьдесят четвёрок. Этот звук насторожил и остальных. Беркут с Аллигатором почти одновременно поднялись, проделали те же манипуляции с оружием и сместились ближе к группе, стараясь скрыть свои силуэты за деревьями. — Чё це случилось, басурманы проснулись? — прошептал Беркут со своей фирменной ухмылкой. В ответ Котёнок поднял указательный палец к носу. Тише гора тестостерона. Беркут сразу же заткнулся и начал прислушиваться. Через пару секунд и он уловил нарастающий шум. Теперь это был не просто гул, а именно звук — характерный, рваный звук Двигателя. Не идеальный, не новый, но живой. Из тумана медленно выползал трактор. Синий, весь в грязи, без номеров. За ним тянулся грузный прицеп, содержимое которого было скрыто под зелёным брезентом, но из-под него выбивались угловатые очертания — то ли коробок, то ли ящиков. От размышлений Котёнка прервал табун мурашек, который волной прокатился от темечка до кончиков пальцев. Шестое чувство буквально орало: что-то не так с этим трактором. Взгляд Котёнка устремился на кабину водителя. Он сузил глаза, пытаясь рассмотреть его. И на секунду показалось, что водитель смотрит прямо на него. И улыбается. Из размышлений его вырвал голос Беркута, который начал напевать: — По полям, по полям, синий трактор едет к нам… — У него в прицепе кто-то песенку поёт, — продолжил Аллигатор. Но музыкальный перерыв продлился недолго — Вульф тихо цыкнул, тем самым заткнув дуэт. Напряжение Котёнка чуть спало, и он снова посмотрел на трактор. Теперь в кабине он видел просто растрёпанного мужика за рулём. И чего я так испугался, подумал он, тихо выдыхая. Спустя минуту трактор уже скрылся из поля зрения отряда. Первым заговорил Аллигатор: — Ну чё, пойдём за ним или как? — Просто за трактором хер пойми куда? — с непониманием проговорил Беркут. — Критиковать умеешь — предлагай, — спокойно ответил Котёнок. — У нас ни карты, ни понимания, где мы, ни связи ноль информации. Беркут хмыкнул. — Ну, логичнее было бы пойти в противоположную сторону. Под брезентом у него было что-то крупное и угловатое — не похоже на сено. Значит, он ехал из города скорее всего. Котёнок покачал головой. — А если мы вообще не там, где думаем? Может, другая страна. Может, территория укропов. Там нас просто повяжут, а в деревне максимум какой-нибудь участковый, которого ты скрутишь. — Слухай, а аргументы малого звучат резоннее, — проговорил Аллигатор, доставая сигарету и закуривая. В этот момент раздался короткий хлопок, прервавший разговор. Все взгляды устремились на Вульфа. За ним всегда было последнее слово. Он молчал несколько секунд, глядя туда, где исчез трактор. Потом спокойно сказал. — Вы оба по-своему правы. Но мы пойдём за трактором. Он достал сигарету, сунул в рот и начал искать зажигалку. Котёнок пошарил в кармане и протянул ему её. — О, спасибо, а то обыскался, — коротко бросил Вульф. Котёнок чуть улыбнулся под маской понимая, что этого никто не увидит. — Ну ладно, потопали, — сказал Беркут, возвращая предохранитель на место и разминая шею. И они двинулись вслед за трактором по лесополосе, переговариваясь уже вполголоса, каждый о своём.