Звёздная пыль

Это произошло в эпоху, когда Вселенной ещё не существовало, время не имело веса, а у ткани мироздания только начинали обрисовываться края. Тогда не было чувств в том виде, в коем мы привыкли их себе представлять, — только благоговейный трепет перед чем-то поистине великим и крошки звёздной пыли на губах. Азирафаэль в молчаливом восторге наблюдал, как Кроули тыльной стороной "руки" (если рассматривать их существа как нечто материальное, а не сгусток осознанной энергии) стирает со лба сияющую пыльцу очередной рождающейся звезды. Одна искра случайно осела на губах создателя, и Азирафаэлю вдруг показалось жизненно важным — насколько это слово применимо к тому, кто ещё не познал жизнь, — коснуться этой искры своими губами. Не из жажды, но из бесконечного признания этой красоты, из неведомого ему ранее желания постичь. — Ну как же ты прекрасна, — тихо прошептал Кроули, и голос его дрожал от нескрываемого восторга. «Ну как же ты прекрасен», — подумалось Азирафаэлю в тот миг. Разве можно поверить, что всё это — все эти сотни и тысячи звёзд и туманностей, переплетающихся между собой, взрывающихся и рождающихся вновь, вспыхивающих огнём... Что всё это — творение одного ангела? Невероятно, невероятно... Как же ты невероятен! Азирафаэль будет вспоминать это событие как самое прекрасное, что случалось с ним за всю его долгую-долгую жизнь. Может, это единственное, ради чего и стоило жить. Сколько это длилось?.. Времени тогда не существовало, и если бы ангел сказал, что наблюдал за рождением звёзд всю вечность — разве он не был бы прав? И никто не смеет винить Азирафаэля в его неспособности противостоять порыву. Ибо это было нечто столь глубинное и столь важное — даже в масштабах необъятного пространства, которому предназначено было спустя время стать «миром». — Прошу, позволь мне... — прошептал он, но, не дождавшись ответа, мягко перехватил руку Кроули и, не думая ни о чём, прижался к ней своими губами. Мощный энергетический разряд обрушился на Азирафаэля, однако тот даже не дрогнул, склонившись пред всей этой непостижимой красотой и пред этим прекрасным, непостижимым ангелом. — Что это? — Кроули, вырванный из работы, звучал весьма удивлённо. Он не понимал, что происходит, не знал, что такое «поцелуй», — впрочем, едва ли Азирафаэль сам это знал. Это просто было... нужно. Не сам ли Господь вложил ему в сердце этот порыв? Азирафаэль неопределённое время не отвечал, пытаясь осознать случившееся, но не смог, в чём честно признался своему новоявленному идолу: — Я... я не знаю, — он поднял взгляд на собеседника, чьи глаза переливались всеми цветами, что на тот момент были придуманы. И, о Боже, насколько красивы были эти глаза!.. — Но думаю, это что-то очень хорошее. — Ну разумеется, это что-то хорошее! — Кроули поддакнул и энергично закивал. — Мы ведь ангелы, мы по натуре своей не способны на что-то плохое! — На мгновение взгляд его потускнел, но затем загорелся ярче прежнего. И, схватив Азирафаэля за обе руки, он притянул его к себе, выпалив: — А ты когда-нибудь задумывался, что вообще значит это их «плохое»? Вопрос ввёл Азирафаэля в ступор. Думать, пока свершалось такое, и без того было невыносимо тяжко, а тут ещё и подобная тема... – Нет конечно! – предпочёл самый "безопасный" вариант ответа он, хотя тень сомнения в собственных словах зародилась в нем ещё тогда, – нам не след размышлять о подобном. Плохое - оно плохое и есть! Оно уничтожит все раньше, чем нужно! – А разве потребность в уничтожении - это не плохо? – в голосе Кроули сквозило что-то, что люди потом назовут грустью. Он обернулся, окидывая взглядом свое творение. Рукой нежно касался звёзд. Те послушно льнули к своему хозяину, почувствовав его печальный настрой, и тоже, наверняка, не желая рано или поздно исчезнуть. Огни новорожденных солнц задрожали, не имея другой возможности показать свое недовольство. Особенно взбеленилась та ярко-красная молодая туманность в созвездии Ориона... Азирафаэль со странной смесью восхищения и страха созерцал этот "звёздный бунт". – Я обязательно спасу их! - возбуждённо рассуждал Кроули, словно убеждая кого-то. Небесные тела, незаконченных пока людей, Азирафаэля, а может даже самого себя, - это вселенная не должна быть уничтожена! Я поговорю, я разберусь, правда... – Прошу тебя! - взмолился Азирафаэль, - не говори так! Это может тебе же и навредить! – Азирафаэль вновь подошёл ближе, почти вплотную, и расправил свои огромные, ослепительно белые крылья, будто желая оградить ими Кроули от невидимых теней, которые тот сам и нагонял своими речами. Перья коснулись перьев — мягкий, едва слышный шорох в тишине вечности. Кроули прильнул к нему, уткнувшись головой в плечо, — и Азирафаэль готов был поклясться, что это самое счастливое мгновение его жизни. — Я не знаю, как правильно, — Азирафаэль дотронулся рукой до рыжих кудряшек на голове Творца звёзд. Без какого-либо умысла, просто коснулся — и, наверное, так действительно было нужно. Кроули задышал ровнее, успокаиваясь. — Но я точно знаю, что ты не заслуживаешь ничего «плохого», — он на секунду замялся, — чем бы это «плохое» ни было... Кроули молча слушал, внимая его словам. Азирафаэль знал, что его речи не повлияют на решение и это чудесное создание всё равно настоит на своём, — но он мог отсрочить неизбежное. Хотя бы ненадолго. — Давай просто смотреть... Пожалуйста, — Азирафаэль обвёл рукой бесконечное пространство, распростёртое вокруг них. — Разве этого недостаточно? Всех этих звёзд, туманностей... Здесь и сейчас. Кроули взглянул на свою руку — ту самую, на которой продолжал тлеть золотыми искорками след от поцелуя, и сжал её в кулак, пытаясь сохранить тепло от прикосновения чужих губ. Тепло, сравнимое разве что с жаром огромной звезды по имени Солнце, над которой он сейчас как раз работал... — Достаточно, мой ангел, — прошептал Кроули, накрывая Азирафаэля крылом в ответ, создавая наподобие «птичьих» объятий. — Сейчас — достаточно. Взгляд Кроули снова просветлел, но капля сомнений по-прежнему омрачала его лицо. Когда-нибудь, через неизвестное количество времени, эта капля превратится в целый океан печали, который он будет скрывать ото всех. Азирафаэль облегчённо выдохнул — он был благодарен Богу за эту передышку. И даже если после неё настанут долгие тысячелетия страданий для них обоих — оно того стоит. — Кроули, а ты не знаешь... — вдруг протянул он, — а «сейчас» — это когда? Или... или сколько? Кроули удивлённо взглянул на него и задумался. После чего, улыбнувшись так широко и радостно, как не улыбнётся никогда больше, заявил: — Сейчас — это сейчас, ангел! И незачем думать о чём-то ещё. Они остались там, посреди Ничто. Два ангела, что слишком глубоко и преданно любили друг друга и этот непонятный им, но от того не менее прекрасный зарождающийся мир. Они были связаны первым в истории жестом любви, который был одновременно и тихим прощанием с Раем, который они знали, и с прежним существованием, которое некогда ценили превыше всего. Первый поцелуй в вечности. Последний поцелуй между двумя ангелами.