Фатум

Тэхён стоял у окна и считал про себя. Раз, два, три. Глубокий вдох. Выдох. Чон Чонгук вышел из подъезда ровно в семь сорок семь — на три минуты раньше обычного, белая рубашка навыпуск, волосы еще влажные после душа, на губах ленивая полуулыбка человека, которому от жизни нужно только кофе покрепче и ни о чем не жалеть. Тэхён сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он знал о нем всё. Во сколько просыпается (в семь, но еще полчаса валяется в постели, листая ленту в соцсетях). Какой кофе пьет по утрам (американо, без сахара, с двумя кусочками льда, даже осенью). Какие у него привычки (задерживать дыхание перед тем, как нырнуть в бассейн, теребить мочку уха, когда нервничает, хотя сам Чонгук ни за что бы в этом не признался). Тэхён знал его лучше, чем самого себя. И чувствовал к себе отвращение из-за этого. План был простой. Идиотский, наивный, пахнущий дешевыми дорамами, которые сестра смотрела по ночам, закутавшись в плед и вытирая слезы рукавом пижамы. Познакомиться. Втереться в доверие. Влюбить в себя до потери пульса, до дрожи в коленях, до состояния «не могу дышать, когда тебя нет рядом». А потом — разбить сердце. Так же красиво и безжалостно, как Чонгук разбил сердце его сестры. Тэхён не считал себя мстителем. Он вообще не считал себя человеком, способным на подлость. Но когда он зашел в комнату Рэй и увидел её — скрученную в три погибели, с опухшими глазами и телефоном, на экране которого застыла их совместная фотография, — что-то внутри надломилось. С хрустом, как сухая ветка. — Он сказал, что я слишком серьезная, — прошептала сестра, не глядя на него. — Что ему нужна легкость. Ты представляешь? Легкость. Как будто я — чемодан без ручки, который он устал тащить. Тэхён представлял. И улыбка Чонгука — открытая, солнечная, чертовски обезоруживающая — теперь вызывала у него только одно желание: стереть её с этого красивого лица. — Доброе утро, — раздалось совсем рядом. Тэхён вздрогнул и обернулся. Чонгук стоял в двух шагах, в одной руке — стакан с кофе, в другой — ключи от машины, и смотрел на него с любопытством, чуть склонив голову набок. — Вы тут новенький? Я вас раньше не видел. Солнце било Чонгука в спину, делая его похожим на неудачную рекламу кондиционера для белья — слишком светлого, слишком чистого, слишком настоящего. Тэхён моргнул, прогоняя наваждение. — Мы соседи. Я живу этажом выше. — А, — Чонгук улыбнулся шире, и улыбка эта была опаснее любого оружия, которое Тэхён видел в своей жизни. — Значит, будем видеться часто. Он чему-то обрадовался. Искренне, по-щенячьи, до смешного. Тэхён почувствовал, как внутри поднимается глухая, вязкая злость. Этот человек разбил его сестру. Этот человек не имел права так улыбаться. — Буду иметь в виду, — сухо ответил Тэхён и развернулся, чтобы уйти. — Постойте! Голос Чонгука догнал его у самой двери подъезда. Тэхён замер, не оборачиваясь. — Я Чон Чонгук. А вы? Надо было сказать «какая разница» и захлопнуть дверь перед его носом. Надо было послать его куда подальше. Надо было вспомнить Рэй, её заплаканные глаза и эту дурацкую «легкость». Вместо этого Тэхён обернулся и ответил: — Ким Тэхён. Чонгук просиял так, будто выиграл в лотерею.

⁂

Первая встреча была случайной. Вторая — тоже. К третьей Тэхён перестал врать себе, что просто следит за объектом. Он действительно следил. Но теперь — по-другому. Теперь он замечал не только слабости, но и то, от чего внутри разливалось что-то теплое и совершенно неуместное. Например, как Чонгук здоровается с дворником. По имени. Спрашивает про здоровье его жены. Иногда оставляет на скамейке пакеты с продуктами — «случайно забыл, передайте тете Сунхи, а то у меня в холодильнике не помещается». Или как кормит бездомных котов за гаражами. Сидит на корточках в своих дурацких дизайнерских джинсах, не обращая внимания на грязь, и разговаривает с ними серьезно, как с людьми. — Ты сегодня грустный, — говорит Чонгук рыжему коту с рваным ухом. — Дождь? Или опять этот черныш с третьего этажа тебя гонял? Кот молчит, жмурится и подставляет голову под ладонь. Тэхён смотрит из-за угла и ненавидит себя за то, что не может отвести взгляд.

⁂

Они начали «сталкиваться» чаще. Тэхён подстраивал свои маршруты, менял время выхода из дома, даже записался в тот же спортзал, хотя терпеть не мог беговые дорожки. — Опять ты, — Чонгук улыбался всякий раз, как будто не верил своему счастью. — Судьба, да? — Совпадение, — поправлял Тэхён, но голос почему-то срывался. Они пили кофе в автомате на первом этаже. Обсуждали музыку — Чонгук слушал полный бред, но с таким воодушевлением, что Тэхён сам начинал сомневаться, действительно ли этот бред — бред. Чонгук рассказывал про работу — что-то связанное с дизайном, Тэхён не очень понимал, но слушал, как завороженный. Смеялся над своими же шутками. Иногда касался руки Тэхёна, когда хотел подчеркнуть важную мысль. Прикосновения были легкими, мимолетными, ничего не значащими. Но после них на коже оставался след — невидимый, горячий, пульсирующий в такт сердцу. Тэхён перестал спать по ночам. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове сценарии мести. Все они теперь казались плоскими, картонными, ненастоящими. Как нарисованные декорации к спектаклю, который никто не придет смотреть. Потому что настоящим был только Чонгук. Его смех. Его привычка накручивать прядь волос на палец, когда он задумывался. То, как он говорил «Тэхён-а» — с придыханием, будто пробовал имя на вкус и находил его до невозможности сладким.

⁂

— А знаешь, — сказал Чонгук однажды вечером. Они сидели на лавочке во дворе, пили пиво из жестяных банок — это была идея Чонгука, Тэхён только пожал плечами и смотрели, как зажигаются окна в соседних домах. — Ты очень похож на свою сестру. Тэхён поперхнулся. — Откуда ты… — начал он, но Чонгук перебил. — Я знал, что ты брат Рэй. С самого начала. В горле пересохло. Пиво вдруг стало горьким, противным, не лезло в глотку. — И молчал? — А ты спросил? — Чонгук повернулся к нему, и в сумерках его глаза казались огромными, черными, бездонными. — Ты вообще меня ни о чем не спрашивал, Тэхён. Только смотрел. Изучал. Как будто я — подопытный кролик или задача со звездочкой, которую нужно во что бы то ни стало решить. Тэхён открыл рот, чтобы возразить, но Чонгук снова не дал ему сказать. — Я знаю, зачем ты это делаешь. — Голос его звучал ровно, спокойно, без обвинений. — Я не дурак. И я правда поступил с Рэй… некрасиво. Мне нет оправдания. Но знаешь что? Он взял Тэхёна за руку. Ладонь у него была горячая, чуть влажная от пота, и Тэхён забыл, как дышать. — Я рад, что ты решил отомстить именно так. Потому что иначе мы бы никогда не познакомились. Иначе я бы никогда не узнал, что ты существуешь. — Ты… — Тэхён сглотнул. — Ты что несешь? — Правду. — Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой хотелось жить, умирать и воскресать снова. — Я влюбился в тебя, Тэхён-а. Ещё до того, как ты со мной заговорил. Помнишь, ты каждое утро стоял у окна и смотрел на меня? Ты думал, я не замечаю. А я замечал. Ветка, надломившаяся в груди Тэхёна в тот день, когда он увидел плачущую сестру, наконец переломилась окончательно. Но боли не было. Только пустота, которая стремительно заполнялась чем-то новым, теплым, пугающим. — Я ненавидел тебя, — выдохнул Тэхён. — Честно. Всеми фибрами души. Я хотел сделать тебе больно. — Знаю. — Я планировал разбить твое сердце. — Я в курсе. — И сейчас… сейчас я не знаю, что делать. Потому что… Тэхён замолчал. Чонгук ждал, не отпуская его руки. Вокруг зажигались звезды — сначала одна, потом вторая, а потом их стало так много, что не сосчитать. — Потому что я тоже, — выдохнул Тэхён. И это было страшнее всего, что он говорил в жизни. — Я тоже влюбился, идиот. Чонгук рассмеялся. Громко, счастливо, запрокинув голову к небу. В окнах зажегся свет — кто-то выглянул посмотреть, что за шум, но Чонгуку было плевать. Он смеялся, и в этом смехе утопали все Тэхёновы планы, все его годы, прожитые до этой секунды. — Тогда, — сказал Чонгук, отсмеявшись и придвигаясь ближе, так близко, что Тэхён чувствовал его дыхание на своих губах, — твоя месть с треском провалилась. — Почему это? — Потому что ты хотел разбить мне сердце. А вместо этого — собрал его заново. Из кусков, которые я сам разбросал. И поцеловал его. Губы у Чонгука пахли пивом и мятой, а ещё — тем особенным, чему нет названия, но что называется счастьем. Тэхён закрыл глаза и подумал: Рэй простит. Или нет. Но это будет потом. А сейчас есть только Чонгук, его ладонь на щеке, его дыхание, сбившееся, частое, живое, и звезды над головой, которые зачем-то решили стать свидетелями этой дурацкой, невозможной, неправильной любви. — Что теперь? — спросил Тэхён, когда они оторвались друг от друга. Дышать по-прежнему было трудно, но теперь по другой причине. — Теперь? — Чонгук пожал плечами, и в этом жесте было столько знакомой, обезоруживающей легкости, что Тэхён невольно улыбнулся. — Теперь будем жить. И разбираться. И я попрошу прощения у Рэй. Сколько потребуется — столько и буду просить. А с тобой… с тобой я никуда не денусь. Даже не надейся. Он чмокнул Тэхёна в кончик носа и встал, протягивая руку. — Пойдем домой? Уже поздно. Тэхён взял его за руку. Ладонь в ладонь — и это было правильнее всех придуманных им планов, всех выстроенных схем, всех продуманных до мелочей сценариев мести. — Пойдем, — сказал он. И они пошли. Вдвоем. Навстречу тому, чего Тэхён так боялся и чего так хотел. А рыжий кот с рваным ухом проводил их взглядом, зевнул и ушел в ночь — искать свое собственное счастье, которое обязательно ждало его где-то за гаражами.