зазор неба

мир, рассыпанный на вещи, у меня в глазах теряет вид: в пламя, в состраданье крепкое, как клещи, сердце схвачено, и блещет, как тот куст: горит и не сгорит.

© Ольга Седакова

— Все познаётся в сравнении, — Кавех устало провёл ладонями по лицу и потёр глаза. — Жизнь прекрасна, когда возвращаешься из пустыни, знаешь ли. Тигнари пожал плечами: — Мне казалось, ты такое любишь. В смысле исследование древних дворцов, загадки времен царя Дешрета, красное небо и прочие прелести. — Песок в нижнем белье, — сморщился Кавех. — То есть, да, люблю. Но в этот раз все совсем по-другому. Он отпил из бокала и поглядел внутрь, то ли смотря, осталось ли что-то, то ли пытаясь разглядеть звезды в отражении. — И жизнь после такого наполняется красками. Вот, например, — он ткнул в бокал, — Гениальная вещь. Вино с мороженым. В пустыне же мороженого нам не подают. Или возможность поговорить с тобой. В пустыне, как я помню, все разговоры сводятся к тому, что ты растекаешься лужей под камнем и пытаешься вычесать хвост. Тигнари согласно кивнул. Это было правда. Песок в хвосте вполне дополнял песок в нижнем белье, а также в ушах, бровях и складках одежды. Тигнари был согласен на споры плесенников, но радикально выступал против песчаных барханов там, где ему приходилось ночевать. Пустыня была вотчиной Сайно, и он её ему радостно оставлял. Владей, люби, ночуй в оазисах. — Короче, я рад, что приехал. Смена места раскрывает новые горизонты, — сказал Кавех и поднял бокал. — За отсутствие песка в личной жизни. Тигнари его радостно поддержал. И все же Кавех был сегодня какой-то странный. Не больше обычного, но. Но. Кавех любил пустыню, любил её со всеми сложностями, загадками и пресловутым песком. Сейчас же он сидел, практически уткнувшись носом в бокал и был похож на ибиса, склонившегося над водой. — Что-то случилось? — спросил Тигнари. Кавех поднял голову, но остался таким же нахохлившимся. Он только сегодня вернулся ненадолго в Сумеру, послезавтра снова нужно было ехать в пустыню. Тигнари спросил его, так ли необходимо присутствие главного архитектора на площадке, на что Кавех закономерно взвился и попросил не задавать глупых вопросов. Ну да, ну да. Незаменим и необходим. Если не проконтролирует, то всё уйдет в пески. — Да ну, пустое. Одно дело, когда мудак заказчик, другое дело — когда мудаки строители. В пустыне им строить тяжело, прораб жалуется инженерам, они с ним пьют, инженеры жалуются мне, я с ними не пью. В итоге, они пьют, я не пью, и страдаю тоже я, — Кавех встряхнул головой и светлые его волосы на секунду золотистый облаком замерли в воздухе, подсвеченные желтым светом фонарей. — Инженер, главное, гад, мой ровесник, мы с ним может в одно время учились. И никакой солидарности. Я столько пить не могу, чтоб солидарность была, у меня от такого могут внутренности отказать. А у них — нет. Арак какой-то, пальмовая водка, которую они называют вином. Я умоляю! Вино не пьют рюмками, вино — благородный напиток. И это на федеральной площадке, дорогая редакция! Кавех махнул рукой и трагически уронил её на стол. Взметнулся белый рукав расстегнутой на груди рубашки, и в этом жесте было столько от него, что Тигнари захотелось вдруг провести ему по волосам и взлохматить и так растрепанную причёску. Делать этого он не стал, а просто подвинулся чуть ближе к Кавеху, а кувшин с вином наоборот отодвинул. — В чем проблем- то? — Да ни в чем, — ответил Кавех и замолчал. Молчал он долго, смотрел с веранды в черноту южной ночи, и Тигнари казалось, что чернота это начинает заливать их столик, наполняя пустоту, которая образовалась от паузы в разговоре. Ему не хотелось тревожить Кавеха, но чернота все липла и липла, прямо к коже. Тигнари неумолимо вдруг захотелось в лес, в дозор, потому что там ночь никогда не была такой чёрной и такой липкой, как грязь или кровь. Он все-таки тронул Кавеха за плечо, но тот даже не обернулся. Просто хмыкнул и продолжил смотреть в ночь. — Я устал, Тигнари, — сказал он и вздохнул. — Ещё и… ну, в общем устал. Ничего страшного. Тигнари не стал настаивать. Они допили вино, совсем уже тёплое, доели мороженое — давно растаявшее, и разошлись. Но пока Кавех не завернул за угол, Тигнари смотрел ему в спину, чувствуя, как к спине этой прилипает ночная чернота вроде потной рубашки. Фонари черноту не резали, а только сгущали там, куда не попадал их свет. — Эй, — окликнул он. Кавех обернулся, и фонарь очертил его лицо резкой полосой желтого света. — Возвращайся насовсем. Кавех улыбнулся, блеснул серьгами и окончательно исчез в ночи. Вот допустим, тебе восемь лет, и ты любишь рисовать птиц цветными карандашами. То есть, не с этого надо начать. Есть такая штука — видоискатель. Пока тебе восемь, ты вырезаешь в листе плотного картона прямоугольное окошко и с его помощью переносишь нужный тебе кусок реальности на лист. Это не победа плоскости над объёмом, это победа человека над плоскостью — ты, с двумя человеческими глазами, видишь мир одновременно в трех направлениях, но создаешь его заново — в двух. Становясь старше, ты забываешь про лист с окошком и смотришь на мир через сложенные руки. Большие пальцы под углом в девяносто градусов от ладони. Ты делаешь окно в мир и смотришь на него из этого окна. Переплетенные руки, любопытные глаза, свет, смех и смерть. Всё это нужно вместить на лист альбома. Потом тебе уже не нужно даже рук, ты чувствуешь композицию так, как кто-то чувствует равновесие своего тела. Мир — продолжение тебя, кисть — продолжение тебя, лист — продолжение тебя. Это не способность сделать объект на рисунке привлекательнее, это способность показать, насколько он правда красив. Жизнь всегда лучше любой фантазии, ты знаешь это и берёшь свое искусство из жизни. Вот, допустим, тебе восемь лет, и ты рисуешь птиц. А вот тебе тридцать лет, и ты стоишь на самой вершине бархана, ноги утопающих в горячем песке, таком горячем, что отжигает щиколотки. Над твоей головой орёл заходит на второй круг. Ты поднимаешь голову и не видишь ничего. Орёл. Небо. Песок. Стройка за твоей спиной. Это всё распадается, ты не можешь соединить картину. Вот, допустим, у тебя сломался видоискатель, и ты никак не можешь вырезать новый. Ты медленно спускаешься по песку, увязая сапогами на каждому шагу, ставишь ноги боком, как учили, но все равно чувствуешь, что скользишь. Ты спускаешься по песку и не чувствуешь ничего. Приставляешь руку козырьком ко лбу, смотришь вперед и вверх. Внутри головы — тонкие арки акведуков пересекают горизонт утопической идеей, невозможной сказкой в пустыне. Реальность предлагает копать колодцы и убирать всю эту красоту под землю, и это логично, и ты знаешь, как это делается и почему, но в голове — поровну пустоты и утопии. От этого больно почти физически. Когда он дошел до дома, было уже совсем поздно. Вещи, с которыми он приехал из пустыни, так и стояли рядом с обувницей. Аль-Хайтам только подвинул их ближе к стене, то ли чтобы не мешались на проходе, то ли просто так. Для композиционной целостности. Кавех дернул краем рта и подхватил сумку, с которой тут же сорвался маленький водопад песка, легко прошуршавший в ночной тишине. Пахло вечерней влажностью из приоткрытого окна в зале, и Кавех вдохнул этот запах поглубже, чтобы запомнить. Он чувствовал себя таким уставшим, будто бы пустыня вместе с влагой вытянула из него еще и что-то важное. Жизнь, наверное. Впрочем, это чувство не было для него чем-то новым. Кавех отряхнул сумку от песка, скинул обувь и пошел к себе. На столике белел аккуратный листок. Кавех хотел было поинтересоваться, что там, но тяжелая рука усталости в союзе с выпитым вином придавили его к земле. Он взмахнул руками и упал, хотя, конечно, остался стоять на месте, сжимая в руках лямку сумки. И ночь, и темнота, и тонкий, почти незаметный запах роз, который пробивался сквозь ароматы земли и обещанного дождя — все это исчезало, растворялось и делалось неважным перед липкой усталостью и пустотой, которую она несла в себе. Кавех вздохнул, как пловец перед погружением, но пустота уже залилась в легкие и сдавила грудь. Ему не оставалось ничего, как скинуть одежду в угол комнаты и лечь спать. На грани сна ему показалось, что не до конца закрытая дверь в его комнату тихо щелкнула замком, будто кто-то проснувшийся посреди ночи аккуратно прикрыл её. Утром он почувствовал всю тяжесть своего положения: волосы, не вымытые с вечера, отдавали дорогой и пылью, а из зеркала на него смотрело какое-то очень лохматое и несчастное существо. Кавех попытался вспомнить, с чего он вдруг решил вчера не принимать душ, но вспомнить так и не смог. Устал. Хорошее слово, всеобъемлющее. Ничего не объясняющее ни себе, ни окружающим. В Сумеру он приехал, конечно же, по делам, но не смог отказать себе в том, чтобы провести вечер с Тигнари, а сегодня — поспать почти до полудня, и теперь, кажется, не успевал совершенно ничего. Два дня, два дня. Почти что ничего. Записка на столике в зале так и лежала, придавленная сверху вазой с палкой сухоцвета. Кавех развернул её и хмыкнул. Аль-Хайтам писал ему о том, что ужин, если Кавех вдруг еще не поужинал со своими друзьями, ждет его на столе. Более поздняя приписка сообщала, что метёлка, которой можно убрать песок, стоит на своём прежнем месте. Это значило, что Аль-Хайтам не поленился, заметив пустынные следы в прихожей, вернуться и дописать язвительный комментарий. Какой молодец. Кавех кинул записку обратно на столик и пошлепал в душ. Реагировать на такие заметки с грязной головой он не мог физически. Ну надо же, метёлка на месте. Ура, спасибо. Завернув голову и себя в полотенце, он вышел из ванной на кухню и нашел там ужин, который теперь, по сути, должен был считаться завтраком. Это было раздражающе. И немного приятно. К тарелке с рисом и холодным рагу Аль-Хайтам не стал присовокуплять записку, и Кавех был ему за это благодарен. Ему не хотелось есть, но само ощущение: завтрак на кухне, завтрак, почти домашний, пусть и однозначно заказанный в таверне. Завтрак в одиночестве. Всё это казалось ему практически новым после того, как на площадке ему приходилось делить все приемы пищи с людьми, которых крайне интересовало его мнение сразу по тысяче вопросов. Это Кавеху льстило и было вполне логичным, но все равно мешало. Он достал из шкафчика кофемолку, воронку и бумажные фильтры. Аль-Хайтам оставил в кофемолке столько зерен, сколько нужно было на одну чашку, и Кавеху почему-то тут же расхотелось пить этот самый кофе. Он не мог объяснить себе, что не так, но жаркий сумерский день вдруг накрыл его с головой, липкий как мёд, густой, как пустота. Он тряхнул руками, будто пытался снять с себя это ощущение, но оно никуда не ушло, даже после того, как он убрал принадлежности для кофе обратно на их место, стянул с головы полотенце и несколько раз сильно потер им лицо. А как хорошо всё начиналось. У него всё всегда хорошо начинается, это Кавех усвоил на отлично. Первые пару шагов — вверх, а потом как обычно. Федеральный проект, чудесный, захватывающий дух, если честно, такой, будто бы созданный под Кавеха. Конечно, с учетом того, что заказчиком выступало государство Сумеру, бумажек приходилось заполнять немерено, но и свободы было в разы больше. Даже если это была свобода строить подземные акведуки, больше похожие на сеть огромных спиралевидных колодцев, уходящих в глубину песка и бывшие больше утилитарными постройками, нежели чем-то эстетически приятным. Красивым могло быть всё, Кавех знал это с детства. Вот, допустим… Он снова с силой провел по лицу полотенцем и принялся за еду. И, когда он не думал ни о чем, давно остывшее рагу показалось ему вкуснее, чем что угодно. В городе ему нужно было доделать кое-какие дела, связанные с выдачей разрешений, которые должен был получать именно он как главный архитектор, и никто другой. Кавех, в пустыне думавший об этом как о выходных, почувствовал, что не хочет совершенно никуда идти, а хочет повторить вчерашний опыт с вином и мороженым, а потом лежать на кровати и слушать стук собственного сердца. Акведуки, да. Он думал о них, пока выбирал одежду, пока укладывал еще слегка влажные волосы, пока шел по улице и пока щурился на солнце, давно уже висевшее на небе большим апельсином, с боков отливающим красным. Песок из пустыни, поднимаемый ветром, смешивался с облаками и делал их будто бы огненными, закатными в середине дня. Огонь, вода, медные трубы, спирали, змеи, лестницы. Каждый колодец Кавех хотел украсить плиткой по своему проекту. Это было последнее, чем ему стоило заниматься, но от мысли отделаться он не мог, и поэтому все время таскал в кармане небольшой блокнот на завязках, куда заносил узоры, которые хотел бы запечатлеть. Вода и время. Жизнь, получается. Не получалась. Уже пару недель он не мог ничего нарисовать. Вот просто не мог. Рука с карандашом будто пролетала над листом, листа не касаясь, как мысль об этом не касалась разума Кавеха. Когда он ощутил подобное в первый раз, то отмахнулся, как от незначительного дополнения к общей усталости. Постоянное перемещение между пустыней и Сумеру, работа, жара, солнцепёк, идиотские шляпы с защитой от обгорания шеи — всё это выматывало из него душу и мешало рисовать. А потом он вдруг почувствовал, как композиция, обычно такая целостная, такая естественная вдруг в какой-то момент начинает ползти, как плохой ковер. Он увидел все узелки и затяжки, ощутил неровности материи и вздрогнул, как от холода. Пустота, прикрытая до этого пестрым калейдоскопом идей, оказалась голой и, как ей и положено, пустой. Кавех сломал карандаш и пошел тогда пинать песок, залез на бархан и там радостно выпил из фляжки так называемое пальмовое вино. Гадость кромешная. Кавех сложил ладони в квадрат, посмотрел сквозь и поджал губы. Надо было идти по делам. Оранжевая вода где-то глубоко под землей, красный песок, желтое с фиолетовым небо, бесконечность руин и праха — пустыня, которую так любил Кавех в этот раз стала для него испытанием. Он устал. Майолика — красноглиняная, обожженная дважды — была бы синяя, голубая, зеленая, каждый колодец как дверь для всех вод, каждый мазок глазури — полет птицы, Кавеха преследовало это чувство, он знал, как должно было быть, но как сделать, чтоб было, он, кажется, забыл. Но огонь песка, но вода земли, свет, падающий на стенки уходящего вниз спиралью колодца. На самом деле, никакой необходимости сидеть в пустыне у него не было. Он просто прятался, вот и всё. Прятался от того, что не было и необходимости возвращаться в Сумеру с этими чертовыми бумагами, не было необходимости ходить сейчас по плывущим жаром улицам, не было необходимости встречаться вчера с Тигнари, который, конечно, был его лучшим другом, но сейчас казался Кавеху таким же далеким, как луна. Как и всё вокруг. Бумаги подписать удалось поразительно быстро. То ли особенно душный день спугнул всех желающих погрузиться в бюрократию, то ли просто Кавеху наконец-то повезло, но он не протолкался и получаса в коридорах Академии, а потом довольно споро походил между кабинетами. Так что, когда он наконец снова оказался на улице, еще даже не вечерело. Он знал, что встреча с керамисткой, которую ему посоветовали для проекта, назначена на завтрашнее утро, знал и уже жалел об этом. Впрочем, кто же мог знать, что муторная возня с документами так быстро пройдет. Он не знал, чего хочет: то ли пойти домой и постирать наконец те вещи, которые притащил с горой песка, то ли никуда не идти, а упасть на уличной веранде ближайшего кафе, заказать черный кофе и закрыть глаза. Глаза закрылись почти что сами. Кавех моргнул и обнаружил себя за столиком с чашечкой в руке. Он, конечно, никакую память не терял и не отключался, просто сделал все это — кафе, столик, заказ — незаметно для себя, параллельно с размышлениями о том, что же ему все-таки стоит предпринять. Это старая, древняя схема. Колодцы, спиралью уходящие глубоко под землю, дотягиваются до грунтовых вод, человек, идущий за водой, поднимает голову в небо и видит отражение себя в облаках, а облаков и себя — в воде, а воды, себя и облаков — в солнечном свете, палящем, выжигающем все вокруг. Человек под неумолимым этим светом набирает воды и живет. И возделывает сад. Кавех ничего не придумал, просто взялся за организацию процесса. А плитка — что плитка. Ерунда. Кому это нужно. Он отпил кофе. Вот, допустим, человек идет вниз, к воде. Его руки, пока еще не отягощенные ведрами, легко болтаются; ведра, легкие и полные воздуха, качаются, как колокола. Человек касается камня или человек касается керамики. Ему все равно. Кавех увидел вдруг на мгновение, как эхо от опущенного в воду ведра пляшет по гладким разноцветным стенкам колодца, а птицы, деревья и волны взмывают, врастают и вздымаются в небо, но он моргнул и этот образ снова исчез, как исчезало в его жизни всё. Ничего постоянного. Он потрогал блокнот, все так же лежавший в кармане, и даже положил его перед собой, но желания рисовать не было, поэтому пришлось смотреть на небо, которое медленно разгоралось над крышами и деревьями Сумеру. Кавех попробовал отбросить все, что обрамляло небо, и заключить в свой зрачок только солнце, но ничего не вышло. Мир был шумным и не желал соблюдать композиционную целостность. Победа объема над плоскостью. Кофе был хороший, горячий, сладкий и густой. Кавех покатал на языке крупинки и заел все это дело поданным в комплекте рахат-лукумом. Стало слишком сладко. Выпил воды. Вкус кофе тут же растворился, как город вокруг растворялся в зареве огненного заката. Ветер не доносил до Сумеру песков, они оседали еще на подступах, путаясь в лианах влажных лесов, но зато ветер приносил запахи и, хоть это было невозможно, Кавех отчетливо ощущал, как пахнет сейчас вокруг него кактусовой жирной плотью, надломленной посередине, и сухой кожей, и ветром, бесконечно и всегда — ветром. Он запрокинул голову назад, оперся о спинку стула и на мгновение исчез. — Кавех, — сказало ничто голосом Аль-Хайтама и тут же обрело форму. — Ты занят? — Да, — зачем-то соврал Кавех. Ему было неприятно думать о том, что он, вообще-то, приехавший по делам, сидит себе в кафе и полуспит, растворяясь в ветре. Пришлось открыть глаза. Аль-Хайтам стоял перед ним со своим обычным сложночитаемым лицом, а это значило, что время уже подобралось к концу рабочего дня, и Кавех просидел над кофе в лучшем случае пару часов. — И чем же? — Я думаю. Аль-Хайтам хмыкнул. — Что-то не похоже. Обычно, думая, ты автоматически чертишь что-то, на что сейчас направлены твои мысли. Кавех улыбнулся. — Ты же не любишь задерживаться после работы, Аль-Хайтам, — сказал он. — Иди домой, а я еще посижу. — И подумаешь? С Аль-Хайтамом никогда не было до конца ясно, издевается он или проявляет участие. А возможно что-то не так было с Кавехом, который подозревал издевку в самых обычных словах. — Да. — Я бы хотел посидеть с тобой, — Аль-Хайтам опустил на столик между ними какую-то книгу, которую до этого тащил подмышкой. — Мне не нравится задерживаться после окончания рабочего дня, это правда, но она распространяется только на рабочие процессы. Я не спешу домой после работы, особенно если меня там никто не ждет. Тем более, что погода сегодня располагает. Ветер разогнал влажную духоту и находиться на улице стало намного приятнее. Ты пьешь кофе вечером? — Я не пил утром. И вообще встал поздно, сейчас для меня не вечер. — Как хочешь, — пожал плечами Аль-Хайтам. — Ты взрослый человек и сам волен решать свои проблемы со сном. Кавех почувствовал, как внутри поднимается волна, песчаная буря, видимость снижается до пары сотен метров и стремительно падает дальше. Шоры, вот на что это похоже. Он поправил волосы, убирал их за уши, потом снова вытащил пару прядей. — А я-то думал, ты соскучился по мне, — сказал он. Голос звучал как-то нехорошо, так, будто Кавех планировал ругаться, а он не планировал, он вообще-то устал и сидел тут в тишине. Он вообще-то скучал. Вот. — Соскучился, — кивнул Аль-Хайтам, подзывая официанта, — Но это же не отменяет того факта, что пить кофе вечером вредно. — Я же сказал, что встал поздно! — Я понял. Тогда предлагаю назвать этот прием пищи не ужином, а обедом. Ты вряд ли ел днем, на такой жаре, которая стояла сегодня в первой половине дня, ты обычно не хочешь есть. Это было просто невыносимо. Аль-Хайтам был экспертом по вопросам Кавеха и одновременно самым тупым человеком на земле, который бесил невероятно. Никто так сильно не бесил Кавеха, никто, возможно, кроме него самого, и когда Аль-Хайтам сделал заказ сразу за них двоих, Кавех снова почувствовал это холодное бешенство, которое возникало у него только рядом с Аль-Хайтамом. Он снова чувствовал, что ему хочется сказать спасибо и попросить больше никогда за него не выбирать, и все это одновременно, но он решил промолчать, потому что ветер выдувал из него любое желание, заменяя его песком. — Еще кофе, — только и попросил он, постучав пальцем по кромке керамической чашки. Здесь была очаровательная посуда, да. Тонкие стенки чайных стаканов, похожих на крупные бутоны утренних цветов, большие расписные тарелки, крошечные чашечки для кофе, медные джезвы под одну чашку, и все это — в глазури, эмали и аккуратной ручной работе любящего и любимого мастера. Аль-Хайтам посмотрел на него искоса, но, на удивление, промолчал. Чудны дела твои, Малая властительница Кусанали. — Как дела дома? — спросил Кавех. Про работу с Аль-Хайтамом разговаривать смысла не было, он не считал свои дела в Академии чем-то стоящим обсуждения. — Довольно тихо, — ответил тот, — непривычно. — О, — Кавех снова отвел прядь волос за ухо. — Что ж, стройка таким похвастаться не может. Даже завидую тебе. — Не надо. Непривычное чаще всего не равно чему-то хорошему. Кавех выправил прядь, поправил её так, чтоб она аккуратно обрамляла его лицо. Аль-Хайтам был абсолютно невыносимым человеком. Почему они не могли разговаривать по-человечески? — И опять, ты мог бы сказать, что скучал по мне и мучился без моего голоса и присутствия. Было бы хорошо. Если бы Кавех тысячу раз услышал, что Аль-Хайтам по нему скучал, то возможно на тысячу первый поверил в это. А может и нет. — Я же уже сказал. Ну да, конечно, он же уже сказал. В этом была логика, спорить с которой Кавех отказывался, потому что спор этот — в отличии от их других споров — не имел вообще никакого смысла. Переспорить внутреннее устройство Аль-Хайтама было все равно что пытаться поспорить со стражем руин. Чем-то средним между опасной беспечностью и намеренным суицидальным поведением. И Кавех ничего не сказал. Ему вообще расхотелось вдруг разговаривать. Зачем? Усталость снова навалилась как тяжелое животное с жесткой шерстью и повалила его лицом в пол, то есть, конечно, оставило сидеть на стуле и смотреть, как перед ним ставят тарелку с фасолевым супом и еще один подносик с джезвой, накрытой такой же медной крышечкой, под которой отстаивался его кофе. — И вина, пожалуйста, — сказал он вдогонку официантке. — Пытаешься сделать так, чтобы сердце остановилось ровно посередине работы над проектом? — прокомментировал Аль-Хайтам. — Конечно. Назло всему Сумеру. — Не понимаю, зачем ты вообще сидишь в пустыне? — Аль-Хайтам что-то покрутил в свих наушниках и внимательно посмотрел Кавеху в лицо. Он всегда так делал, когда задавал вопросы, на которые, по его мнению, Кавех не хотел отвечать. Кавех не хотел. — Потому что у меня работа, — сказал он. — Не знал, что ты подвизался в роли прораба. Боюсь теперь за будущее сумерских строек, раз без архитектора ни один инженер не способен прочитать чертёж. Кавех посмотрел в кружку с допитой порцией. Оттуда на него поглядела гуща, еще не успевшая застыть до конца. Он аккуратно накрыл ее блюдцем и не менее аккуратно поднял, чтоб посмотреть на то, что приготовила ему судьба. Пятно и пятно. Просто невероятно. — На что похоже? — спросил он Аль-Хайтама. — На два пятна от кофейной гущи, — ответил Аль-Хайтам. Потрясающе. Кавех медленно, но верно мимикрировал под него. Совсем скоро ему захочется ложиться спать в одиннадцать часов вечера и делать по утрам растяжку для спины и шеи, чтобы они не болели от сидячей работы. А еще гимнастику для глаз. А еще жарить рагу до состояния лепешки. Всякие страшные вещи, которые человек полюбить и возжелать не в состоянии. — Значит, в будущем сумерские стройки ждет два кофейных пятна. Всё просто. — Кавех, — сказал Аль-Хайтам. Голос его звучал спокойно, почти что нежно. — Ты зря сам вызвался контролировать постройку. У тебя недостаточно компетенции в подобных проектах, которые, конечно, ты можешь создавать, но вот проводить месяц в пустыне — зачем? Для кого? Если ты переживаешь, что без тебя все развалится, то это совершенно зря. Ирригационные системы — это проект Академии, и подбором кадров занимаются люди, которые точно смогут проконтролировать процессы. Если тебе просто нравится вычесывать из бровей песок, то с этим я вряд ли могу помочь, однако даю совет — брови лежат лучше, если песка в них как раз нет. Кавех пригладил брови. Съел ложку супа. Выпил залпом вторую чашку кофе и крайне аккуратно поставил её на блюдце. Чашка всё равно грохнула. Конечно, без него ничего не развалится. Водные системы, конечно, не его компетенция. Конечно, пустыня портит ему коленкор. Но Аль-Хайтам говорил это так, будто Кавех занимался какой-то ерундой, вместо того чтобы наконец попробовать полезное дело, хотя сам Кавех как раз таки взялся за этот проект, потому что он казался ему иным, отличным от обычной работы с заказчиками. Вода в пустыне, вода в пустыне — это же чудо, это же необходимо. — Если я там, значит чувствую необходимость лично присутствовать, — ответил он. — Ты не всегда можешь отличить эмоциональный импульс от реальной необходимости, — сказал Аль-Хайтам. А какая разница, хотел спросить Кавех, но не спросил, а сжал губы, выдохнул и потер пальцами ножку как раз принесенного официанткой винного бокала. Хотелось сломать её пополам. Он не мог объяснить Аль-Хайтаму, как его бесит то, что он говорит и говорит правду. Не мог, потому что объяснял уже несколько раз, но это, видимо, было слишком эмоционально. Ну, конечно. Он же не мог отличить. Он же не был взрослым человеком и состоявшимся профессионалом. Сейчас этот профессионал был слишком уставшим для того, чтобы повторять еще раз. Возможно, им обоим нужно было говорить какие-то вещи по тысяче раз, чтобы второй их не только услышал, но и осознал, но у Кавеха не было сил на повторения. Он выпил вино, взял папку с бумагами и встал из-за стола. Ему нужно было идти стирать одежду. Развешивать одежду. Подшить дырку на кармане самых удобных штанов. — Я не голоден, — сказал он. — Ты сам знаешь. Жара, не хочу есть. Он покопался в карманах и выложил на стол деньги за свой кофе. Остальное пусть оплачивает Аль-Хайтам, раз уж подсел и сделал заказ. — Если идешь домой, убери, пожалуйста, песок в прихожей, — заметил на это тот. Кавех песок не убрал. Дома он злобно пнул обувницу, кинул свои туфли в неё и пошел разбирать сумку, которая казалась ему почти бесконечной. Зачем человеку столько некрасивой одежду, ну зачем? Он бился над этой проблемой каждый раз, когда выбирался в пустыню. В нем все время боролось желание не получить солнечные ожоги и желание смотреть на себя без содрогания. Кавех всегда оценивал себя как бы со стороны, извне. Он видел и то, как сидит на нем широкая рубашка, закрывающая все возможные части тела, и как идиотские шляпы мнут волосы, и как неуместно к этому всему было бы надеть серьги и прочие украшения. И ему все это не нравилось. В пустыне он убирал волосы в хвост, в уши надевал простые золотые колечки и раздраженно выбирал песок из бровей и ресниц, и да, это ему не нравилось, Аль-Хайтам был прав, как бы это ни было неприятно. Кавех любил пустыню, когда выбирался в экспедиции в поисках вдохновения, когда они с курсом ездили на пленэры к старинным постройкам, когда ночь внезапно падала с небес на землю, делая её плоской и мертвом на пару мгновений, а потом, наоборот, даря жизнь. Кавех ненавидел пустыню, когда потными руками трогал бумагу чертежей и ругался с людьми, которые имели свое собственное, иногда крайне странное мнение о его работе и о том, что они делают. Он кинул все тряпки в таз и включил воду. Акведуки, колодцы. Небо, земля. Между ними — тысячелетия песка и один маленький Кавех, почему-то неспособный в этот раз принести красоту никому, никому, никому. Аль-Хайтам пришел, когда он тряс рубашками, развешивая их по веревкам на заднем дворе — маленькой полоске земли, поросшей всем, что в Сумеру приносит ветер. Кавех не слышал, как тот смёл песок в прихожей, вытер воду, которую тот пролил, пока нес вещи после стирки, не слышал, как Аль-Хайтам положил его забытый в кафе блокнот на столик в зале. Он услышал только то, как приоткрывается задняя дверь и Аль-Хайтам сказал в неё: — Твой суп на кухне, если захочешь. Если не захочешь — убери на холод. В такие моменты Кавех всегда думал о том, что ему стоит застрелиться из фонтейнского ружья. Он никак не мог понять, почему Аль-Хайтам так бесил его в одни моменты, и вызывал такие чувства — не очень определенные, но сильные — в другие. — Спасибо, — сказал он. Кавех не видел Аль-Хайтама, спрятанный за собственной мокрой рубашкой, Аль-Хайтам не видел лица Кавеха, спрятанного за рубашкой, но они оба, кажется, смотрели друг на друга. — В блокноте есть хорошие идеи, — сказал Аль-Хайтам и испортил момент, потому что Кавех тут же почувствовал всё и вполне определенно: раздражение, усталость, острый запах приближающегося дождя, который обязательно польет и намочит ему белье. — Плитка — это непрактично, — сказал он глухо, всё еще прячась за тканью. Аль-Хайтам подошел ближе и пожал плечами. Кавех видел скорее его силуэт, чем что-то определённое, свет, падающий из витражных окон их общего дома, вычерчивал неясные фигуры перед его глазами. — Но в ней так много тебя, — сказал Аль-Хайтам и положил руку на веревку. Кавех положил свою сверху, и они замерли так и стояли, пока в самом деле не пошел дождь и не испортил Кавеху всю работу по развешиванию стирки. Вот, допустим, у тебя нет никакого видоискателя. Да и вида тоже нет. Пустота, затянутая яркими нитям идей и мыслей, сжирает эти мысли по одной. В ней нет темноты, как нет и света, нет ничего, только бескрайнее ничего. А там, в ничего — окно, а в окне — небо, а в небе — рыжая, желтая, красная, багровая, алая, восхитительная и яростная буря, полная песка и грома. Иногда окно приоткрывается.