А я ведь снова выиграл

У Харитона сбивается дыхание, а сердце уходит куда-то вниз, когда Дима шутливо шепчет:  — Тош, а я ведь снова выиграл.   И дело не в том, что профессор Захаров, который кошмарит всех молодых сотрудников, Захаров с вечными психологическими и физическими зажимами, полчаса назад был тщательно разложен среди подушек, пока Дима неспешно трахал его, восхищаясь, что Тоша может раскрываться так.  И не в том, что за два дня до этого сам Сеченов стоял перед ним на коленях и делал все, что от него попросят, насколько бы унизительным это не казалось, чтобы потом вести себя как ни в чем не бывало и сдерживать странное тянущее чувство в груди, когда они видят друг друга.  Важно то, что эта игра или даже соревнование — другого подходящего слова просто не придумали — началась достаточно давно, чтобы стать привычкой и происходить неосознанно. Началась она с простых споров на особо скучных парах, с навязчивого желания Харитона переспорить Диму, а где-то — опередить, которое сопровождалось бесконечным бурчанием и обиженным «ебаный Сеченов», когда Дима за несколько минут разрушал все его идеи и планы.  И этот гласный спор стал для них двоих практически панацеей — лучше уж так, чем каждый раз, когда внутреннее чудовище начинает лезть на стенку от скуки и разрушать остальных, уходить друг от друга с матовой бронзой на костяшках пальцев и привкусом железа во рту. — Димочка, а ты в своём выигрыше уверен? — Захаров довольно скалится, когда подмечает, что Сереженька, с которым так рьяно носится Сеченов, лимонничает о чем-то с Катей.  Эту маленькую борьбу он проигрывать не собирается.   Поспорить про Нечаева, вернее даже из-за и на него, было идеей самого Захарова. Они давно перешли какие-либо рамки дозволенного, и использовать в этой игре других людей стало чем-то естественным — со Штокхаузеном, например, это сработало прекрасно. А тут удержаться оказалось совершено невозможно: смотреть, как Сеченов обхаживает этого мощного как кирпичная стена, но очаровательно заботливого, смешливого мальчишку, было невероятно приятно — уж слишком сильно Дима над ним хлопотал.   — Я выигрываю практически всегда, — Сеченов отвечает ему самодовольно, по-детски и, обиженно поджав губы, направляется в сторону агента.  Харитон, наблюдающий за этой картиной не первый раз, всегда провожает его тихим смехом. Это «практически» — Захаров покатал это слово на языке, словно конфетку с незнакомым вкусом — внушает уверенность и на некоторое время затыкает внезапно появившуюся в груди, недоверчиво рычащую ревность. И Дима практически принимает своё поражение, когда отношения Кати и Сергея становятся официальными. Только вот, когда в какой-то вечер они с Захаровым пытаются расслабиться после сложного рабочего дня, Харитон между сбивчивыми поцелуями спрашивает:  — Ну и где этот Серёжа лучше меня? Дима, ну признай, что в этот раз твой блистательный ум и удивительное везение тебе не помогли.  И Сеченов практически соглашается с ним — они даже придумывают своего рода наказание, от мысли о котором у Харитона голова кругом идёт.  …Он сглатывает шумно и делает несколько шагов назад, когда спустя несколько дней Сеченов приходит в кабинет не в привычном слегка раздражающем сером костюме, а в том, на что Захаров сам согласился несколько дней назад, с приятным удовлетворением предлагая Диме различные варианты наказания за его промах.  И ему самому непонятно, что хочется сделать с таким Сеченовым, и как заставить его вслух признаться в своем проигрыше — будет ли он нежно давить пальцами на губы или сожмёт щеки, заставляя Диму раскрыть рот, будет медленно вытрахивать из Сеченова всю гордость и бдительность, пока тот не будет готов сказать все что угодно, или заставит его силой.  Как будто бы всего прочего оказывается мало.  Сейчас с тонкой талии Сеченова вместо серых брюк на бёдра спадает — бог знает, где он это достал — чёрная широкая юбка, которая, кажется, больше необходимой на несколько размеров. Харитон смотрит, как она замечательно вспахивает выше колена на поворотах, рассматривает очаровательные ямочки на коленях и не может думать ни о чем другом, когда Дима подходит к нему в плотную.  Сеченов прихватывает его за подбородок, любуясь, как лёгкий испуг на лице Захарова постепенно сменяется восхищением:  — Уговор есть уговор, Тоша, — в этих действиях нет признания своей ошибки, стыда, на котором они оба так любят играть, — однако я настоятельно прошу никого другого в мой кабинет сегодня не впускать.  Харитону ужасно хочется сделать обратное.  Харитон помнит, что уговор есть уговор, и практически соглашается с Димой.    В течение дня он сам с огромной радостью гоняет других сотрудников по предприятию — все лучше, чем думать о Сеченове, который наверняка развалился на своём кресле, закинул голые до колен ноги, не стесняясь задранной до неловкости юбки, и продолжает работать, напевая или проговаривая что-нибудь под нос своим низким бархатным голосом.  Тем приятнее оказывается совершено случайно пропустить проходящего мимо Нечаева и позволить ему увидеть Диму в такой ипостаси. Он уверен, что вечером за это получит — Харитон мягко, почти невинно целует Сеченова в этом же кабинете по окончании рабочего дня, чтобы потом внезапно сжать Димины плечи сильнее, втиснуть его в стену и прикусить за губу в не заканчивающейся борьбе за первенство.  — Ты по аккуратней с зубами, если не хочешь потом провести рабочий день так же, как и я сегодня. Нарываешься.  — Ух, страшно, — хмыкнул Захаров, и его пальцы скользнули к шее Сеченова, — Димочка, ты не забыл, что сегодня моя очередь тебя заставлять?  Он улыбнулся почти безумно, чувствуя, как адреналин бешено несётся по венам, смотрел в чужие глаза, понимая, что раньше, если и видел в бесконечных чёрных дырах зрачков азарт и интерес, который переходит все грани дозволенного, то только в одном месте — они жестоко наблюдали за ним из зеркала.  В зеркале он видел ревущее пламя из скуки из злобы, которое было скрыто за отстранённым взглядом и показным безразличием. Чувствовал эту жажду получить своё и хоть с кем-то перестать по-настоящему бороться за то, на что они и так имеют права.  И в этот момент Харитону кажется, что он проиграл — Дима наверняка изначально знал, хотел, чтобы Захаров пропустил к нему Нечаева. Это был очередной, но первый негласный спор, в котором Сеченов одержал победу.  Они жадно цепляются за руки и плечи, узнавая в себе похожих, знакомых, своих, узнавая в себе друг друга — с первой встречи они по-звериному почуяли друг в друге своего, и больше не отпускали. Потому что это понимание, эта возможность давать друг другу то, что другие не смогут понять, оказалась ценнее всего остального.  — Тош.  — М?  — А я ведь снова выиграл.