вы не понимаете, это другое

      Сначала много лет смеяться над старшими братьями с их трагической любовью, а потом оказаться в одной постели с Тобирамой – в этом было что-то поистине кармическое. И пугающее.       – Мы же не как они? – Тобирама с лёгким ужасом оглядывает смятые простыни. Изуна это чувство очень даже разделяет.       – Нет, – он качает головой, убеждая больше себя, чем Тобираму. – Мы не дарили друг другу цветы в детстве, не флиртовали на поле боя, не страдали друг по другу бог знает сколько лет и не вовлекали в нашу любовную жизнь вообще все кланы, до которых смогли дотянуться. Так что нет, думаю, мы не как они.       Тобирама несколько раз кивает и облизывает губы. Пару минут назад Изуна зацеловывал эти губы до умопомрачения, и теперь на этот счет испытывает очень смешанные чувства, главное из которых было – как вообще, блять, до этого дошло? Он натягивает рубашку через голову и яростно трет лицо.       Конечно, если быть до конца честным, не то чтобы предпосылок совсем не было. Тобирама хоть и был тварью, но при этом оставался красивым мужчиной, способным прошибить Изуной стену, со всеми этими его льдистыми взглядами и взрывным темпераментом, вдобавок ещё и отвратительно компетентный в вопросах политики. По-своему притягательный, но спать с ним? Черт возьми, у Изуны был вкус.       Беспорядок в постели отвратительным образом опровергал это утверждение.       Наверное, дело просто в том, что последние полгода они слишком много времени проводили вместе. Сутками напролет они сидели в кабинете Хокаге, до хрипа ругаясь над бумажками, а потом срывались на совместные миссии – что боевые, что дипломатические. Может быть, дело было в этом. Или в том, что они всё время срывались на драки, последнее время всё больше, и Изуна ловил себя на том, что ждет каждой такой драки, которая давала головокружительное ощущение свободы, опасности. Ярости. Может быть, физической близости, со скрипом готов был признать Изуна. Не больше.       Так что в том, что очередной скандал вдруг закончился яростным поцелуем, который перерос в не менее яростный секс, не было ничего удивительного. Просто одно присутствие Тобирамы всегда так выматывало ему нервы, что от зудящего напряжения пальцы сводило. Вот и всё.       – Никогда больше, – глухим голосом произносит Тобирама, серьезно глядя на него.       Изуна презрительно фыркает.       – Естественно, никогда больше. Ты что, на что-то надеялся?       – Просто побоялся, что у тебя могут быть неверные ожидания, – Тобирама улыбается так, будто ему свело лицо.       – О, это так заботливо с твоей стороны. Но не переживай, ожидания обычно появляются ради кого-то стоящего.       – Очень хорошо. С тобой и так работать невыносимо, не хватало еще, чтобы ты скулил от разбитого сердца.       – Тобирама, милый, сомневаюсь, что ты хоть кому-то способен разбить сердце.       Изуна мягко улыбается, Тобирама смотрит на него с отвращением, но потом они как-то синхронно косятся на постель, и их обоих передергивает.       – Нужно вернуться к работе, – глухо произносит Тобирама.       Редкий случай, когда Изуна с ним согласен.       – И работать мы будем не здесь.               Через три недели они с Тобирамой возвращаются с переговоров в гражданской деревне и по дороге напарываются на перепуганного мальчишку из коноховского отряда, на который напал отряд Мизу. Ждать подкрепления времени особо нет, так что, быстро переглянувшись, они срываются на помощь.       С тех пор, как у Конохи с Мизу завязался земельный спор насчет одного участка на границе, Мизу как с цепи сорвались и начали продавливать Коноху постоянными мелкими нападениями. На все претензии они отвечали, что это обычные для шиноби стычки. Ничего кроме желания точно выиграть этот спор они у Изуны этими маневрами не вызывали, но раздражали страшно.       К месту сражения они прибывают как раз вовремя, чтобы смести отряд Мизу сразу же с подоспевшим к ним подкреплением. Коноховский отряд держался еле-еле, но кто-то пока еще был на ногах. Изуна отвлекает на себя внимание катоном, давая Тобираме время снести всех, до кого дотягивается, стихийными техниками, в которых он очевидно лучше. После первого удара Тобирама отдает приказ срочно доставить раненых в деревню и возвращаться с подкреплением. Изуна в это время ловит в гендзюцу парочку шиноби что посильнее, заставляя обрушить техники на своих же, а дальше начинается грязь.       Есть что-то безумно умиротворяющее в том, чтобы вот так вот планомерно уничтожать врага, не беспокоясь ни о чем. Не нужно никого защищать, Тобирама справится, и сам Изуна тоже. Немного огня – просто чтобы заставить отвлечься на печати суйтона, потом кунай в горло, а если не он – то шаринганом мягко вскрыть нежный разум, почти как брюхо вспороть. Кровь брызжет во все стороны, крики сливаются в песню. Изуна думает, что нужно бы оставить кого-то для допроса, но в этот момент Тобирама срубает голову последнему, и Изуна думает – ах. Не вышло. Как жаль.       В крови с ног до головы, с бешено горящими глазами Тобирама выглядит так дьявольски хорошо, что у Изуны всё внутри сводит от голода и предвкушения. У их так давно не было возможности сцепиться по-настоящему. Не в этих детских тренировочных боях, а насмерть, и только сейчас, глядя на растрепанного, разъяренного Тобираму, Изуна с потрясающей силой осознает, что скучал, и теперь оно как жгучий, неутолимый голод разливается внутри. Изуна крепче сжимает кунай, делает один мягкий шаг навстречу – и они на полувдохе срываются с места.       От столкновения кости трещат. Изуна машинально прогоняет чакру, сращивая их быстрее, чем они успевают помешать бою – боли он не чувствует, слишком поглощенный этим жадным ощущением от того, какими яростными глазами на него смотрит Тобирама. Глаза жжет от вспыхнувшего мангекё, Тобирама изумительно прытко уворачивается от черного пламени, чтобы тут же обрушить на него водяного дракона. Суйтон сшибаются с катоном в воздухе, деревья вокруг трещат под ударной волной техник, а потом лес накрывает густой туман.       Тобираму он всё равно видит ясно, как будто не только в шарингане дело, будто самое его существование так прочно отпечаталось во всём существе Изуны, что он теперь обречен всегда знать, где Тобирама. Изуна уклоняется от от кунаев и едва не напарывается на клинок Тобирамы, который стремительно оказывается рядом, прорвавшись сквозь туман. На мгновение Изуне почти жаль – тело жаждет обжигающей боли от пронзившей его стали, чужой власти, страха и торжества в чужих глазах.       Гендзюцу складывается вокруг них, готовое сорваться – утопить Тобираму в боли и отчаянии, или, может быть, просто слегка подкорректировать его жизнь, он не поймет. Изуна ловит взгляд Тобирамы, техника почти срывается – и он осекается на полушаге, потому что Тобирама так и таращится на него, не отводя глаза.       Изуна будто в собственную ловушку попал. Он жмурится, чтобы не дать этому случиться по-настоящему, захлебываясь то ли яростью, то ли возмущением – долбанный ублюдочный Сенджу, с каких пор ты, паскуда, смеешь смотреть на шаринган настолько прямо? Этих пары мгновений Тобираме хватает, чтобы толкнуть его, впечатывая в дерево, но вместо удара ножом под ребра Тобирама сминает его губы поцелуем.       О, ебаный ты блядский Сенджу, думает Изуна, когда его срывает так, что самому страшно.       – Что случилось с твоим “никогда больше”? – язвительно интересуется Изуна, пока руки Тобирамы шарят под тканью одежды, обжигая прикосновением.       – Что-то ты не особенно против, – рычит Тобирама, просовывая колено ему между ног, и Изуна сдавленно шипит от прокатившейся волны удовольствия.       Можно было бы чуть-чуть поломаться, просто чтобы побесить Тобираму, но сил никаких нет, у Изуны голова кружится от жара чужого тела и от металлического привкуса на губах. Он сам вжимается теснее в Тобираму, притирается бедрами и одной рукой торопливо дергает завязки на чужих штанах. От того, как Тобирама сдавленно стонет сквозь зубы, стоит только обхватить его член, Изуна окончательно сходит с ума.       В этот раз выходит быстро и грязно, они на взводе и едва ли способны хоть немного себя контролировать. Они все в крови с ног до головы, каждый поцелуй отдает металлическим привкусом. Тобирама толкается в него в жадном бешеном ритме, больно, но ровно настолько, чтобы это ещё сильнее превращало его мозги в патоку. Лопатки расцарапывает об дерево с каждым толчком, Изуна несдержанно стонет, ногтями в цепляясь в плечо Тобирамы, тот влажно дышит ему в шею, сжимая его бедра до синяков, и ослепительная вспышка удовольствия накрывает до стыдного быстро.       Когда Тобирама опускает его на землю, Изуна едва удерживается на подкашивающихся ногах. Несколько долгих минут он просто стоит, держась на дерево, и пытается справиться с ощущением, что все мышцы словно в вату превратились, но как же это хорошо. Это глубокое чувство удовлетворения, затопившее его до кончиков пальцев, может стать чем-то очень опасным. Будто он наконец получил то, что очень давно хотел.       – Ебаная хуйня, – наконец бормочет Изуна надтреснутым голосом.       Его всё еще потряхивает от удовольствия. Сам Тобирама выглядит каким-то ошеломленным и дезориентированным.       – Мы не… – Тобирама медленно поправляет одежду, справляясь с завязками откровенно кое-как.       – Что, снова скажешь про никогда больше? – хмыкает Изуна. Как вообще ему удается звучать так непринужденно, пока у него руки подрагивают, загадка. Или опыт.       Тобирама презрительно кривится.       – А тебе уже не терпится снова? Не зря я столько слышал, что ты ненасытная шлюха.       – Так старался бы лучше, раз уже знал об этом, – Изуна сладко улыбается. – И я просто не даю бессмысленных зароков, в отличие от тебя.       – Тебе так понравился мой член?       – Ну хоть что-то же в тебе должно быть хорошего, Сенджу.       Изуна с отвратительной дрожью в животе понимает, что почти ждет, что они с Тобирамой сейчас снова сцепятся, но момент разбивается об окрик:       – Тобирама-сан! Изуна-сан!       В глазах Тобирамы Изуна видит отражение собственного ужаса, и тут же стремительно как может поправляет остатки одежды. К счастью, к моменту, когда трое шиноби Конохи показываются из-за деревьев, они с Тобирамой уже в более-менее пристойном виде. Остальное, Изуна надеется, спишут на тяжелый бой – в конце концов трупов вокруг валяется, пусть вот отвлекают внимание.       – Тобирама-сан, по вашему приказанию отряд прибыл.       – Мы уже справились, как видите, – глухо отвечает Тобирама. – Обыщите их. Если найдете живых, тащите сюда. Любые документы или печати, которые при них обнаружите, тоже несите.       Отряд разбредается по выжженому полю боя, то и дело наклоняясь над телами. Тобирама стоит рядом, снова напряженный и злой. Изуна думает, что сейчас уйдет кому-нибудь помогать, но тот продолжает упрямо стоять, будто это какой-то протест.       – Если бы это были не мы, тут всех бы уже десять раз перебили, пока они до нас дошли, – задумчиво замечает Изуна, приваливаясь плечом к дереву и прищуриваясь.       Тобирама недовольно цыкает.       – Уверен, они дольше собирались и определяли состав отряда, чем шли сюда. Вызвали бы только твоих или только моих, они бы были здесь еще до того как мы-       Тобирама осекается и красноречиво морщится. Изуна хмыкает.       – Получается, хоть раз в жизни неорганизованность Конохи сыграла нам на руку.       – Это не смешно.       – Это как раз смешно, но с дежурными отрядами надо что-то делать, я не хочу, чтобы когда-нибудь это закончилось штурмом самой деревни. Учения им устроить, что ли… – Изуна аккуратно выпутывает веточку из волос.       Тобирама смотрит на него, как на идиота.       – Что? Учения, Тобирама. Ты не знаешь, что это такое? Тогда неудивительно, что вы, Сенджу-       – Закрой, блять, рот, – Тобирама едва не стонет. – Ты представляешь, сколько времени придется это организовывать? И кто этим будет заниматься?       – Мы, – Изуна расплывается во вдохновенной кровожадной улыбке. – Как всегда, только мы с тобой.       – Я создам технику, чтобы клонировать нас с тобой, – наконец тяжело выдыхает Тобирама.               С тем чтобы не давать никаких обещаний, Изуна угадал очень удачно. Следующий раз случился уже через пару дней, когда они спорили о распределении ресурсов внутри деревни. Еще один – после грязной драки на тренировочном полигоне, откуда их выгнал Хаширама, обеспокоенно заявив, что такими темпами вся деревня усомнится в союзе Сенджу и Учих. Что ж, союз в итоге вышел горячее некуда, когда они трахались в одном из оружейных складов, практически не раздевшись.       И потом снова – в оправдание Изуны, Тобирама в тот день говорил, говорил и говорил, и Изуна просто хотел, чтобы он замолчал, так что в конце концов заткнул его поцелуем. В ответ получил болезненный удар под ребра, вломил Тобираму об стену, и вот они снова целуются, как проклятые, а потом Изуна вгрызается в белое горло поцелуями, наверняка больно оттягивая голову за волосы, и думает о том, что когда-нибудь надо будет Тобираму связать – и мучить его, пока он умолять не начнет.       Вот так вот он и начал думать о следующем сексе еще до того, как закончился этот.               Было как-то совершенно бесчестно то, как хорошо смотрелся Тобирама пока цедил сквозь зубы претензии, глядя в упор на главу делегации Мизу. Тот всё больше и больше съеживался под его взглядом – Изуна с удовольствием за этим наблюдал, потому что после той стычки они с Мизу вышли на переговоры, и Мизу задались целью как минимум выебать им мозги.       К счастью, в этом они с Тобирамой тоже были довольно хороши, так что теперь Изуна наслаждается одной из таких сцен. Что-то было в Тобираме такое непоколебимое в этот момент. Изуна знал, что он ни слова лишнего не скажет, но при этом беспокоиться об идиотских придирках больше не придется – всю эту делегацию Тобирама живьем сожрет. Когда Изуне приходилось самому чуть ли не драться с Тобирамой за каждую подпись, это его упрямство не казалось таким сексуальным, но вот со стороны…       – Что у вас произошло?       Изуна медленно моргает, переводя взгляд на стоящего рядом Мадару. Тот хмурится – чуть больше, чем обычно, – и смотрит как-то обеспокоенно.       – С кем?       – С ним, – Мадара дергает головой в сторону Тобирамы, как всегда, отказываясь произносит его имя. Изуна прослеживает его взгляд и решает, что для разговора с братом не обязательно вот прям на него смотреть.       – Ничего у нас не случилось. Ничего нового, я имею в виду. С чего ты взял?       Посол что-то говорит, размахивая руками – Тобирама произносит не больше двух слов, и он замирает, а потом весь как-то обмякает. Изуна хочет вцепиться в Тобираму и оставить ему глубокий, кровоточащий укус на шее.       – Ты последнее время смотришь на него как-то особенно кровожадно.       Слова Мадары доходят не сразу.       – Я так на него смотрю с семи лет.       – Нет, – после недолгого колебания отзывается брат. – Это что-то другое. Если у вас с ним какой-то новый конфликт, или он неподобающе-       – Нии-сан, ты мне доверяешь? – перебивает его Изуна.       – Конечно.       – Тогда оставь Тобираму мне. Что бы у нас ни случилось, я сам с этим разберусь.       После того, как все договоры подписаны и они спроваживают делегацию дайме из деревни, Хаширама в добровольно-принудительно формате зовет всех выпить. Старшие, как всегда, быстро увлекаются друг другом – Изуну радовало то, что Мадара был счастлив, но долго смотреть на это было немножко невозможно. Из других вариантов можно было смотреть на Тобираму, который хмуро смотрел на свою пиалу с сакэ, едва притронувшись к ней, так что Изуна выбрал пить, как в последний раз. Может быть, если расслабиться, у него немного встанут мозги на место.       Потом всё как-то смазывается, оставляя в памяти фрагментарные образы – синие занавески с иероглифами, теплый свет от масляных ламп, исцарапанный стол, ослепительно-белые волосы Тобирамы, косой взгляд алых глаз, морщинка меж бровей. Как нервно пальцы сжимают стол, как тени пляшут на лице Тобирамы, делая его то отстраненным, то удивительно уязвимым.       О, блять, Изуна хотел этого мужчину себе. Навсегда.       Когда в голове снова слегка проясняется, они уже на улице – одна рука на плече Тобирамы, который держит его за талию и тащит куда-то, ругаясь себе под нос. Изуна улыбается, вслушиваясь в это долбанные учихи нужно было бросить тебя там и пусть твой братец когда отлипнет от хаширамы тебя потом оттуда и забирает чем я вообще согрешил чтобы иметь дело с вами как же я ненавижу вас долбанные учихи. Потом прогоняет немного чаркы сквозь кровь, ровно настолько, чтобы вернуть себе способность самостоятельно ходить, но оставить легкую-легкую голову.       Изуна одним движением толкает Тобираму в ближайший переулок.       Получается только потому, что Тобирама, кажется, не очень этого ожидает. Изуна вжимает его в стену и целует, как весь вечер хотелось – жадно и сладко, чтобы голова кружилась похлеще, чем от всего выпитого. Тобирама хватает его под лопатки, вжимает в себя и отвечает, прежде чем опомниться и оттолкнуть.       В переулке тесно, Изуна едва ли два шага делает, прежде чем упирается спиной в противоположную стену. Тобирама тяжело дышит, волосы в беспорядке, и он такой мучительно красивый, что Изуна хочет его сожрать.       – Что ты, блять, делаешь?       Изуна фыркает от смеха.       – По-моему, я выражаюсь достаточно ясно, Тобирама. Трахни меня.       Судорожный вдох, сжатые пальцы – Изуна облизывается, глядя на всё это.       – Мы собирались больше этого не делать, – в голосе нет и половины той твердости, какую Тобирама проявлял, когда нужно было поругаться из-за документов.       – О, ты снова пытаешься это сказать. Это так очаровательно, Тобирама, – Изуна кончиками пальцев очерчивает его лицо, и от него не укрывается, как Тобираму протряхивает от этого прикосновения. – Хотя бы сейчас не обманывай себя. Ты меня хочешь, и я это знаю. Я тебя тоже, так что иди и возьми.       Надо будет как-нибудь понаблюдать за тем, как долго можно дразнить Тобираму, прежде чем он сорвется. Медленно-медленно наматывать нервы на кулак, чтобы смотреть, как самообладание будет трескаться, пока не останутся чистая ярость и страсть. Но сейчас Изуна сам не настроен к терпению.       – Мы не-       – Или мне стоит найти кого-нибудь другого, кто знает, как это делается? – нежно интересуется Изуна.       Ему бы стоило развернуться и уйти, с мучительным восторгом думает Изуна, когда Тобирама бросается на него, впиваясь в губы поцелуем. Изуна больно ударяется затылком о стену, от хватки на плечах едва кости не трещат, в поцелуй выходит грязным, почти жестоким, но Изуну размазывает нещадно. Это эйфорическое чувство лучше любой победы, лучше любого сражения, и если бы только он знал раньше, что бывает так хорошо – боже, как ему повезло, что он не знал об этом раньше.       Он сам не помнит, как меняет их с Тобирамой местами, но вот уже он оказывается перед ним на коленях. Тобирама шумно дышит и таращится на него дикими глазами, пока Изуна высвобождает его твердый член из штанов и берет сразу на всю длину. Тобирама шипит над ним и сыплет ругательствами, которые звучает всё более обрывисто по мере того, как Изуна двигается всё быстрее. Тобирама трахает его горло, вцепившись в волосы до боли, от которой мурашки прокатываются по позвоночнику. Изуна проваливается в блаженное бездумное состояние, позволяя использовать себя как угодно, и жадно следит за тем, как сосредоточенное лицо Тобирамы искажается от удовольствия.       – Чертов… нгх- блядский… Учиха!       Тобирама кончает с глухим стоном сквозь зубы, и Изуна чувствует, что сам мог бы легко последовать за ним, едва прикоснувшись к себе – просто от того, как проклято звучит это “Учиха” из уст Тобирамы. Отстранившись, Изуна просовывает руку в штаны и жадно впитывает взглядом Тобираму – как тяжело вздымается грудь, как он промаргивается, пытаясь прийти в себя, как едва заметная дрожь всё еще проходится по телу, и как красиво у него не получается сделать безразличное лицо.       – Скажи мое имя, – почти шепчет Изуна. Расплавленное удовольствие внутри вскипает всё сильнее.       – Что? – глухо бормочет Тобирама.       – Ты слышал, – Изуна кусает губу, проглатывая стон. – Мое имя. Скажи мое имя.       Он чертовски близко, жмурится от удовольствия, уткнувшись лбом в бедро Тобирамы. Смешно, но ему хватит и этого, просто его запаха и присутствия, но Тобирама вдруг с хриплым выдохом произносит:       – Изуна.       И одно это слово пронзает его до кончиков пальцев. Изуна кончает до искр перед глазами, с долгим стоном вжимаясь в чужое бедро, переживая толчки удовольствия. Когда зрение проясняется, он чувствует себя в сотню раз более пьяным, чем от сакэ до этого.       Тобирама стоит над ним, сжав зубы.       – Какая же ты жалкая тварь, – едва не сплевывает он, проходя мимо. Изуна блаженно улыбается. Мог бы и ботинком в грудь, коленом по лицу вдарить. Видимо, секс делает Сенджу мягче.       – Ты со мной становишься таким же, – выдыхает он, медленно поднимаясь на ноги. – И мое предложение всё ещё в силе.       – Хватит с тебя сегодня.       – Как скажешь, – Изуна потягивается. – Но ты знаешь, где меня найти.       Тобирама решительно выходит из переулка. Изуна мечтательно смотрит ему вслед, раздумывая, поцеловать в следующую встречу или кунаем ебануть, пока до него не доходит, что свернул Тобирама вовсе не в сторону квартала Сенджу.               Мизу проявляют раздражающее до зубного скрежета упорство в ссоре за клочок земли, так что Тобирама понемногу задумывается о том, что их интересуют там не только поля. На этот раз они вместе с Изуной встречаются с делегацией Мизу на нейтральной территории – небольшая гражданская деревня к северу от Конохи, в качестве арбитров выступает один из кланов только сформировавшейся деревни Дождя.       Переговоры проходят по знакомой схеме – часы впустую потраченного времени, пока они сидят в душных комнатах друг напротив друга и медленно цедят аргументы и угрозы. Вечером им всем предлагают разойтись по заранее подготовленным для них покоям. Так что когда Изуна куда-то исчезает, предварительно мурлыкнув что-то о том, что он по делу, Тобирама воспринимает это как благословение. Сдохнуть Учиха не сдохнет, даже если вдруг Мизу лишатся ума и решат напасть, а вечер может быть более-менее спокойный.       Тобирама работает над картой за столом, когда Изуна возвращается. Уже глубокая ночь, и в том, как он проскальзывает в комнату, освещенный светом одной-единственной лампы, есть что-то демоническое.       – Я узнал, им действительно нужна не только земля, – сообщает Изуна, на ходу завязывая хвост. Тобирама не отрываясь следит за движениями.       – Так быстро? И как же? – мрачно спрашивает он.       Изуна улыбается одними губами.       – Через постель, Тобирама, как же еще.       Это такая же работа, как и всё остальное, повторяет себе Тобирама, стараясь унять вспыхнувшее внутри совершенно неуместное чувство, но вместо этого только стискивает край стола до побелевших костяшек.       – Профессионально у тебя это выходит, – цедит он, наблюдая, как Изуна неспешно наливает себе сакэ. Немножко мелочно так говорить, сам знает, но ничего не может с собой поделать.       – Ну так какой у меня опыт, Тобирама, – Изуна невесело улыбается через плечо. – Сам же говорил, что столько обо мне слышал.       Он опрокидывает пиалу и задумчиво наливает себе еще.       – И какая часть слухов правда? – цедит Тобирама.       Изуна легонько ведет плечом.       – Что бы ни говорили о шлюхе Изуне Учихе, правда будет немного хуже.       Как на свой же нож напороться, честное слово. Тобираме хочется что-нибудь швырнуть через комнату, очень по-детски, хотя он никогда в жизни так не делал.       – И это необходимо? Даже сейчас? Неужели не найдется никого другого?       Изуна смотрит на него по-настоящему изумленно.       – Ты серьезно? Мне нужно это объяснять? Тебе?       Тобирама знает этот взгляд – мы с тобой в одной грязи всю жизнь копались, откуда эта святая невинность? И Тобирама понимает, конечно, он понимает; если хочешь сделать хорошо – делай сам, но ведь черт возьми!       Присев на край стола, Изуна с любопытством наклоняет голову к плечу:       – Ты что, сам так никогда не делал?       Он честно пытается выдержать учиший взгляд, но в итоге отводит глаза.       – Было пару раз.       Оба раза были отвратительными. Тобирама знал, что должен это делать, но в итоге это мало что принесло – у него выходило только стоически терпеть.       Это нормально, убеждает он себя, но что-то предательски похожее на румянец проступает на щеках, особенно когда он снова поворачивается к Изуне – а тот наблюдает за ним с неожиданным весельем в глазах.       – Если бы я раньше знал, что тебя это смутит-       – Закрой рот.       – Да брось, Тобирама, – Изуна отпивает еще сакэ. – Ты будешь лгать и убивать ради клана, выдержишь пытки, будешь убивать детей, но лечь с кем-нибудь-       – Я знаю! – рычит Тобирама. – Я и без тебя прекрасно знаю.       Изуна хихикает.       – Ты иногда меня этим очаровываешь, – хвост скользкой лентой стекает по плечу. Изуна придвигается ближе. – Я не стыжусь того, что делаю для клана. Ну, или для деревни теперь уже.       – И как давно ты этим занимаешься? – мрачно интересуется Тобирама.       – С тех пор, как мне впервые приказали это сделать.       Тобирама не спрашивает, сколько ему было, потому что, кажется, уже понял.       – А твой брат знает?       – О чем-то знает.       Вся эта злость, которая клокотала в груди с момента, как Изуна появился на пороге, ползет под горло и въедается в кости. Нужно встать и выйти из комнаты прямо сейчас, пойти проветриться, потому что глупее чувства он давно не испытывал, и точно не хочет развлекать этим Изуну, который наблюдает за ним со всё более веселым прищуром.       – Ты так мило ревнуешь, – хмыкает он, оказываясь совсем близко. Теперь он сидит почти что прямо перед Тобирамой.       – Много чести, – презрительно фыркает Тобирама. Изуна задумчиво хмыкает:       – Да, это я бы, кстати, понял. Очень в духе святого Сенджу было бы брезговать трахать учиховскую шлюху.       Тобирама выдыхает сквозь сжатые зубы. Чертов ублюский Учиха, он не будет извиняться ни за одно свое слово, и неважно, как это могло прозвучать. Чертов ублюдский Учиха, из-за которого перед глазами эти картины – Изуна в постели, Изуна улыбается кому-то еще, Изуна покорно склоняет голову под тяжелой рукой, стонет, изображает удовольствие-       Изуна перекидывает ногу через него, упираясь в края стула по обе стороны от Тобирамы.       – А как тебе такое: заставь меня их забыть, Тобирама. Каждого из этого бесконечного списка. Попробуй.       У Изуны сладкий голос, но в глазах мелькает что-то бешеное.       – Откуда мне знать, что ты не притворяешься со мной, как и со всеми остальными? – усмехается Тобирама. Голос отвратительно хриплый.       Изуна наклоняется ближе, подцепив его пальцем под подбородок.       – Откуда тебе знать, что всё это не гендзюцу, а, Тобирама? – дыхание обжигает губы, когда он наклоняется еще ближе. – В этом же всё веселье, разве нет?       Тобирама бросается в поцелуй, как в омут, сдергивая Изуну на себя, как и хотелось, вцепляясь ему в волосы, вырывая стон боли и удовольствия. Он не будет соревноваться, ему не нужно это чертово соревнование за внимание Учихи, и ему плевать, если Учиха спит с ним для работы – для своего чертового клана, чтобы дурить ему голову, и плевать, если каждый вздох насквозь фальшивый. Тобирама просто будет пользоваться возможностью, и только.       И всё же, вбиваясь в податливое тело, складывая Изуну практически пополам на этом чертовом столе, Тобирама целует его как проклятый. Искусывает губы до крови, оставляет россыпь синяков на шее и вдоль ключиц, ведомый идиотским желанием стереть чужие следы и прикосновения – хотя откуда бы им быть, Изуна если и позволял кому-то их оставлять, то стирал чакрой сразу же, как поднимался с постели.       От каждого блядского стона словно кипятком ошпаривает, и Тобирама хочет еще, хочет вырвать из него каждый чертов звук, хочет, чтобы Изуна не смог бы сдерживаться, даже если бы хотел. Он впивается в бедра Изуны до синяков, а потом кладет ладонь на тонкую шею и сдавливает почти до хруста, пока отчаянный пульс колотится под руками. Изуна хрипит, судорожно сжимается вокруг него и кончает с хриплым воем, стоит только разжать пальцы. А мутные глаза вспыхивают проклятым алым узором.       Тобирама не мог бы отвести взгляд, даже если бы захотел. Он жадно вглядывается в это бездумное лицо, в красные глаза – какой изумительно потерянный взгляд, так неправильно видеть шаринган таким, а в голове бьется вместе с бешеным стуком крови – смотрел ли кто-нибудь в такие твои глаза добровольно, Изуна? Видел ли кто-нибудь такой твой взгляд?       Когда на следующий день Тобирама за сбившимся воротником Изуны замечает багровые следы от пальцев на его шее, он перестает что-либо слышать едва ли не на минуту.               Изуна в конце концов милостиво сообщает – о, да, кстати, Мизу нужна не столько земля, сколько торговый маршрут, в который они уже начали вкладываться на том пути; на перевале уже почти достроили таможенный пост и заключили договор с купцами по обе стороны, так что при должных вложениях в охрану тракта он будет приносить очень приличный доход с налогов. Тобирама на это хотел было сказать, что с этого, блять, разговор надо было и начинать, но Изуна мягко улыбнулся, стоило ему только сделать вдох, и Тобирама решил, что в эту ловушку они лезть не будут.       Но теперь отдавать землю Мизу тем более не стоило.       Тем не менее личные переговоры заканчиваются ничем, а дальше они почти месяц обмениваются письмами, которые начинаются с “выражаем сожаление” и “несмотря на всё наше желание выполнить вашу просьбу”. Когда Изуна мрачно сообщает, что, несмотря на все договоренности, делегация Мизу пытается добиться права владения землей напрямую через даймё, им приходится заняться тем же самым.       Теперь вместо того, чтобы заниматься деревней, они с Изуной второй день торчат в резиденции даймё с дипломатической миссией. Мизу тоже здесь, хотя спустя несколько довольно унылых заседаний решение почти однозначно склоняется в сторону Конохи. Теперь остался чисто формальный обед, во время которого они должны закрепить договоренности и Коноха наконец-то получит заветную бумажку, заверенную печатями даймё.       Тобирама пытается прикинуть расстановку сил на границе с Суной, чтобы хоть как-то себя занять во время раздражающе неспешного обеда. Они с Изуной сидят за столом по левую сторону от стола дайме, напротив них делегация Мизу, шиноби которой периодически сверлят их яростными взглядами сквозь вихри рукавов кимоно – девушки танцуют с веерами, развлекая гостей. Дайме, сидя на возвышении, куда больше занят представлением, чем шиноби прямо перед собой.       – Ты как будто на муравейнике сидишь, – замечает Изуна с безмятежной улыбкой, с блаженным видом глядя на танцы. – Предлагал же поехать одному, нахуй ты за мной увязался, если пяти минут спокойно просидеть не можешь.       – Закрой рот, – шипит Тобирама, глядя прямо перед собой.       – Тогда хотя бы немного расслабь плечи. Они решат, что мы нервничаем, и попробуют еще что-нибудь выкинуть, и мы застрянем тут еще на день.       – Без тебя разберусь, что мне делать.       Тобираму только сильнее бесит, что Изуна прав. Он старается натянуть на лицо нейтральное выражение, но судя по тому, как мальчик, разливавший саке, едва не отшатывается от их стола, получается так себе.       – Не волнуйтесь, он не кусается, – Изуна со сладкой улыбкой протягивает свою пиалу мальчику.       Тот бросает смущенный взгляд на Изуну и льет прозрачную жидкость в подставленную чашу, но у Изуны вдруг дергается рука, будто его кто-то под локоть пихнул, и сакэ расплескивается по его руке и расшитым рукавам.       – Прошу прощения, – шепчет мальчик, стремительно бледнея.       – Это моя вина, я такой неосторожный последнее время, – у Изуны обволакивающий тон, успокоил бы десяток мужчин в пьяном угаре. – Не стоит переживать из-за такой мелочи, у вас слишком прекрасное лицо, чтобы омрачать его тревогой.       На этот раз мальчик заливается румянцем, выполняет свою работу как следует и переходит к следующему шиноби за столом.       – Тебе обязательно флиртовать вообще со всеми вокруг? – Тобирама сверлит взглядом Изуну, который подносит мокрую ладонь к лицу и едва заметным жестом слизывает каплю с пальцев. Блять. Тобирама решает, что лучше на это больше не смотреть.       – А тебе обязательно всегда делать такое лицо, будто ты на людей бросаешься? Ах, да, ты же и правда на них бросаешься по любому поводу.       Пошел ты нахуй, думает Тобирама, я не буду с тобой в это играть. Он собирается отпить сакэ, но Изуна всё тем же безмятежным тоном говорит:       – Не вздумай, отравлено.       Тобирама застывает.       – Что?       – Ты правильно понял, – Изуна вдруг мягко смеется и наклоняется ближе к нему, словно они делят какую-то ужасно интимную сцену. – Слушай меня внимательно. Яд сильный, одной пиалы хватит, чтобы подействовал мгновенно, чакрой вывести не успеешь. Я к такому приучен, но проследи, чтобы ирьенины осмотрели меня хотя бы в течение двух часов, а брату моему потом передай "хризантема", он всё поймет. Времени нет, судя по тому, что разливали из одного кувшина, решили одним махом потравить всю делегацию Конохи. Сделай вид, что я умер. Закати такой скандал, чтобы каждая тварь в Мизу дергалась, вспоминая этот день, и выжми из даймё всё, что можно, по поводу этого оскорбления. Ты меня понял?       – Какого хуя ты собираешься-       Тобирама не успевает договорить, потому что на его глазах Изуна опрокидывает всю пиалу саке одним глотком. Мгновение ничего не происходит, а потом Изуна медленно заваливается вперед и с грохотом не падает на стол, разбивая посуду.       То ли в зале становится оглушительно тихо, то ли Тобирама ничего не слышит от накрывшей его паники – такого отчаяния он много лет не чувствовал, с тех пор как нашел труп-       Нет. Сейчас не время.       закати такой скандал, чтоб они на всю жизнь запомнили.       – Сакэ отравлено! – Тобирама вскакивает с рыком, перекрывая голосом все растерянные крики и возгласы. – Как вы посмели пронести яд в дом даймё?!               В конце концов, он с трудом помнит, что было дальше. Завязывается драка, в ходе которой они, конечно, побеждают, потому что личная охрана даймё оказывается на их стороне. Тобирама успевает шепнуть Хотаро Сенджу, чтобы забрали Изуну и поставили его на ноги во что бы то ни стало, а дальше наступают несколько часов сперва допросов, потом криков, потом шантажа. Тобирама так зол, что требования у него и впрямь выходят наглее, чем обычно, но даймё, допустивший убийство гостя на своей земле, мало в чем может ему отказать. Они получают еще один кусок от территорий Мизу впридачу к той земле, за которую полгода торговались; почти такой же по площади, но у Тобирамы в голове бьется только одна мысль – если Изуна умрет, никакая земля не покроет такую потерю для деревни.       Он не идиот, напоминает себе Тобирама. Изуна ублюдок, но не идиот. Он не стал бы разменивать мангекё шаринган на какой-то жалкий кусок не самых плодородных полей. Изуна знал, что делает.       Знал – но это сосущее чувство в груди не отпускает даже когда переговоры заканчиваются, и наваливается только сильнее, стоит суете прекратиться. Тобирама впервые в жизни держится за мысль о том, что Изуна Учиха неоценимый шиноби Конохи, и готов умолять всех темных и светлых богов, чтобы тот этого понимал, и эта дурость не закончилась непоправимо. Он же не мог, да. Он же не мог.       – Он жив, – сообщает Хотару, когда Тобирама переступает порог их покоев. На этот раз вся делегация собирается в одной комнате. Изуна лежит на футоне, мертвенно бледный, и, кажется, почти не дышит.       – И поправится? – Тобирама опускается на колени рядом с телом, напряженно всматриваясь в лицо. Такое безмятежное, как у мертвеца.       Хотару молчит чуть дольше, чем нужно.       – Я спросил, он поправится? – Тобирама повышает голос.       – Вероятнее всего, – наконец отзывается Хотаро. – Но, думаю, разумнее всего было бы доставить его к Хашираме-доно как можно скорее.       – Мы могли бы сопровождать его и отправиться прямо сейчас, – заявляет один из Учих, глядя на Тобираму откровенно враждебно.       – Нет. Мы отправимся завтра с утра все вместе.       Шиноби продолжает сверлить его злобным взглядом, и Тобирама думает – господи. Только скандала с Учихами ему не хватало. Хотя, на волне только что завершившегося скандала с даймё он, может, и этот выиграет даже без рукоприкладства.       – Должен вас предупредить, что я буду вынужден сообщить Мадаре-доно все обстоятельства произошедшего, – наконец цедит Учиха.       – Естественно. Это твоя работа, отчитываться перед главой твоего клана, – ледяным тоном отзывается Тобирама.       Он знает, как это выглядит. Но ему снова приходится полагаться на ебаного Изуну Учиху и надеяться, что тот продумал и этот момент. Потому что Тобирама не собирается отпускать его, едва живого, с парочкой каких-то рядовых Учих.               – Какого хуя у вас там произошло?!       От удара разъяренного Мадары Тобираму спасает только брат, который решительно вклинивается между ними и кричит что-то о том, что им всем нужно успокоиться и обсудить ситуацию. Мадара на него едва смотрит, вместо этого сверля Тобираму взглядом, который, кажется, способен раскрошить даже кости. Тобирама ненавидит этот липкий, годами въевшийся страх, который просыпается в нем каждый раз, когда он видит такого Учиху Мадару. К счастью, он слишком измотан, чтобы хоть как-то на всё это реагировать.       – Мизу пытались нас отравить, – безэмоционально отвечает он, не двигаясь с места. – Мы отбились, благодаря инциденту заключили выгодный договор. Виновники казнены.       – Интересная история. Как же так вышло, что из всего вашего отряда пострадал только мой брат?       Потому что твой брат самодовольный ублюдок, хочется заорать Тобираме, который всегда думает, что он здесь самый умный.       – Изуна предупредил нас и сам выпил яд, чтобы использовать это как повод для торга.       – И ты думаешь, что я в это поверю? – Мадара рвется вперед, и на этот раз Хашираме приходится всерьез его удерживать.       – Мадара, ради бога!       – Да откуда я знаю, что у него в голове? – все-таки срывается Тобирама. От возмущения голос получается отвратительно скандальным, но уж ебучий Мадара должен знать, что его собственный брат это ебаная тварь.       – Ты желаешь ему смерти с раннего детства, а теперь вы возвращаетесь вдвоем, но из всех шиноби пострадал только он, и если ты думаешь-       У Тобирамы голова раскалывается от этих криков и от жуткой, давящей ауры Мадары.       – Тебе он просил передать только “хризантема”, ничего другого он не оставил, – бормочет Тобирама, потирая переносицу.       И не сразу соображает, что это странное чувство – это внезапная тишина. Когда он поднимает глаза, Мадара стоит, замерев в руках удивленного Хаширамы.       – Всё в порядке? – осторожно уточняет он, легонько встряхивая Мадару за плечи. Тот бросает на него яростный взгляд.       – Своевольная маленькая тварь, – шипит он, глядя перед собой, и стряхивает с себя руки Хаширамы. – Когда он поправится, я вам обоим головы оторву, ясно?       Тобирама на это только моргает.       – Ради бога, – наконец бормочет он, но Мадара очень злым вихрем выходит из комнаты, как только стены целыми остаются.       После его ухода Тобираме хочется упасть.       – Всё хорошо? – заботливые руки Хаширамы подхватывают его под локти. Хочется уткнуться брату в плечо и забыться. Стиснуть зубы, чтобы не расплакаться, как ребенок, и может быть – может быть! – сказать что-нибудь о том, что проклятый Изуна Учиха сделал с ним что-то ужасное, и под ребрами впервые за много лет так тяжело и так душно. – Эй, братец. Расскажи мне, что с тобой там произошло?       – Ничего, – Тобирама решительно отодвигает его от себя. – Иди за своим сумасшедшим, пока он нам деревню не спалил.       – Торью...       – Иди я сказал! Я хочу спать! Могу я поспать наконец?       Хаширама на это вздыхает, смотрит отвратительно теплыми глазами, но всё-таки оставляет его одного в полутемной комнате, и Тобирама действительно так и падает на футон, не раздеваясь. Засыпает он сразу.       К сожалению, потом он просыпается, и начинаются дни.       Работы у него дохуя, скучать и думать времени нет, но это давящее ощущение никуда не девается. Ебаное лицо ебаного Изуны снова и снова всплывает перед глазами, стоит только зажмуриться, хотя Тобирама старается думать о делах, и это так сильно бесит. Какого хуя. Он из кожи вон лез лет двадцать, чтобы пришить этого конкретного Учиху, а теперь, стоило ему оказаться при смерти, не может избавиться от этого ублюдского чувства.       Но оно это ощущение настолько изматывает его, что Тобирама выдерживает едва ли пару суток, прежде чем глубокой ночью ловит Мадару в коридорах резиденции.       – Что с ним? – Тобирама преграждает ему путь.       Мадара сверлит его тяжелым взглядом.       – Уйди с дороги.       – Просто ответь на вопрос, черт тебя дери, Учиха! – шипит Тобирама. – Неужели это так сложно?       В полумраке фигура Мадары кажется еще более внушительной, а в глазах будто мелькает едва заметный алый отблеск.       – Я не собираюсь доставлять тебе такой радости, – медленно произносит Учиха. – Уйди. Сейчас здесь нет твоего брата, чтобы остановить меня.       – Дай мне его увидеть.       Взгляд Мадары почти физически пригибает его к земле.       – Чтобы ты мог закончить то, что начал? Ты совсем за идиота меня держишь?       – Ты же, блять, знаешь, что это был не я. Я даже передал тебе ваш долбанный пароль. Если бы я хотел его убить, я бы убил его там, и всё это было бы одним несчастным случаем! Какой смысл мне убивать его посреди вашего ебаного квартала?       – Уйди с дороги, Тобирама, – тяжело роняет Мадара.       Он проходит мимо, и Тобирама стискивает зубы от ублюдского ощущения бессилия перед этим человеком, глядя ему в спину.       – Пожалуйста! – выкрикивает он.       Когда Мадара оборачивается, в его лице Тобираме чудится удивление – и, в общем, он понимает, он сам поверить не может, что это сказал.       – Нет, – в конце концов коротко отвечает Мадара, оставляя Тобираму одного в коридоре.       Ладно. Тобирама трет лицо. Хорошо, блять, ладно. Ему просто нужно подождать пару дней.       Он выдерживает еще едва ли двое суток, прежде чем это зудящее ощущение окончательно сводит его с ума. Может быть, стоило больше спать, но стоит только закрыть глаза, и вот он уже просыпается, взмокший и дезориентированный, с отчетливым ощущением, что нужно срочно сделать что-то, пока не стало слишком поздно. Он физически не может заставить себя больше отдыхать, а работа только и делает, что напоминает ему о том, что этот вопрос нужно будет обсудить с Изуной, а этот отдать ему, а здесь бы он придумал, как управиться быстрее, пошел он нахуй.       Хашираму он выцепляет в госпитале, сходу заявляя:       – Я должен его увидеть.       От запаха бинтов и мазей неприятно кружится голова. Хаширама удивленно моргает.       – Кого?       – Изуну, мать его, Учиху! – почти орет Тобирама.       Хаширама задумчиво стягивает шнурок, которым подвязывал волосы.       – Хорошо? Тогда сходи к нему?       – Спасибо большое, сам бы я не догадался! Твой ебанутый Мадара меня не пускает, и мне нужна твоя помощь. Мне плевать, как, но убеди его пропустить меня.       Брови Хаширамы сходятся над переносицей.       – Мадара тебя не пропускает?       – Только не делай такое удивленное лицо, – Тобираму разрывает от ярости и возмущения одновременно. Способность Хаширамы игнорировать всю хуйню, из которой сплошь состоял Мадара, иногда поражала.       Хаширама вздыхает.       – Ладно, я его попрошу.       – Убеди, – Тобирама хватает его за локоть. – Убеди его, ясно?       Ему кажется, что Хаширама собирается спросить что-то еще, мгновение очень пристально разглядывая его, но тот в итоге только кивает, и Тобирама уходит, каким-то образом еще более злой, чем приходил.       Вечером в кабинет Хокаге является Мадара, притаскивая с собой тяжелое душащее ощущение, и говорит только:       – Пойдем.       Тобирама с готовностью поднимается.       Сквозь квартал Учих они идут в давящем молчании, и чем глубже Тобирама заходит, тем больше острых, полных ненависти взглядов вспыхивают в темноте и мурашками скользят по коже. Чувство опасности настолько плотное, что ножом резать можно. Тобирама думает, что на месте Мадары мог бы убить себя сейчас, а потом сказать Хашираме – несчастный случай, потому я и не хотел его к нам пускать! Но сегодня на опасность почему-то плевать. Да ебашьте, думает Тобирама.       Мадара проводит его через двор, а потом по тихим узким коридорам, прежде чем отодвигает седзи и, еще раз окинув Тобираму яростным взглядом, пропускает вперед. Изуна оказывается в небольшой комнате, освещенной светом единственной лампы. Он всё такой же бледный, как и в резиденции дайме, но теперь Тобирама хотя бы отчетливо слышит его дыхание. Так неправильно видеть его таким похудевшим.       – Он сказал, что привык к этому яду, – тихо говорит Тобирама, подойдя ближе и опускаясь на колени рядом с футоном. Мадара следует за ним как тень. – Разве он не должен был уже поправиться?       – Яд не самый простой. Лекари говорят, так и должно быть, – после долгой паузы отвечает Мадара.       – Ясно.       Снова это душащее чувство злости, которое не дает спокойно смотреть на Изуну. Давай же, Учиха, приди уже в себя, сколько можно скидывать свою работу на всех вокруг.       Тобирама моргает, поймав себя на том, что таращится на Изуну неотрывно, будто он может исчезнуть. Мысли становятся такими вялыми. Тобирама думал, что ему станет легче, если он увидит подтверждение тому, что Изуна ещё жив, но вместо этого тревога скручивается всё сильнее.       – Всё, пошли, – отрывисто произносит Мадара, вырывая его из размышлений.       Тобирама заставляет себя отвернуться от Изуны.       – Что?       – Ты просил его увидеть. Посмотрел? Теперь выметайся отсюда.       – Да господи блять боже мой! – Тобирама бы кричал, если бы не сидел у постели без пяти минут умирающего. – Тебе обязательно всё время быть таким?       Мадара недобро прищуривается.       – Я и так пошел тебе навстречу, позволив тебе явиться сюда. Не испытывай мое терпение еще сильнее.       Пошел ты нахуй, думает Тобирама в бессильной злости. Он позволяет себе посидеть еще немного, до рези в глазах таращась на лицо Изуны. Потом медленно поднимается на ноги. Лучше уйти сейчас, может быть, тогда Мадара потом позволит ему прийти еще, но стоит только сделать шаг в сторону, как его охватывает ужасное парализующее ощущение.       ты можешь никогда больше его не увидеть.       Глупости, Тобирама легонько трясет головой. Такая ерунда. Он даже тогда у даймё о таком не думал, почему сейчас?       – Ладно, – Тобирама легонько вздрагивает от голоса Мадары. – Не представляю, зачем тебе это, но можешь остаться.       Смысл сказанного доходит не сразу.       – Я могу?..       – Ты слышал. Но если после тебя ему станет хуже. Если ты сделаешь ему хоть что-нибудь. Я убью тебя, а потом мы с твоим братом, скорее всего, убьем друг друга, и это всё, чего ты добьешься, ясно?       Мне это ясно уже лет пять как, раздраженно думает Тобирама, на мгновение выбравшись из этого липкого чувства. Но решает, что благоразумнее сказать:       – Я знаю.               Комната погружена в мягкий янтарный полумрак. Этот расплавленный в воздухе теплый свет – первое, что видит Изуна сквозь ресницы, когда начинает приходить в себя. Он старается не слишком демонстрировать то, что он очнулся, и чутко прислушивается к своим ощущениям, пытаясь определить, где он. Пространство ощущается мирным. Знакомым. И пахнет домом. Медленно выдохнув, Изуна наконец решается открыть глаза и скользит рассеянным взглядом по потолочным балкам своей комнаты, ниже, по перекладинам и белым листам сёдзи, и в этот момент натыкается взглядом на Тобираму. Который, определенно, не очень вписывался в привычный концепт этой комнаты.       Тот сидит рядом, подперев подбородок рукой, и то ли дремлет, то ли старается не задремать. Изуна думает, может быть, дать ему время, но потом мысленно влепляет себе затрещину – Тобирама не стал бы тут сидеть без важного повода.       Он хочет позвать его по имени, но выходит только кашель – впрочем, этого хватает, потому что Тобирама тут же распахивает глаза.       Колючие, злые – но он так жадно оглядывает Изуну с ног до головы, будто призрака увидел. Пару мгновений Тобирама просто таращится на него, прежде чем приходит в себя и, естественно, начинает орать:       – Долбанный ты ублюдок!       – …и я рад тебя видеть, – бормочет Изуна со слабой улыбкой.       – Заткнись. Закрой рот, ясно? Ты мог хотя бы предупредить меня, а?       – Я и предупредил.       – Ты даже не дал мне секунды чтобы обдумать, что происходит, просто выпил свой долбанный яд, и оставил меня разбираться и с дайме, и с мизу, и с твоим блядским ебанутым братом!       – Брата моего оставь в покое.       – Пошел ты нахуй! – орет Тобирама, едва не вскакивая на ноги. – Долбанная ты сука, просто сделал по-своему, а я даже не знал, умрешь ты или нет!       – Извини, что тут расстроил, – фыркает Изуна, наклоняя голову в сторону, и в этот момент Тобирама застывает на вдохе, будто его ударили.       О, думает Изуна.       О боже, думает Изуна.       Осознание парализует его, словно он пару стаканов чистого яда в себя влил. Он смотрит на Тобираму, который бледнеет под его взглядом, а потом неаккуратно пытается натянуть привычную маску безразличия, и всё это кажется лихорадочным сном.       – Прости, – медленно произносит Изуна. – Я должен был всё сделать быстро, иначе они бы поняли, что я догадался. И я боялся, что если буду спрашивать твоего согласия, всё опять закончится тем, что мы просто поругаемся.       – Пошел ты нахуй, Учиха, – повторяет Тобирама, отворачивая голову. – И свои извинения себе в задницу можешь засунуть.       Изуна вздыхает – в общем, справедливо.       – А если бы у меня тоже был какой-то план? – мрачно продолжает Тобирама.       – Тогда, думаю, это было бы нам обоим хорошим уроком, что планами стоит делиться, – дипломатично отвечает Изуна.       Тобирама бросает на него яростный взгляд, но за всей этой яростью есть что-то такое невыносимо мягкое, что Изуна решает попробовать. В конце концов, ну разобьет ему Тобирама лицо, что, хуже что ли будет.       Он приподнимается на локте, одновременно протягивая руку к Тобираме – тот сперва хмурится, потом чуть не отшатывается от руки, потом обращает подозрительный взгляд к Изуне. Пряча улыбку, Изуна зарывается пальцами в белые волосы, притягивает Тобираму к себе и мягко касается губами его губ.       Это медленно и так непривычно – Изуна ловит легонькое головокружение, когда Тобирама отвечает, но без напора, а едва ли не с осторожностью, будто делает это в первый раз. Изуна сам чувствует себя, будто это с ним впервые, будто теперь это по-настоящему впервые, и эта жуткая нежность в каждом движении заставляет его подумать – о боже. Если бы Тобирама представлял, что он может с ним сделать такой вот нежностью.       Изуна отстраняется больше потому, что локоть подламывается – чертов яд и чертов дайме, думает он, падая обратно на футон. Тобирама еще пару мгновений смотрит на него трогательно ошалевшим взглядом, прежде чем хрипло интересуется:       – Это было отравлено, да?       – Ничего хорошего нельзя для вас, Сенджу, сделать, – фыркает Изуна. Тобирама поджимает губы, но Изуна безошибочно видит скользнувшую улыбку.       – Что это за блядская хуйня? – доносится от двери голос брата.       Ой.       – Справедливости ради, я так Хашираму никогда не называл, – защищается Изуна.       Мадара, застывший в дверях изваянием, моргает, переводя взгляд с Изуны на напрягшегося Тобираму.       – Какого хуя, Изуна, – нахмурившись, бормочет он. – С каких пор ты спишь с Сенджу?       – Один в один мой вопрос, который я тебе лет десять подряд задавал.       Мадара некоторое время возмущенно молчит.       – Ты мог бы хотя бы сказать мне?       Изуна откровенно веселится.       – Нии-сан, если ты задался целью повторить вообще все мои вопросы тебе о Сенджу за последние пару десятков лет, то ты хотя бы присядь, там долго.       Мадара длинно выдыхает.       – Из всех Сенджу…       Изуна смотрит. Просто смотрит, но очень выразительно, и Мадара осекается на полуслове, и в итоге просто ругается.       – Очень веселая игра, скажи?       – Ты бессовестное чудовище, – припечатывает Мадара. – И ты мог бы мне сказать.       – Я подумал, ты это пока не очень оценишь, – Изуна пожимает плечами. Лежа не так уж и удобно.       Мадара снова окидывает Тобираму тяжелым взглядом.       – Может, ты и прав, – мрачно заключает он. – Здорово было бы и дальше не знать.       – Неа, – Изуна расплывается в улыбке. – Ты не можешь так говорить после того, как сделал свой брак настолько публичным, что благодаря нему было организовано новое военное объединение.       – Я не в браке.       – Да? – вдруг произносит Тобирама со всем скепсисом. – Я расскажу моему брату, думаю, он будет очень удивлен.       Мадара переводит взгляд с одного на другого и едва заметно морщится:       – Да, пожалуй, какой-то смысл во всем этом и правда есть.       Изуна не может удержать смешок, Тобирама кривится в духе о блять да ладно, а Мадара после долгой паузы говорит:       – Ладно. Раз здесь всё в порядке, оставлю тебя с… ним.       – Когда-нибудь тебе придется начать произносить его имя.       – Надеюсь, нескоро, – не оборачиваясь, ворчит брат. Изуна с улыбкой смотрит ему в спину.       Тобирама хмурится и едва заметно дергает край рукава хаори.       – Как ты вообще заставил его пустить тебя сюда? – с любопытством интересуется Изуна.       – С боем. Хаширама мне помог. Ты и за это мне тоже потом ответишь, ясно?       – Непременно. Думаю, я смогу что-нибудь придумать, – Изуна сладко улыбается, но Тобирама воодушевляется как-то неправильно. – Что?       – Я уже придумал. Пока ты тут валяешься, у нас новая земельная претензия, на этот раз от дайме Токавы.       – Нет, – Изуна чуть не стонет.       Тобирама расплывается в хищной улыбке.       – Да, Изуна, да. С этим ублюдком будешь разбираться ты.       – Я вообще-то чуть не умер ради миссии, – он машинально оправдывается, хотя в голове легонько звенит от этого внезапного "Изуна".       – Ты просто свалил всю тяжелую работу на меня, а сам выбрал неделю прохлаждаться, – отрезает Тобирама с ухмылкой. – Так что теперь вся самая мерзкая работа твоя. Вперед.       – Никакого сочувствия от тебя не дождешься, – морщится Изуна. И, чуть подумав, добавляет: – Я бы еще пару дней не стал бы выходить за пределы квартала, но ты мог бы принести документы сюда, просматривать их я уже вполне способен.       Тобирама долго молчит.       – Раз ты считаешь, что готов работать, я тебя отговаривать не буду, – медленно произносит он. – Но я не уверен, что твой клан будет сильно счастлив-       – Именно. Меньше всех будет счастлив мой брат, – Изуна заговорщически улыбается. Сердце предательски сбивается с ритма.       Тобирама приподнимает брови.       – Ты же вроде бы должен его защищать.       – Будем считать это маленькой местью за то, что они заперли нас в одной деревне со своей любовной драмой. Жаль, Хашираму такими мелочами не проймешь, было бы весело.       Ну же, думает Изуна, азарт зудит на кончиках пальцев. Соглашайся. Давай.       – Ладно, я приду. Не буду отказываться от возможности побесить Учих, – наконец хмыкает Тобирама со своим лучшим безразличным лицом.       Изуна не удерживает абсолютно дурацкую улыбку.               – Ты знал, что они спят друг с другом? – сходу интересуется Мадара, заходя в дом. Хаширама сидит на подоконнике, длинный свиток лентой тянется с его колен на пол.       Он обращает к Мадаре заинтересованный взгляд.       – Кто?       – Наши братья.       Хаширама улыбается себе под нос и возвращается к свитку. Мадара замирает.       – Ты знал? – возмущенно выдыхает он.       Хаширама виновато пожимает плечами.       – Ясно, – Мадара качает головой, приваливаясь плечом к стене рядом с окном. – Хотя бы ты мог бы мне сказать.       – Прости, – Хаширама запрокидывает голову. – Это был не мой секрет, так что...       – Ладно. Тобирама тебе сказал?       Хаширама смеется.       – Нет. Конечно, нет. Иногда они просто... были довольно очевидными, пожалуй.       – В чем.       – Не знаю, – Хаширама задумчиво смотрит на розовеющее небо. – Во взглядах, пожалуй. В отношении друг к другу.       Мадара хмурится.       – Они как хотели друг друга прикончить, так и хотят. Сейчас, как будто, только сильнее стало.       – Именно, – Хаширама расплывается в улыбке.       – Я не понимаю.       – Ты никогда не хотел меня убить? – он снова запрокидывает голову и невинно моргает. У Мадары перехватывает дыхание. Ладно. Что ж, ладно. Пожалуй, это аргумент.       – Хватит, – Мадара тычком в щеку заставляет Хашираму отвернуться. – Хорошо, теперь, может быть, понимаю, но всё равно, как ты... Ладно, не важно.       – Я просто слишком хорошо знаю своего брата, – Хаширама пожимает плечами.       – А я своего нет, получается?       – Твой обманет даже черта, а Торью иногда забывает держать лицо, – с нежностью отзывается Хаширама. И, ухмыльнувшись, добавляет: – Ну и в мой кабинет Хокаге я теперь всегда поднимаюсь как можно громче. Желательно начинать задавать вопрос уже где-то из коридора.       Мадара несколько раз моргает, прежде чем до него доходит.       – Блять, – он трет руками лицо. – Хотя бы об этом ты мог меня предупредить.       Он бросает на Хашираму укоризненный взгляд, но тот не выглядит ни капельки раскаявшимся, и вместо этого легонько дергает Мадару за воротник, заставляя наклониться для поцелуя. Хаширама теплый и нежный, и от него пахнет солнцем. Тревога отпускает, смазывается, остается чем-то неважным на краешке сознания, когда Хаширама ласковой рукой перебирает ему волосы. Эти же руки столько раз ломали ему кости. У Мадары кружится голова.       – Они разберутся, – утешает его Хаширама, отстранившись. Розоватый свет мягкими мазками ложится на кожу, и Мадаре хочется сесть напротив, чтобы весь вечер бездумно таращиться на его лицо. – Любой из них умнее нас с тобой обоих вместе взятых. Как-нибудь они справятся.       Мадара выдыхает и утыкается лбом ему в плечо.       – Мне всё равно всё это не нравится.       Он доверяет Изуне, конечно, да. Но просто. Вот этот Сенджу. В памяти Мадары еще слишком живо воспоминание, когда Изуна был при смерти от раны, нанесенной этим Сенджу. Каждый раз при взгляде на его лицо в груди клокочет такое пламя, что Мадаре хочется черным огнем спалить весь мир.       – Ты привыкнешь, – ладонь Хаширамы успокаивающе проходится по спине, и ярость рассеивается. – И с Тобирамой вы рано или поздно поладите.       – Нет.       Хаширама смеется.       – У меня теперь есть союзник. Теперь вы долго сопротивляться не сможете.       – Ты меня ненавидишь, да? – ворчит Мадара.       – Я тебя люблю, – сквозь смех бормочет Хаширама, целуя его в макушку. Мадара жмурится, замирая на пару мгновений. Он всё еще не может привыкнуть к тому, как обыденно Хаширама это произносит. – Всё будет хорошо, Мадара. Мы построили эту чертову деревню. Со всем остальным уж как-нибудь справимся.       Мадара длинно выдыхает.       – Ладно. Подвинься и расскажи, что ты тут читаешь.