vampire heart

***

кай долго отказывался кусать сережу, чтобы тот стал ему подобным, так как не хотел, чтобы любимый проходил невероятные муки, которые сам воочию много раз наблюдал. дополнением к этому является запрет находиться рядом, ведь новообращенный вампир будет с помутнением рассудка и не различит незнакомца, потенциально хотевшего причинить вред, от самого близкого. есть вероятность дойти до того, что он вполне сможет накинуться на сущность, которая потревожит, из-за агонии, распирающей внутренности, и желания цапнуть клыками. которые, кстати, появятся спустя пару суток. ну, и еще потому, что каю будет тяжело видеть возлюбленного в таком ужасающем и уязвимом состоянии. конечно, вампир своему сородичу серьезных травм не нанесет, но новообращенные те еще агрессоры. сейчас же, когда и дима, и сережа нежатся в кровати, второй поднимает все ту же тему, что так волнует его долгое время. — дим, — зовет майс, лежа на груди старшего, что размеренно поглаживает его по волосам. — м-м? — приоткрыв глаза лениво тянет вампир, вслушиваясь в сердцебиение парня в силу своего острого слуха и параллельно с этим прижимая родное и любимое тело ближе к себе. — может, все же обратишь меня? я, типа, готов… тебе разве самому не хочется? — все так же лежа на груди кая осторожно говорит сережа, начиная нервно сдирать кожу около ногтя на большом пальце. рука в волосах медленно остановилась, на что майс лишь промычал и боднул ее головой, намекая продолжить движение. расчесывание волос пальцами возобновилось под глубокий и тяжелый вздох димы, что взаправду задумался над вопросом парня, перебирая в голове все возможные риски. но самым главным является гибель любимого. вдруг, яда в крови окажется слишком много? а если кай увлечется и выпьет красного железа больше положенного, не устояв перед соблазном? этого он и боится, оттягивая обращение сережи в вампира. боится потерять контроль над собой. но если быть честным, кай действительно хотел, да и сейчас хочет, и порывался укусить майса. сладкий запах, исходящий от теплого тела, звук циркуляции крови по всему живому организму, стуки сердца и пульс — все это провоцировало вонзить клыки в нежную кожу на шее. испить до сыта, пока тело не обмякнет в руках и не побледнеет с синим отливом на губах из-за большой кровопотери. но он всегда одергивал себя, стоило увидеть эти ледяно-голубые и любящие глаза, в глубине которых читалась вся преданность и любовь к нему. безусловно, дима питает сильные и искренние чувства своим мертвым холодным сердцем к сереже, всячески его оберегая. и не понятно, от кого — других, что желают ему зла, или себя? выныривая из своих мыслей, клыкастый опускает взор на любимого и медленно притягивая его лицо к себе, аккуратно касается бледными губами щек и лба. задерживается немного в таком положении, поглаживает большими пальцами шероховатую кожу. майс почти не дергается от контраста температур. — хорошо, — отвечает кай спустя минуты тишины, что уже слегка давила из-за витающего в воздухе напряжения, — прямо сейчас хочешь? — увидев кивок, он приблизился лицом к теплой шее, под кожей которой билась жилка. но вонзить острые, как пики, клыки не смог, видя подрагивающие руки сережи и слыша сильно участившееся сердцебиение. — тише, тише, спокойно, — шепчет и обнимает парня. проводит длинными пальцами меж черных, таких приятных на ощупь волос. медленными движениями рук на спине дима старался успокоить и расслабить майса. оставлял легкие и холодные поцелуи на виске, потираясь носом. на прикрытых веках, острых скулах, под челюстью, в уголках губ. чувствуя, как сережа обмякает в его руках, он оставляет последние влажные отметки на коже и впивается в шею, делясь с кровью своим ядом. но перед этим делает маленький глоток, распробовав сладость, стекающую по горлу. кровушка у сережи прям медовая, оседающая на языке. ладони чуть сильнее сжимают теплое тело в объятиях, но холоднокровный сразу же одергивает себя. сережа успел только пискнуть и что-то тихо проскулить, впиваясь пальцами в плечи кая и сжимая челюсти. в глазах постепенно мутнеет, в ушах стоит оглушающий звон, из-за чего голова начинает раскалываться еще сильнее. по венам будто пустили лаву, все нутро горит, распирает от обжигающих чувств. иммунитет пытается бороться с инородным токсином, который уже начал свое действие и медленно отравляет организм. сердцебиение увеличилось до нездорово частых ударов в минуту, пульс подскочил, а дыхание начало спирать, будто что-то или кто-то целенаправленно давит на грудную клетку. конечности начало отнимать, а пальцы рук и ног похолодели. по крайней мере, так кажется майсу. — я рядом, любовь моя, еще немного, — доносится до него голос димы. шум в ушах и пульсирующая головная боль усиливались, от чего хотелось кричать, вылезть из кожи вон, а перед глазами стояла пустая темнота. сережа желал лишь только отключиться от мира, чтобы не чувствовать нарастающую агонию. не чувствовать вообще все, даже ласковые поглаживания димы по спине и голове, который видел его состояние и в моменте жалел о содеянном. сердце постепенно перестает сокращаться, перекачивать кровь по артериям. кожа побледнела еще сильнее, чем была до. майс с большим трудом держится в сознании, начинает чувствовать нехватку кислорода и надеется поскорее уйти в другое пространство. но там его ждут муки сильнее, чем сейчас. он последний раз моргает, с непосильным трудом вдыхает воздух и полностью ослабевает на руках кая, что не моргая — это не свойственно вампирам — все время следил за состоянием сережи. но больше всего диму пугает осознание того, через какие мучения будет проходить его возлюбленный в течение недели, а самому не удастся побыть с ним. он бесшумно прикладывается ухом к груди сережи, но едва слышит удары сердца. в голове ярко мельтешат только четыре слова: ты сам это сделал. вампир отлипает от затихшей грудной клетки и, пока есть последние часы для нахождения рядом с майсом, укладывает серовато-белое тело на мягкую постель, ложится рядом и обхватывает его поперек живота рукой, теснее прижимаясь. ведет носом по еще теплой шее, целует за ушком и вжимает тушу в себя еще сильнее, желая слиться в один организм. гладит по животу, поднимается к груди, запоминая обжигающий жар сережи. ведет ладонями к предплечьям и очерчивает кончиками пальцев контур чернильных рисунков, льнет губами к ним и вслушивается в неровное короткое дыхание. смотрит и запоминает мягкие, но одновременно с этим острые черты лица, которые заострятся сильнее и приобретут большую красоту. хотя куда еще. притрагивается к точенному носику, обводит его края, задевая шарик в проколе. спускается к розовым пухлым губам, скользит по нижней и аккуратно оставляет там тихий след кроткого поцелуя. переходит на слегка щетинистый подбородок, застывая так на некоторое мгновение. после кай выводит большим пальцем незамысловатые линии на щеке, на угловатой скуле; под глазом, где залегли тени. оглаживает шрамик на веке и снова запечатлевает поцелуй поверх него. в конце концов он укладывается головой на плече майса и мысленно отсчитывает считанные часы с минутами, когда придется перенести его тело в комнату на нулевом этаже, считай подвал, и расстаться на некоторое время. время, которое растянется по ощущениям на долгие годы.

***

после того, как дима ушел несколько часов назад, оставив перед этим майса в совершенно пустой комнате — кроме мягкого матраса, стен и двери ничего нет — тот, кажется, очнулся. в голове был густой, тягучий туман, что мешает здраво мыслить. по ощущениям, будто он в темном и смутном лесу — так же пробивает холодная дрожь, заставляя ёжиться. перед глазами непроглядная пелена, за которой не видно ни света, ни окружающего его пространства, в котором он заточен на несколько дней. его разум находится не с ним, а где-то дальше, за пределами этого дома. сережа старается отвлечься от чуждых ему чувств — вспоминает кая, осознает, что тот не на привычном месте сбоку рядом и мысленно зовет его; ощущает боль в деснах от прорезающихся клыков. температура тела еще не снизилась до критичной цифры, иммунитет старается одолеть трупный яд, но с каждой секундой теряет надежду на это. состав крови продолжает меняться, но ее циркуляция не доходит от кончиков пальцев, от чего те приобрели бледно-синеватый оттенок. ткани и внутренние органы мертвеют, вызывая легкие спазмы, как кажется, повсюду. усиливается жжение в легких и вдохи даются с трудом — майс сравнивает это с костью поперек глотки. он тупит пустым взглядом в потолок медленно моргая, пока есть возможность смыкать веки из-за сухости глазных яблок. уже второй раз сережа хочет забыться, оборвать нить, что связывает его с реалиями. но уснуть не получится. в крови нет глюкозы. майс потерял счет времени, находясь в сознании долгие часы без возможности подвигаться. какой сегодня день после укуса? может, уже второй? или третий? во рту и горле пересохло, хочется сделать глоток любой жидкости для утоления жажды параллельно с этим понимая, что если кай и решится навестить его, то пищеварительная система будет отвергать принесенную воду. язык превратился в наждачку — такой же сухой и жесткий. быть мертвым, но еще человеком слишком мучительно. сережа через толщину неясного разума улавливает мысль и принятие происходящего: «я разлагаюсь. я разлагаюсь и чувствую это каждой омертвевшей клеткой, меня иссушает наживую» где дима? почему он не рядом? хочется плакать, позорно разреветься и спрятаться в утешающих объятиях, уткнувшись в холодную шею и вдыхать приятный запах парфюма и немного железа. паника подкрадывается в горлу, грудная клетка будто не принадлежит ему, диафрагма пытается сокращаться, но легкие не раскрываются, ведь в этом нет никакой надобности. эти мелкие спазмы похожи на трепыхание загнанной птицы в клетке, которая отчаянно старается вырваться. точно так же, но все же вырывается высокий крик из груди и длится долгие секунды, желая быть услышанным. желая, чтобы этот звук дал понять насколько сереже сейчас страшно и больно. мозг окончательно отключается, сердце останавливается и голубоглазый теряется, а перед собой видит лишь чернильную темень из которой, как ему кажется, не выбраться. мысли хаотично бегают в голове, создавая белый шум и не дают сконцентрироваться на чем-то одном. вся пережитая — сереже так еще можно говорить? — боль удваивается, если не утраивается, и перерастает в бесконечную агонию. крик, похожий на нечеловеческий вопль, колышет голосовые связки до фантомной боли, а последующий застревает в горле и выходит только тихий хрип. ощущение внутреннего сжигания всего живого заставляет тело содрогаться в спазмах и на долю секунды сережа чувствует свое туловище, руки и ноги. но подвигать ими все никак не удается — тело потеряло гибкость. единственное и последнее, что может делать майс сейчас — это извлекать из себя мучительные для диминого чувствительного слуха звуки, пока не наступит тихая клиническая смерть. вой разрезает покой пустой комнаты, отскакивает от стен и от громкости они, казалось, дрожали. ничего не осознавая, сережа бредит и сквозь темень видит серые картинки, но как? работа клеток разума уже остановилась, дожидаясь перерождения. когда ложная боль прекратится? когда он внутренне догорит и от него останется лишь пепел, который превратится в новую, омертвелую плоть? холодно, сереже очень холодно. мороз ощущается в венах, внутри живота, в конечностях. везде. вопли и хрипы рвутся из груди, хочется пролить соленую влагу с глаз, чтобы любимая нежить с именем дима стерла ее своими сухими морозными пальцами и прижала к себе, воркуя над ухом. сейчас та самая нежить находится в их общей спальне, отчетливо слыша муки своего человека — наверное, так называть сережу уже неправильно — и глазея в потолок. каждый крик вонзался в ребра и прокручивался там, ковыряя рану. но он ничего не мог сделать — только слушать, как любимый крошится на кусочки в комнатушке метрами ниже, и ждать. проблескивают разные картинки — это его воспоминания? — сменяясь одна за другой. майс видит себя от третьего лица, еще с ярко-голубыми локонами, рядом же замечает тонкую и бледную фигуру кая, что расслабленно улыбался и наблюдал за ним. от такого невинного и беззаботного момента в памяти наружу тянется хныканье, которое превращается в безмолвный плач. щеки впали, делая скулы болезненно-острыми, тени под глазами увеличились в контрасте и своей площади расположения. ухоженные волосы с когда-то красивым угольным цветом стали блеклыми и тонкими, рискуя быть сломанными от прикосновения к ним. но, безусловно, к концу обращения тонкие ниточки укрепятся и приобретут свежий окрас. кожный покров потерял свою упругость и бархатную текстуру. ломкие до этого ногти преобразились в твердые, как лед, пластинки, а десны глухо ноют от боли из-за двух удлинившихся и заострившихся зубов. мышечная масса значительно уменьшилась, выделив ребра и суставы, обтянутые прозрачной кожей. хорошо видные ранее ключицы сильнее бросались в глаза — казалось, в ямки можно налить воду да мальков впустить. сережа на данный момент преображается в «вещь» — в пустую оболочку без жизненных функций и имеет только притупленные эмоции, сдерживание которых перерастает в критически громкие звуки мученика. по венам вместо горячей крови бежит легкий, незначительный такой голод. он будет накапливаться каждую долгую минуту и секунду, пока не достигнет своего апогея к концу периода реинкарнации, превратив новообращенного в дикое существо с жаждой иссушить до последней капли какое-нибудь бедное животное, которому не повезло оказаться на пути вампира. или дима даст ему донорской крови, как новичку в рядах нежити? нужда в питании будет первой и единственной мыслью после того, как сережа придет в себя, прогнав из головы все остальное. окоченевшие пальцы сотрясаются в слабых судорогах от желания, которое приходит раньше сознания. во рту начинает появляться привкус металла от обезвоживания. такой же, когда случайно прикусил щеку. или, например, в детстве выпал молочный зуб, а десна продолжает кровить. сережа непроизвольно впивается ногтями в матрас под собой до треска ткани и маленьких дырочек. челюсти начинает сводит от желания сомкнуть их на чьей-то мягкой и живой плоти, вкусить и распробовать багровую жидкость. в изолированное помещение сквозь щели просачивается запах жизни из внешнего мира. вместо спертого и затхлого смрада чувствуется тепло и сладковатая кровь, из-за чего клыки то показываются, то обратно прячутся. кай стоял за дверью и слышал каждое движение, каждый стон. он будто чувствовал своим мертвым естеством внутренний зуд и самую настоящую пытку своей любви. прижавшись головой к косяку, кай потупил взгляд перед собой. ведь знал это чувство, проходил через него. тебя трясет изнутри от желания и превращаешься в безжалостный рот с желудком. осталось еще немного. скоро сережа придет в сознание, они воссоединятся, их режим дня и питания будут одинаковые. все, как и должно было быть.

***

майс распахивает очи с покрасневшей радужкой, пробуя адаптироваться к новому себе. она приобретет голубой оттенок, темнее родного, чуть позже. волосы, как и ожидалось, выглядят свежо и приобрели блеск. новообращенный обращает внимание на почти побелевшую кожу, на фоне которой чернила выделяются своей большей яркостью. осматривает, что попадает в поле зрения — шероховатую поверхность стен до мельчайшей крупицы, летающую пыль в воздухе. слышит редкие шаги, доносящиеся сверху, улавливает чутким слухом пение птиц. все это так оглушительно-громко. в теле замечается непривычная легкость. это из-за потери души? наверное. он не знает. но сильнее всего под ребрами сидит ощущение пустого желудка, которое воздействует на него пуще прежнего. подняв взор на дверной проем, сережа видит до боли любимую фигуру. дима. он не заходил вглубь комнаты, лишь прислонился плечом к косяку и ждал, когда его заметят. кай протягивает руку к возлюбленному, будто приглашая выйти в свет будучи совершенно другой особью. тот с необычайной скоростью появляется рядом и сжимает такое же холодное тело в крепких объятиях, прикрывая глаза. каждая крупица его нутра скучала по любимому, поэтому сейчас сережа тихо наслаждается близким контактом. он положил голову на плечо димы, нежно потираясь носом о шею, а ладони вжимал в выпирающие лопатки. время будто остановилось ради этого долгожданного воссоединения, отрезав их двоих от всего мира. майс не слышит посторонние звуки, не чувствует усилившиеся запахи и на мгновение позабыл об скребущей внутренности жажде. он утонул в кае и этих желанных прикосновениях. — пойдем наверх, любовь моя, тут слишком сыро и несет землей, — слышится над ухом умиротворенный голос кая, просящий вернуться в привычную им обстановку. — еще чуть-чуть, совсем немного, — тихо мычит в ответ сережа, не раскрывая век, и не желая выбираться с таких успокаивающих его рук. облегченно выдыхая, кай сильнее сжимает майса в своих тисках и кладет подбородок на пушистую макушку. размеренно гладит руками обтянутые тонкой кожей ребра, острые плечи. переходит неприкрытую одеждой шею, по памяти обводит на ней длинными пальцами тату. зарывается в мягкие волосы и застывает так, растворяясь в моменте. сейчас ничего и никто не существует кроме них. простояв так еще какое-то время, сережа отстраняется и говорит про будоражащий голод, что терзает его. дима взял одинаково холодную ладонь и повел в дом, где уже покормит новообращенного вампира и будет тихо довольствоваться своим решением. решение, к которому он долго шел и готовился. теперь они вдвоем одной температуры, с одним рационом питания. а их любовь вечна.