Не тот

Егор сидит за столом, перед ним стоит только что закипевший чайник. Он достаёт из тумбочки упаковку доширака, разминает лапшу прямо в пакете, высыпает в тарелку, заливает кипятком. И смотрит в телефон. ‎На экране родной номер, который он знал наизусть. Который набирал сотни раз, но реже, чем следовало бы. Димон. Палец зависает над зелёной кнопкой и не нажимает. ‎ ‎«Что я ему скажу? "Привет, как ты там один? А я тут, просто хочу услышать твой голос, хоть и не заслужил этого"?» ‎ ‎Задевает подушечкой пальца вызов и сбрасывает раньше, чем успевает раздаться первый гудок. Выходит из «контактов» и кладёт телефон на стол экраном вниз. Чтобы не видеть фотографию, где они вместе на прошлогоднем турнире. ‎ ‎Лапша уже распарилась, сероватая, пахнущая дешёвыми специями. Егор накручивает её на вилку, но не ест. ‎ ‎Позади, на своей половине комнаты, Царёв возится у маленькой электрической плитки, притащенной неизвестно откуда в первый же день. Егор тогда ещё удивился: ‎ ‎— Ты что, с собой её привёз? ‎ ‎— В хозяйственном купил, — пожал плечами Женя. — Не на общей же кухне за свободную комфорку драться? ‎ ‎Следом появилась кастрюлька, сковородка и полка со специями, и оливковое масло в бутылочке с дозатором. Ещё перед отъездом Егор хохотнул, бросая Марине фразу: «А может, Царёв у нас искусный кулинар». Но тогда он и подумать не мог, что это окажется правдой. ‎ ‎Сейчас Женя быстро, ровно режет помидоры черри, ставит на плитку кастрюлю с водой, сыплет соль, бросает спагетти. ‎ ‎— Будешь? — оборачивается, ухмыляясь, смотрит через плечо. ‎ ‎— У меня есть, — Егор кивает на дошик и снова утыкается в свою тарелку, игнорируя многозначительный взгляд. ‎ ‎— Твоё дело, — Царёв усмехается, он и не ожидал другого ответа — каждый день одно и то же. ‎ ‎Егор не дурак, да и не прочесть далеко недвусмысленные намеки во взгляде и жестах товарища не составило бы труда даже девствинику. Вчера Царёв «случайно» коснулся его плеча в раздевалке, позавчера — поставил кружку с чаем рядом с его рукой и не убирал слишком долго. Сейчас у Егора всё кипит внутри от этого липкого взгляда, от того, как Женя облизнул губы, прежде чем отвернуться. Но он игнорирует. Делает вид, что не замечает. ‎ ‎Через пятнадцать минут перед ним на столе появляется тарелка с настоящей пастой, в соусе из томатов и чеснока, с листиками базилика и тёртым пармезаном. Пахнет так, что у Егора рот непроизвольно наполняется слюной. ‎ ‎Женя молча садится напротив, ставит вторую тарелку себе. ‎ ‎— «Спасибо» не надо, просто съешь. ‎ ‎Егор смотрит на пасту. Потом на свой остывший дошик. Молча отодвигает его, пододвигает тарелку. ‎ ‎— Спасибо, — неловко цедит сквозь зубы. ‎ ‎— О, прогресс. ‎ ‎Они едят в тишине. Царёв спокойно, неторопливо, Егор — быстро, почти жадно, не поднимая головы, но чувствуя время от времени взгляды на своей макушке. ‎ ‎— Ты чего сегодня сам не свой? — спрашивает наконец. — Кислый, злой. ‎ ‎— Нормально всё. ‎ ‎— Не похоже. — Женя отодвигает тарелку, закидывает руки за голову. — Ладно, не хочешь — не говори. ‎ ‎— Отстань, — огрызается Егор. ‎ ‎— А я и не лезу. — Царёв усмехается, но смотрит слишком пристально. — Просто смотрю, как ты себя гробишь всю неделю. Дошик, пельмени, опять дошик. Спишь часов по пять. В лучшем случае. Не жалко себя? ‎ ‎Егор поднимает голову. Смотрит на него волком, чувствуя, как кровь в венах закипает. ‎ ‎— Не твои проблемы. ‎ ‎— Ну да, — Женя щурится, — твои. Только нечего тогда на всех рычать. ‎ ‎— Я не рычу. ‎ ‎— Рычишь, — протягивает спокойно, почти лениво, встаёт из-за стола, но не отходит. ‎ Егор понимает, что Царь подкалывает, провоцирует, но ведется на это. Потому что сейчас ему это нужно. ‎ ‎ — Я бы на твоём месте делал что-то с этим, а не сидел кис. Всё равно никто не придёт и не решит за тебя. ‎ ‎Егор сжимает зубы. В голове звонкая злость на себя, на Женю, который позволяет себе слишком много, на Марину, которая звонит слишком часто, на Диму, который не берёт трубку. На этот дошик, на эту комнату, на всё. ‎ ‎Он встаёт, хватает Царёва за футболку. ‎ — Не смей меня учить! ‎ ‎Женя не пытается убрать его руки, увеличить дистанцию. Смотрит снизу вверх со странным выражением, и это явно не страх, не вызов. Любопытство? Это бесит. До скрежета зубов. Почти до дрожи. ‎ ‎— Ну? — Царёв скользит взглядом по его лицу, задерживается на губах. — И что дальше? ‎ ‎Он медленно поднимает руку, проводит пальцем по плечу Егора, спускается к локтю, сжимает запястье. Чуть наклоняет голову и проводит кончиком языка по собственной нижней губе. Непристойно. Откровенно. ‎ ‎— Не играй со мной, — рычит Егор. ‎ ‎— Мы не на льду, чтобы играть, — Женя выгибает бровь, поддается вперёд. ‎ ‎Егор целует его первым. Грубо, жёстко, кусая. Злость никуда не уходит, но теперь она какая-то... пустая. И эту пустоту хочется заполнить хоть чем-то. Даже если потом станет ещё хуже. ‎ ‎Царёв отвечает уверенно, пылко, не гнется под этим напором. Пускает руки на затылок Егора, на его спину, с нажимом скользя пальцами по его позвоночнику, замирая у резинки штанов. ‎ ‎— Только попробуй откатить, — выдыхает в губы. — Выпусти всё. ‎ ‎Егор толкает его к кровати. ‎ ‎Дальше всё было быстро. Грязно. Без прелюдии. Егор наваливается сверху, стягивает штаны, берёт резко, больно. Женя не стонет, только тяжело дышит, сжимая его бёдра. ‎ ‎Егор закрывает глаза и видит Диму. ‎ ‎Светлые волосы разметались по подушке. Губы приоткрыты. Взгляд доверчивый, испуганный, жадный. ‎ «Пожалуйста, только один раз». ‎ ‎Только один раз в итоге и получилось, — думает Егор, вгоняя себя до боли. — А теперь я… ‎ ‎Тело под ним не содрогается от каждого толчка, не выгибается навстречу, пальцы не вцепляются в плечи так, как тогда. Царёв принимает, терпит, даже помогает, но всё не так. Это не Дима. ‎ ‎Почему ты не он? — мысль оглушающим криком пульсирует в голове. ‎ ‎Внутри поднимается тошнота. От собственной глупости, от того, как член скользит в чужом теле, от мысли, что Дима сейчас, наверное, сидит один в своей общаге и даже не подозревает, во что превратился его старший брат. ‎ ‎Как я могу? Как я вообще… ‎ ‎Егор закусывает губу, металлический привкус обжигает язык. Он едва не останавливается, едва не отталкивает Царёва, но тот вдруг медленно, успокаивающе проводит ладонью по его спине. ‎ ‎— Щука, я здесь. Не уходи в себя. ‎ ‎Слова падают в пустоту. Егор не хочет вылазить из своего панциря горя и отвращения. Не может сделать этого. Хочется раствориться, исчезнуть, стать кем-то другим, кто не предавал, не врал, не трахал постороннего человека, чтобы забыть, как пахнут волосы брата. ‎ ‎Но тело не слушается. Оргазм накатывает резко, грязно, как удар под дых. Егор практически кричит, утыкаясь лицом в шею Царёва. Ледяная, выворачивающая пустота возвращается сразу. ‎ ‎Оба тяжело дышат в гнетущей тишине комнаты. Егор смотрит в потолок и чувствует, как слеза скатывается по виску. Женя не оборачивается, только накрывает его руку своей, похлопывая. ‎ ‎— Отлично, Щукин. Хватит на сегодня. ‎ ‎Егор не отвечает. Ему больно так, что кажется, рёбра сейчас треснут изнутри от того, как сильно он сжался сам в себе. Каждый мускул напряжён в желании сбежать из собственной шкуры. ‎ ‎Он лежит, боясь пошевелиться, боясь, что Царёв заметит эту предательскую влагу на виске, поймёт, что он сейчас не просто отходит после секса, а разваливается на части. ‎ ‎Тишина становится густой, липкой, давит на уши. ‎ ‎Малой. Что бы он сказал, если бы увидел? «Ты… ты правда этого хотел?» Перед глазами встает его лицо. Дрожащие губы, глаза, в которых неверие и влага. А Егор не знает, хотел ли. Хотел ли он вообще чего-то из того, что делал после отъезда Димы в Москву. ‎ ‎Тяжёлая, чуть влажная рука Царёва всё ещё лежит на его пальцах. Егору хочется отдёрнуть, но сил нет. И стыдно отдёргивать, потому что Женя… Женя ничего плохого не сделал. Он просто был здесь. Просто не отказал. Просто дал выплеснуть ту грязь, в которой Егор закопался. ‎ ‎— Спи, — слышит спокойный, ровный голос Царёва, от которого ещё больше хочется выть. ‎ ‎Егор закрывает глаза. В темноте перед ним снова Дима. Сонный, взъерошенный, как воробей, не понимающий, что делает Егор на полу у его кровати посреди ночи. Дима, шепчущий «подожди» и тянущийся за поцелуем. ‎ ‎Слеза на виске уже высохла, но в носу снова начинает щипать. Егор поворачивается на бок, спиной к Царёву, и подтягивает колени к животу. Сворачивается клубком, как тогда, в детстве, когда отец только умер, и он боялся, что мама тоже умрёт, а рядом никого не было, кроме маленького Димки, который ещё почти не умел говорить. ‎ ‎Теперь Димка далеко. И Егор снова один. ‎ ‎— Прости, — шепчет он в подушку. Себе. Диме. Никому. ‎ И тут его прорывает. Не громко, не навзрыд, просто плечи начинают ходить ходуном, а в груди рождается сдавленный, звериный звук. Егор кусает подушку, чтобы Царёв не услышал. Женя, кажется, всё равно слышит, но ничего не говорит. Только тяжело вздыхает, последний раз сжав его руку, и уходит к себе.