Мой любимый ублюдок

В комнате стояла непроглядная тьма. Свет отключили во всём доме, и единственным ориентиром в этом чернильном мареве оставались звуки, доносящиеся из спальни: сбивчивое дыхание, влажные приглушённые касания и низкие, надрывные стоны, которые тонули в подушках. Город за окном тоже молчал, будто вымер, оставляя их наедине с тем, что происходило в сумраке. На широкой кровати, в ворохе сбитых простыней, угадывались две полностью обнажённые фигуры. Они двигались в едином ритме, словно сплетённые в тугой узел. Верхний — Доуи — нависал над вторым, каждой клеткой тела чувствуя жар, исходящий от чужой кожи. Нижний — мужчина, Прототип, — лежал под ним, расслабленный и одновременно напряжённый, как струна. Доуи медлил. Он любил эту секунду затишья перед укусом — когда ладонь уже придерживает голову партнёра, а губы находят изгиб шеи. А потом он впивался зубами. Жёстко, собственнически, не оставляя сомнений: это — его территория. Он вгрызался в шею Прототипа с той же жадной одержимостью, с какой голодный зверь рвёт добычу, будто это был самый изысканный деликатес во вселенной. Но правда была проще и страшнее: для Доуи весь Прототип был одним сплошным, бесконечным деликатесом. Каждый сантиметрего горячей, чуть влажной от пота кожи, каждый податливый мускул под пальцами, каждый выдох, который срывался с губ Прототипа в тот самый миг, когда острые клыки смыкались на ключице. Прототип же, не сопротивляясь, только крепче прижимал Доуи к себе, удерживая его за лопатки широкими ладонями. Его тело вздрагивало мелкой, нервной дрожью — не от боли. Или не только от неё. С каждым новым укусом, с каждым разом, когда острые зубы продавливали нежную кожу на плече, по его позвоночнику разбегались мурашки, а внизу живота сворачивался тугой, горячий ком. Боль переплавлялась во что-то опьяняющее, запретное, заставляя его глаза закатываться, а пальцы — сильнее вцепляться в спину Доуи, оставляя там красные полосы. — А-ах... — выдохнул Прототип, когда Доуи снова вонзил зубы в изгиб шеи, на этот раз сильнее, почти до крови. Тело Прототипа выгнулось навстречу, бессознательно подставляясь под новые укусы. Сразу же после этого Доуи, замедляясь до пугающей нежности, проводил влажным, горячим языком по каждому свежему следу. Он вылизывал укусы — на плечах, на ключицах, у основания шеи, — будто залечивая раны, которые сам же и нанёс. Эта ласка была мучительно контрастной: секунду назад — острая вспышка, граница наслаждения и боли, а теперь — мягкое, влажное успокоение, от которого у Прототипа подкашивались колени даже лёжа. Он не просто стонал — он млел. Глубокие, грудные стоны срывались с его губ с каждым движением языка Доуи, с каждым новым укусом, превращаясь в беспрерывный, тягучий звук чистого удовольствия. Его пальцы скользили по влажной спине верхнего, царапали, гладили, сжимали — в поисках опоры, которая позволила бы не утонуть в этом наваждении. А Доуи, чувствуя, как вибрирует чужое горло под его губами, только улыбался во тьме и опускался ниже — вдохнуть этот запах, смесь страха и доверия, и снова впиться, чтобы услышать ещё один сорванный, пьяный стон. — Д-Доуи! Умоляю… Войди в меня уже! Голос Прототипа сорвался на хриплый, полный отчаяния и желания вскрик. В тот самый миг, когда зубы Доуи в очередной раз вонзились в его плечо — чуть выше ключицы, туда, где кожа особенно тонкая и чувствительная, — тело Прототипа выгнулось дугой. Пальцы вцепились в спину Доуи с такой силой, будто он боялся сорваться в бездну, если разожмёт руки. Его лопатки горели, по позвоночнику пробежала судорога, а из груди вырвался тот самый надрывный, молящий стон. Доуи застыл на мгновение, чувствуя, как под его губами бьётся чужая кровь. Потом медленно, почти лениво отстранился от плеча — оставляя на коже влажный отпечаток языка и алеющий след от укуса — и усмехнулся. Тьма вокруг скрадывала черты, но Прототип кожей чувствовал эту улыбку. Опасную. Терпеливую. Хищную. Доуи провёл ладонью по груди Прототипа — неспешно, с давящей нежностью, ощущая каждый бугорок мышц под горячей, влажной от пота кожей. А когда его пальцы нащупали сосок, он сжал его — ровно настолько, чтобы заставить Прототипа вздохнуть сквозь зубы, и добавил чуть больше давления. Резко. Вкусно. — Тебе так не терпится почувствовать меня внутри? — голос Доуи звучал низко, спокойно, почти расслабленно, будто они обсуждали погоду за окном. Но в этом спокойствии сквозило столько скрытого огня, что у Прототипа перехватило дыхание. — Потерпи, дорогой… Ты скоро всё получишь. Он специально растягивал слова, смакуя каждую букву, наблюдая за реакцией. А реакция была прекрасна. Прототип стонал — тихо, разбито, срывающимися выдохами, и даже в темноте было видно, как его шея и ключицы заливает жаркой, густой краской стыда и возбуждения. Он краснел так, как умеют краснеть только те, кто привык всё контролировать, но в этот момент потерял последние рычаги управления. — Доуи… — выдохнул Прототип его имя как молитву. А потом резко приподнялся, опираясь на локти, и впился в губы Доуи. Поцелуй вышел жадным, грубым — в нём не было места нежности. Прототип кусал его нижнюю губу, тут же зализывал, углублял поцелуй языком, переплетался так, будто хотел стать одним целым ещё до того, как Доуи окажется внутри. Он не желал отпускать. Он вцепился в затылок Доуи пальцами, притягивая ближе, больнее, теснее. Доуи отвечал. Сначала мягко, дразняще, позволяя Прототипу вести, а потом перехватил инициативу сам — углубил поцелуй до хрипа, прикусил чужой язык в ответ на очередной стон. И всё это время его пальцы продолжали сжимать грудь Прототипа — то ослабляя, то усиливая нажим, заставляя того выгибаться и стонать прямо в поцелуй. Глухие, вибрирующие звуки разбивались о губы Доуи, и каждый из них отдавался где-то глубоко в животе сладкой, тягучей тяжестью. Когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, их лбы всё ещё касались. Дыхание смешивалось. Прототип дрожал — крупной, нетерпеливой дрожью, а Доуи в темноте улыбался и медленно, мучительно медленно, скользил ладонью ниже — по животу, по напряжённым мышцам, туда, куда так отчаянно ждали. — Терпение, — одними губами прошептал Доуи, чувствуя, как чужие ресницы щекочут его щёку. — Оно того стоит. И Прототип верил. Потому что спорить с этим голосом, с этими руками, с этим обещанием во тьме было невозможно. Доуи продолжал медленно, почти гипнотически поглаживать тело Прототипа. Его ладони скользили по разгорячённой коже — от груди вниз, по животу, где мышцы напрягались от каждого прикосновения, до самых бёдер. Он чувствовал, как дрожит под ним Прототип, как сбивается его дыхание, как пальцы вцепились в простыни, сминая ткань. Это зрелище пьянило сильнее любого вина. Когда его руки добрались до ног, Доуи задержался на внутренней стороне бедра — провёл кончиками пальцев, едва касаясь, заставив Прототипа выгнуться и нетерпеливо выдохнуть. А потом, резко и властно, перевернул его на живот. Прототип даже не успел возмутиться — только глухо охнул, уткнувшись лицом в подушку, когда Доуи с силой сжал его ягодицы. Широко, нагло, собственнически. Кожа под пальцами была горячей, упругой, и Доуи сжал сильнее, наслаждаясь тем, как чужая плоть подаётся под его ладонями. Прототип простонал — низко, разбито, срывающимся голосом, и этот звук потонул в подушке, превратившись в нечто совсем уж неприличное. Его бёдра непроизвольно приподнялись, подставляясь под новые ласки, но Доуи не спешил. Он наклонился так, что его губы почти касались уха Прототипа, и зашептал — тихо, вкрадчиво, с лёгкой усмешкой в голосе: — Тебе так не терпится, да?.. Будь хорошим мальчиком — и тогда ты получишь всё, что хочешь. Ты так прекрасен… Самый лучший. Самый сильный. А сейчас лежишь подо мной и стонешь… Только для меня. Каждое слово обжигало ухо, оседало где-то глубоко в позвоночнике, заставляя Прототипа мелко дрожать. Он стиснул зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к шее, к груди. Стыд и желание сплелись в тугой, невыносимый ком где-то в животе. А потом он тихо, но отчётливо зарычал. Сквозь зубы, с вызовом — разозлённый зверь, которому надоело ждать. — Заткнись, — голос Прототипа сел до хрипоты, но в нём звенел металл. — Просто войди в меня. И отымей меня… как свою сучку. Последние слова он бросил с вызовом, прекрасно зная, какую игру затевает. Знал, на что нарывается. Но отступать было уже некуда, да и не хотелось. Доуи замер на секунду, переваривая услышанное. А потом тихо, очень довольно усмехнулся — тёмной, предвкушающей усмешкой, от которой по спине Прототипа побежали мурашки. — Смелый… — прошептал Доуи, проводя ладонью от лопаток вниз по позвоночнику — медленно, с давящей нежностью, будто гладил дикую кошку, которая вот-вот выпустит когти. Его пальцы скользили по влажной коже, поглаживали каждый позвонок, задерживались на пояснице и снова спускались к ягодицам. Не торопясь. Смакуя. Заставляя Прототипа ждать ещё чуть дольше — потому что твёрдое слово «сейчас» почти сорвалось с губ, но Доуи хотел насладиться каждой секундой этой власти. Этой тихой, сладкой пытки ожиданием. От каждой ласки Доуи тело Прототипа вздрагивало мелкой, нервной дрожью. Каждое прикосновение — то невесомое, то жёсткое — отзывалось где-то глубоко внутри, и с каждым разом возбуждение нарастало с огромной, почти пугающей силой. Внизу живота сворачивался тугой, горячий узел, а по позвоночнику разбегались мурашки. Лицо Прототипа пылало — красное, как спелый помидор, это полыхало даже в темноте, выдавая его с головой. Он ненавидел то, как легко Доуи считывает его состояние, и одновременно не мог представить ничего лучше, чем быть таким раскрытым и уязвимым только перед ним. Доуи снова сжал ягодицы Прототипа — крепко, собственнически, пальцы утонули в упругой плоти. А потом, не предупреждая, резко шлёпнул по одной из сторон. Звонкий, влажный звук разлетелся по комнате, и на коже тут же проступил отпечаток ладони — горячий, алеющий. Прототип резко вскрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли — и дёрнулся, обернувшись через плечо. В темноте сверкнули глаза, полные недовольства и смущённой злости. — Что ты делаешь?! — голос сорвался на хрип, в нём плескалась обида, перемешанная с чем-то более стыдливым. Доуи не ответил. Только усмехнулся краем губ, и тут же его ладонь опустилась на вторую сторону — с той же силой, с тем же размашистым, уверенным движением. — Эй! — выкрикнул Прототип, и на этот раз в его голосе отчётливо проступил стон. Истеричная нотка смешалась с низким, грудным звуком, который он не успел подавить. Он закусил губу, чувствуя, как горят обе ягодицы, как покалывает кожу под ладонью Доуи, и как это дурацкое, унизительное тепло разливается где-то глубоко внутри, заставляя его ещё сильнее вжиматься в постель. Доуи усмехнулся громче — довольно, хищно. Он выждал секунду, давая Прототипу почувствовать жжение и власть, а потом, не говоря ни слова, потянулся к прикроватному ящику. Пальцы нащупали тюбик со смазкой — холодный, с едва слышным щелчком открывающейся крышки. Прототип замер. Он не видел, но всем телом чувствовал каждое движение Доуи: как тот выдавил немного геля на пальцы, как растёр, нагревая, как снова вернулся к нему, раздвигая ягодицы — настойчиво, бережно и грубо одновременно. А потом первый палец скользнул внутрь. Медленно. Неумолимо. Прототип выдохнул — протяжно, разбито, и этот выдох превратился в тихий, почти жалобный стон. Плечи дрогнули, пальцы вцепились в подушку, лопатки напряглись. Он чувствовал, как растягивается, как сопротивляется, как Доуи терпеливо, не спеша продвигается глубже, и от каждого миллиметра внутри разгорался тот самый пожар, который невозможно потушить. — Т-тише… — прошептал Прототип, хотя сам не понимал, просит ли он остановиться или, наоборот, не прекращать. Доуи наклонился ниже, почти касаясь губами чужой спины, и тихо выдохнул в позвонки: — Тише… только не для тебя. Доуи двигался медленно, терпеливо, каждое его движение было выверенным и бережным, несмотря на всю скрытую в нём силу. Он чувствовал, как горячие, тесные стенки сжимают его палец — плотно, жадно, будто не желая отпускать. Прототип под ним тихо выдыхал, расслабляясь и одновременно напрягаясь в ожидании следующего движения. Через пару секунд Доуи добавил второй палец. Теснота стала почти неприличной, но он не спешил — продвигался глубже, раздвигал, приучал чужое тело к себе. Прототип тихо застонал — низко, протяжно, с явным, ничем не приглушённым наслаждением. Его пальцы разжались и снова сжали простыни, а бёдра непроизвольно подались навстречу, втягивая пальцы Доуи ещё глубже. Доуи почувствовал это движение — эту отчаянную, почти голодную податливость — и довольно усмехнулся краем губ. Он не останавливался. Пальцы работали размеренно, растягивая задницу Прототипа так, чтобы наконец подготовить её к тому, чего Прототип так долго и так отчаянно желал. Каждое движение — внутрь, наружу, вращение — заставляло тело под ним вздрагивать и подаваться следом. А потом к двум пальцам добавился третий. Прототип охнул громче — в этом звуке смешались напряжение, боль и острая, режущая волна удовольствия. Доуи не торопился, давая привыкнуть, но и не замирал надолго. Он продолжал растягивать, осторожно расширяя доступ, и при этом настойчиво, целенаправленно искал внутри нужную точку. Ту самую, от которой у Прототипа подкашиваются ноги даже лёжа. И он нашёл. Кончики пальцев зацепили то самое место — шершавое, чувствительное, электрическое. Прототип выгнулся дугой, издав сдавленный, полный чистого восторга стон. Его глаза закатились, веки тяжело опустились, а по лицу разлилось то блаженное, расслабленное выражение, какое бывает только в минуты абсолютного доверия и бесконечного наслаждения. Доуи замер на секунду, наблюдая за ним — за этим раскрасневшимся, влажным от пота, совершенно разбитым и одновременно счастливым лицом. Он знал, что никто другой никогда не увидит Прототипа таким. Только он. И эта мысль опьяняла сильнее любого прикосновения. Усмехнувшись — тепло, довольно, чуть хищно — Доуи резко, но плавно вытащил пальцы. Прототип почувствовал пустоту мгновенно. Острую, звенящую, почти болезненную в своей внезапности. Из его груди вырвался разочарованный, срывающийся выдох, и бёдра сами собой дёрнулись назад, в поисках утраченного контакта. Он слегка расстроился — даже обиженно закусил губу — но не успел ничего сказать. Потому что в следующую секунду Доуи положил обе ладони на его поясницу. Широкие, горячие, тяжёлые — они придавили его к постели, зафиксировали в нужном положении: ни сдвинуться, ни выгнуться лишний раз. А потом Прототип почувствовал это. Головка члена Доуи — большого, толстого, пульсирующего от напряжения — упёрлась в его задний проход. Давящий, влажный, дразнящий толчок. Никуда не проникая. Только намекая. Обещая. Прототип шумно выдохнул, пальцы скрутили простыни в комок, а по спине пробежала дрожь — от копчика до затылка. Он чувствовал каждый миллиметр этого давления, каждую секунду этого ожидания. Член Доуи слегка скользил, смазываясь, но не решался войти. Только давил — то сильнее, то слабее — натягивая нервы Прототипа до предела. — Доуи… — выдохнул Прототип, и в этом одном слове было всё: мольба, приказ, дрожь и обожание. А Доуи только улыбнулся в темноту и чуть сильнее надавил бёдрами вперёд, заставляя головку почти войти — и тут же отстраниться. — Терпение, — прошептал он одними губами, чувствуя, как дрожит под ним Прототип, как тот готов разрыдаться от нетерпения. — Я же сказал: хорошие мальчики получают всё сполна. Доуи нанёс смазку на свой член — густо, щедро, с холодящим шипением, которое разбило тишину комнаты. Его дыхание стало тяжелее, мышцы живота напряглись, а в груди разгоралось то самое животное, первобытное нетерпение, которое он с таким трудом сдерживал. Он приготовился войти в это влажное, мягкое, жаркое — отверстие, которое казалось живым, дышащим и жаждущим только его. Только Доуи. Прототип, не видя, но всем телом чувствуя приближение того самого момента, немного завилял задницей. Медленно, соблазнительно, по-кошачьи — приманивая, подталкивая, умоляя без единого слова. Его бёдра рисовали в воздухе ленивые круги, а ягодицы сжимались и разжимались в нетерпеливом ритме. Он хотел этого так сильно, что каждая секунда ожидания превращалась в пытку. И Доуи сделал это. Он резко, одним мощным, непрерывным толчком вошёл в горячее нутро Прототипа — глубоко, почти по самое основание, раздвигая тесные, влажные стенки, которые тут же сомкнулись вокруг него, принимая, впуская, вбирая в себя без остатка. Прототип выгнулся дугой — так резко, что лопатки почти коснулись поясницы. Громкий, сорванный крик, переходящий в многообещающий стон, вырвался из его горла, эхом разбиваясь о стены спальни. Его пальцы вцепились в одеяло с такой силой, что костяшки побелели, а ткань жалобно затрещала, готовая разорваться от этого мёртвого захвата. — А-а-а-а! — выдохнул Прототип, и в этом звуке смешалось всё: давно сдерживаемая боль, острое наслаждение, долгожданное наполнение и полное, абсолютное растворение в ощущениях. Доуи замер. Он стоял на коленях, плотно прижатый к ягодицам Прототипа, чувствуя, как пульсирует внутри него горячая, живая плоть. Стенки сжимали его член со всех сторон — плотно, ритмично, будто гладили, массировали, умоляли начать движение. Доуи прикрыл глаза, глубоко вздохнул и заставил себя оставаться неподвижным. Он давал Прототипу время. Время привыкнуть к размеру, к этой полноте, к ощущению, что его заполнили до краёв. Прототип тяжело дышал — сбивчиво, хрипло, с каждым выдохом расслабляясь всё больше. Пальцы постепенно отпускали одеяло, плечи опадали, а внутри та болезненная острота сменялась тягучим, сладким теплом. Через пару минут он чуть заметно качнул бёдрами — подался назад, принимая Доуи ещё глубже, и выдохнул уже спокойнее, позволяя. Тогда Доуи начал двигаться. Сначала медленно. Плавно. Взад и вперёд, как прилив и отлив, как дыхание самого океана. Он входил размеренно, неглубоко — едва ли на половину, будто дразнил и ласкал одновременно, растягивая удовольствие на бесконечные секунды. Каждое движение было выверенным, бережным, но внутри уже чувствовалась та скрытая сила, которая вот-вот готова была вырваться наружу. Прототип стонал. Громко. Пошло. Не стесняясь. Его стоны плыли по комнате — низкие, грудные, срывающиеся на всхлипы и снова возвращающиеся к глубокому, вибрирущему «да». Он не контролировал свой голос, да и не хотел. Он брал своё — каждым толчком, каждым движением Доуи внутри него, каждым сантиметром этого мучительно сладкого ритма. — Да-а-а… — выдохнул Прототип, утыкаясь лицом в подушку, но не в силах заглушить собственные стоны. — Продолжай… Не останавливайся… Он сжимался вокруг члена Доуи при каждом толчке, втягивая его обратно, когда тот выходил, и от этого ритм сбивался, становился ещё более порочным, ещё более влажным. Доуи же склонился ниже, проводя губами по мокрой спине Прототипа, целуя позвонки, и тихо, почти нежно прошептал сквозь его стоны: — Так хорошо тебе?.. Ты чувствуешь, как я внутри?.. Как наполняю тебя? Он не ускорялся. Не сейчас. Он наслаждался каждым миллиметром этого медленного, сладкого погружения, чувствуя, как Прототип тает под ним, как его тело становится мягким и податливым, как из горла льются эти громкие, пошлые, прекрасные звуки. Постепенно, когда Доуи понял, что двигаться внутри Прототипа больше не составляет труда — стенки привыкли, расслабились, принимали его мягко и жадно, — он начал ускоряться. Сам Прототип тоже не оставался пассивным: его бёдра всё сильнее насаживались на член Доуи, двигаясь навстречу каждому толчку, подхватывая ритм, углубляя его. В этом движении было что-то отчаянное, почти безумное — будто он боялся, что Доуи остановится, и хотел выжать из каждого мгновения максимум. И Доуи ускорился. Теперь это уже не было медленным, сладким погружением. Теперь он вбивал Прототипа в кровать — жёстко, ритмично, с каждым толчком заставляя того съезжать вперёд по простыням. Кровать жалобно скрипела, изголовье глухо стучало о стену, а Прототип продолжал стонать и выкрикивать имя Доуи — громко, срывая голос, перемежая стоны с мольбами: — Доуи! Доуи, пожалуйста! Быстрее! Ещё быстрее! Он сам не понимал, о чём просит. Тело уже работало на чистом инстинкте — желало больше, глубже, резче. И Доуи это давал. Он с каждым разом двигался всё быстрее и быстрее, вколачиваясь в податливое, влажное тело под собой, чувствуя, как внутри нарастает тугой, горячий ком удовольствия. Его собственное дыхание сбилось, и из груди тоже вырывались стоны — низкие, сдержанные, не такие громкие как у Прототипа, но от того не менее красноречивые. Он кусал губу, чтобы не застонать слишком откровенно, но каждый раз, когда Прототип сжимался вокруг него особенно сильно, из горла всё равно вырывался глухой, вибрирующий звук. А потом Доуи, в очередном толчке, чуть изменил угол. И попал. Прямо в простату. Прототипа будто молнией ударило. Его тело выгнулось так резко, что лопатки свело, а крик, вырвавшийся из глотки, не был похож ни на один звук до этого — ещё громче, ещё блаженнее, ещё отчаяннее. Этот крик разбился о стены спальни, повис в воздухе мокрым, дрожащим эхом. Пальцы Прототипа вцепились в подушку с такой силой, что швы затрещали, а ноги непроизвольно разъехались шире, подставляясь под новые, такие же точные удары. — Там!.. О, твою мать, опять туда! — выдохнул он, уже не контролируя ни голос, ни тело, ни текущие по лицу слёзы удовольствия. Доуи, почувствовав реакцию, понял всё без слов. Он зафиксировал этот угол — чуть выше, чуть глубже, с нажимом на переднюю стенку — и начал двигаться только так, методично попадая по простате с каждым новым толчком. Вжимал бёдра, вбивался ровно в ту точку, которая превращала Прототипа в дрожащее, постанывающее, абсолютно покорное существо. Теперь стоны Прототипа стали непрерывными. Они лились сплошным потоком — громкие, пошлые, срывающиеся на всхлипы и снова набирающие высоту. Он уже не выкрикивал слов, только бессвязные звуки, только имя Доуи, повторяющееся снова и снова, как мантра, как молитва, как единственное слово, которое имело значение в этом мире. Доуи же, слушая его, чувствуя, как дрожит и сжимается вокруг него горячее тело, только улыбался в темноту — потный, тяжело дышащий, на грани собственного истощения — и продолжал вбиваться снова и снова, вырывая из Прототипа всё более громкие, всё более блаженные крики удовольствия. Прототип почувствовал это задолго до того, как это случилось. Тягучая, горячая волна начала подниматься откуда-то из глубины позвоночника, растекаясь по пояснице, сжимая всё внутри в тугой, готовый лопнуть узел. Его член вздрагивал в такт движениям собственного тела — в такт тому, как Доуи безжалостно, ритмично вбивал его в кровать, не сбавляя темпа, не давая ни секунды передышки. Каждый толчок отдавался в кончиках пальцев, в дрожащих коленях, в кончике языка, который Прототип закусил до крови, пытаясь сдержать хотя бы часть тех звуков, что рвались наружу. Но сдержать себя было невозможно. Особенно когда Доуи, словно чувствуя приближающуюся разрядку, вошёл ещё глубже и замер на секунду, плотно прижавшись бёдрами к ягодицам. — А-а-а… я сейчас… — выдохнул Прототип, и голос его сорвался на хрип. Он кончил с протяжным, полным муки и блаженства стоном, который, казалось, не заканчивался. Тело выгнулось, пальцы вцепились в простыни, а из члена толчками выплеснулось горячее, густое семя, заливая одеяло белесыми разводами. Прототипа трясло мелкой дрожью, мышцы сводило судорогой, а перед глазами плыли тёмные круги. Он тяжело дышал, пытаясь вернуть себе контроль над телом, но Доуи не дал ему опомниться. Не прошло и нескольких секунд, как Доуи резко — почти грубо — вытащил член из задницы Прототипа. Из горла Прототипа вырвался недовольный, разочарованный вздох. Пустота внутри была почти болезненной после той полноты, к которой он успел привыкнуть за эти минуты. Его бёдра дёрнулись вслед за Доуи, безотчётно пытаясь вернуть утраченное, но верхний уже отстранился. — Н-не надо… — прошептал Прототип, и в его голосе прозвучала настоящая мольба. — Не останавливайся… Но Доуи и не думал останавливаться. Он молча, одним движением скинул испачканное одеяло на пол — там оно и осталось лежать бесформенной кучей — и перевернул Прототипа на спину. Резко, властно, не спрашивая разрешения. Тот даже не успел возмутиться — только шумно выдохнул, оказавшись лицом к лицу с Доуи, и в следующую секунду почувствовал, как член снова входит в него. Но теперь это было иначе. Доуи вошёл с новой, почти звериной силой — в один толчок, по самое основание, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Прототип вскрикнул, запрокинув голову, и его ноги сами собой обвились вокруг талии Доуи, притягивая ближе, впуская глубже. Доуи начал вдалбливать его в кровать — жёстко, ритмично, не сбавляя темпа. Матрас скрипел под ними, изголовье стучало о стену, а Прототип продолжал отчаянно стонать и выкрикивать бессвязные слова, расставляя дрожащие ноги всё шире, подставляясь под каждый новый толчок. Его пятки скользили по влажным от пота простыням, пальцы сжимали плечи Доуи, оставляя красные полосы. — Да-а-а! Ещё! Сильнее! — кричал он, уже не контролируя громкость. Доуи, не останавливаясь, наклонился к нему и поцеловал. Глубоко, властно, сплетаясь языками в мокром, жадном танце. Прототип отвечал с той же отчаянной страстью — кусал губы Доуи, втягивал его язык, стонал прямо в рот, и эти вибрирующие звуки передавались от одного к другому, замыкая бесконечную петлю желания. Через пару минут они отстранились — только чтобы глотнуть воздуха. У обоих губы распухли и блестели в темноте. Доуи тяжело дышал, но не сбавлял темпа, продолжая двигаться внутри Прототипа широкими, глубокими толчками. — Мне так нравятся твои стоны, — выдохнул Доуи, глядя прямо в затуманенные глаза Прототипа. Голос его был низким, хриплым, полным собственнической нежности. — Ты только мой. Прототип, сквозь стоны, сквозь сбитое дыхание, сквозь каждое движение, которое разрывало его изнутри, выкрикнул в ответ — громко, отчаянно, без капли сомнения: — Да! Я только твой! Да, вот так! Трахай меня! Пока я не смогу встать! Он выгнулся навстречу Доуи, вцепляясь в его спину ногтями, чувствуя, как внутри снова начинает нарастать та сладкая, разрушительная волна. Доуи зарычал — тихо, довольно — и ускорился ещё сильнее, выполняя обещание, которое прочитал в чужих глазах. Впереди была ещё долгая ночь. И Прототип знал: к утру он действительно не сможет встать. И был совершенно счастлив от этой мысли. Доуи почувствовал, что тоже скоро кончит. Это напряжение росло где-то глубоко внизу живота, с каждым толчком сжималось в тугой, готовый лопнуть узел. Он зарычал сквозь зубы и задвигался ещё быстрее, ещё жёстче — входил в Прототипа с какой-то первобытной, неистовой силой, уже не контролируя ни глубину, ни ритм. Ему нужно было только одно: дойти до края и утянуть за собой Прототипа. Последний толчок стал самым глубоким. Доуи прижался бёдрами к ягодицам Прототипа, вошёл по самое основание члена и замер, плотно прижимаясь к нему, не давая вытечь ни капле. Тело свело судорогой, и горячее, густое семя толчками начало заполнять задницу Прототипа — много, щедро, заливая всё внутри. Доуи тяжело дышал, уткнувшись лицом в шею Прототипа, чувствуя, как та пульсирует под его губами. Прототип тоже дышал — глубоко, прерывисто, всем телом ощущая, как его наполняет Доуи. Это чувство было странным, почти запретным — чужое тепло внутри, чужое семя, которое растекается по стенкам, задерживается, заполняет его до краёв. Он опустил взгляд вниз и увидел на собственном животе небольшой бугорок — там, где член Доуи упирался изнутри. От этого зрелища у него перехватило дыхание, а по коже побежали мурашки. Прототип медленно, почти заворожённо провёл ладонью по этому бугорку — нежно, поглаживая, надавливая совсем чуть-чуть. Доуи тут же отреагировал: его тело дёрнулось, из горла вырвался приглушённый, удивлённый стон, и он слегка усмехнулся — устало, но довольно. — Ох… ты ещё и трогать это будешь? — прошептал Доуи хрипло, но голос его сорвался на новый стон, когда Прототип повторил движение. Они замерли на несколько минут. Прототип чувствовал, как внутри постепенно остывает, как семя Доуи смешивается с его собственным возбуждением, как член верхнего всё ещё остаётся внутри, твёрдый и горячий, несмотря на только что пережитую разрядку. Он подумал, что сейчас Доуи выйдет — и уже приготовился к той пустоте, которая всегда приходила следом. Но Доуи не вышел. Вместо этого он снова начал двигаться. Сначала медленно, пробуя — и тут же почувствовал, как сперма, оставшаяся внутри, увлажняет стенки, делая каждое скольжение более мягким, более плавным, почти невесомым. Член двигался легко и свободно, и это новое ощущение — влажное, скользкое, бесконечно нежное — заставило Прототипа снова застонать. Он уже думал, что больше не сможет, что тело выдохлось, но каждое новое движение Доуи доказывало обратное. — Ты всё ещё… — выдохнул Прототип, не веря. Доуи ускорился, и стоны Прототипа снова заполнили комнату — не такие громкие, как раньше, а более низкие, грудные, почти усталые, но от того ещё более чувственные. Но Прототипу надоело быть снизу. Он резко, собрав остатки сил, толкнул Доуи в грудь — и тот, не ожидая такого, опрокинулся на спину, врезавшись лопатками в матрас. Прототип навис над ним, тяжело дыша, с влажными, растрёпанными волосами, с горящими глазами. Он перехватил инициативу — и это чувство пьянило не хуже любого прикосновения. Он оседлал Доуи. Медленно, чувствуя, как член скользит обратно внутрь, как наполняет его снова. Прототип опустился до самого основания и замер на секунду, привыкая к глубине, к этому новому углу. А потом начал двигаться — сам. Задавать ритм. Прыгать на члене Доуи, отрываясь почти полностью и снова насаживаясь, глубоко и жадно. Доуи, оказавшись снизу, только сильнее сжал пальцами ягодицы Прототипа — крепко, собственнически, помогая двигаться, направляя, сжимая и разжимая ладони в такт каждому движению. Его глаза блестели в темноте, на губах застыла полуулыбка — усталая, но довольная, хищная. А руки Прототипа легли на грудь Доуи — горячую, влажную от пота, с напряжёнными мышцами под кожей. Он водил ладонями по этой груди, царапал ногтями, гладил, сжимал соски, пока сам продолжал двигаться — быстрее, глубже, отчаяннее. Его бёдра хлопали о бёдра Доуи, издавая влажные, громкие звуки, а из горла снова и снова вырывались стоны — уже почти беззвучные, на выдохе. — Теперь я… — прошептал Прототип, наклоняясь к самому лицу Доуи, — теперь я тебя… трахаю. И он ускорился снова, чувствуя, как Доуи под ним тихо, разбито стонет, сжимая его ягодицы так сильно, что на коже наверняка останутся синяки. Доуи усмехнулся — Если скачки на моём члене ты называешь тем, что трахаешь меня, — выдохнул Доуи, запрокидывая голову в подушку, и в его голосе прозвучала хриплая, довольная усмешка, — то я не буду тебя разочаровывать, Прототип. Он резко перехватил инициативу обратно — всего на несколько толчков, но каких. Сильные руки сжали бёдра Прототипа, приподнимая и насаживая обратно с новой, неистовой глубиной. Всего несколько движений — резких, глубоких, влажных, — и оба одновременно достигли пика. Прототип кончил первым — горячей, густой струёй прямо на живот Доуи, оставляя белёсые разводы на напряжённых мышцах пресса. Следом за ним Доуи сдавленно застонал, в последний раз вжимаясь бёдрами в ягодицы Прототипа, и его семя снова наполнило Прототипа изнутри — горячо, глубоко, оседая где-то там, где уже почти не осталось свободного места. Они замерли на несколько секунд, тяжело дыша, сплетённые воедино. Потные, дрожащие, абсолютно обессиленные. Прототип первым нашёл в себе силы медленно, осторожно слезть с Доуи. Член скользнул наружу с влажным, интимным звуком, и Прототип сразу почувствовал, как сперма начинает медленно вытекать — тёплой, тягучей струйкой — из задницы, стекая по внутренней стороне бедра, оставляя липкий след на коже. Он вздохнул, чувствуя это, но сил стесняться уже не осталось. Из груди Доуи вырвался тихий, усталый выдох. Он приподнялся на локтях, осматривая разгром на кровати: сбитые простыни, пятна на постели, одеяло, валяющееся на полу. Голос его прозвучал мягко, почти шёпотом: — Нам стоит сходить в ванную. Прототип устало кивнул, даже не открывая глаз. Он кое-как поднялся на ватных, дрожащих ногах — каждое движение отдавалось ноющей, приятной болью в пояснице и бёдрах — и, поддерживая себя рукой за стену, побрёл в ванную. Вода смыла с него следы их безумия: сперму, пот, запах страсти. Заодно он помог себе избавиться от того, что осталось внутри — с тихим, почти сожалением выдохом наблюдая, как грязная вода уходит в слив. Пока Прототип приводил себя в порядок, Доуи решил навести временный порядок в спальне. Он стащил испачканное одеяло на пол, собрал с кровати сбившиеся простыни, кинул их в угол — всё равно стирать. Из шкафа достал свежее, чистое одеяло, пахнущее порошком и прохладой, и аккуратно расстелил его поверх матраса. Кровать снова выглядела так, будто на ней можно было спать. Когда Прототип вернулся из ванной — влажный, расслабленный, с чистой кожей и лёгкой хромотой в походке — Доуи уже ждал его. Сам он быстро забежал в ванную, ополоснулся за несколько минут, смывая с себя чужие и свои следы, вернулся и сразу лёг на кровать. Прототип уже лежал на боку, приоткрыв глаза, и как только Доуи оказался рядом — тут же обнял его. Сильно, крепко, прижимая к своей груди так, будто боялся, что Доуи исчезнет, растворится в утреннем свете. Одной рукой он обхватил его за плечи, второй устроился на пояснице, утыкаясь носом в макушку. Доуи ответил на объятия сразу — без раздумий, словно только этого и ждал. Он обвил руками талию Прототипа, прижался щекой к его ключице, чувствуя, как бьётся под кожей чужое, успокаивающееся сердце. — Ты тёплый, — тихо сказал Доуи куда-то в грудь Прототипа. — И ты тоже, — ответил тот, проводя ладонью по его спине — медленно, успокаивающе. Доуи натянул на них обоих свежее одеяло, и оно укрыло их с головой, создавая маленький тёплый кокон. Они лежали, прижимаясь друг к другу, переплетённые ногами, чувствуя, как усталость растекается по мышцам, а веса тяжелеют. Больше не нужно было слов, не нужно было движений — только это живое тепло, только тишина и ровное дыхание рядом. Через несколько минут оба уже спали — крепко, без снов, уютно устроившись в объятиях друг друга, чувствуя сквозь сон, что они не одни. Что есть этот хрупкий, тёплый, абсолютный покой. ____________________ Утро пришло не сразу — оно пробиралось в комнату сквозь неплотно задёрнутые шторы бледным, молочным светом. Где-то за окном проснулись птицы, и их негромкое щебетание казалось почти неуместным после той бурной, пропитанной стонами ночи. Первым открыл глаза Прототип. Он поморщился ещё до того, как осознал, где находится. Всё тело ломило — с ноющей, тягучей болью, которая была одновременно неприятной и приятной. Болели бёдра, ныла поясница, плечи горели там, где Доуи вгрызался зубами, а между ног было непривычно пусто, но при этом чувствовалось что-то вроде тупого, горячего пульсирования. Каждое движение отдавалось эхом во всех мышцах сразу. — Чёрт… — тихо прошептал Прототип, осторожно пытаясь сесть, и тут же выдохнул сквозь зубы, рухнув обратно на подушку. — Всё тело болит. Доуи рядом зашевелился. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и сначала просто довольно заурчал, чувствуя тепло чужого тела рядом. Но когда до него дошли слова Прототипа, он приоткрыл один глаз — сонный, ещё мутный, но уже довольно-таки наблюдательный. — Доброе утро, — голос Доуи сел до низкого, хриплого шёпота. Он приподнялся на локтях и с ленивой улыбкой посмотрел на Прототипа, который лежал с закрытыми глазами и страдальческим выражением лица. — Болит? — Всё, — повторил Прототип с нажимом. Он даже не открывал глаз — только подтянул колени к груди и обхватил их руками, сворачиваясь в клубок. — Плечи болят. Там, где ты кусал. Спина болит. Ноги не гнутся. И задница… — он замолчал на секунду, потом добавил с лёгкой обидой в голосе: — Я даже не помню, когда в последний раз так сильно всё болело. Доуи тихо рассмеялся — тёплым, грудным смехом, от которого Прототипу захотелось его стукнуть, но сил не было даже на это. — Моя работа, — довольно протянул Доуи, потягиваясь. Его спина хрустнула, и он довольно выдохнул. — Хорошая работа. — Заткнись, — буркнул Прототип, наконец открывая глаза. В них не было злости — только усталое, слегка раздражённое облегчение от того, что рядом есть тот, кому можно пожаловаться. — И принеси мне воды. Горло пересохло — я, между прочим, стонал всю ночь, пока ты… — Развлекался? — подсказал Доуи с усмешкой, уже выбираясь из-под одеяла. — Трахаил меня как одержимый, — закончил Прототип, не открывая глаз. Доуи засмеялся громче, сел на край кровати, потёр лицо ладонями и уже серьёзнее спросил: — Сильно болит? Может, таблетки принести? — Воду сначала принеси, — простонал Прототип, утыкаясь лицом в подушку, — а там посмотрим. И не топай так громко, у меня голова болит. — Ты сам по себе в последнее время, — хмыкнул Доуи, вставая. Нагим — и ничуть этого не стесняясь — он прошлёпал босыми ногами на кухню, где нашёл бутылку с холодной водой. Пока возвращался, налил стакан в ванной — зачем тащить всю бутылку, когда можно сначала дать попить? — и снова вошёл в спальню. Прототип так и лежал — свёрнутый калачиком, с полузакрытыми глазами, растрёпанный и абсолютно не приспособленный к жизни после такой ночи. Доуи опустился на край кровати, протянул стакан. — На, ворчун. Прототип приподнялся на локтях — и снова поморщился, потому что спина и задница отозвались недовольным ноющим хором. Он взял стакан, сделал несколько жадных глотков, потом выдохнул с облегчением и отдал обратно. — Спасибо, — пробурчал он уже мягче. — Пожалуйста, — Доуи поставил стакан на тумбочку и снова лёг рядом, придвигаясь вплотную. — Иди сюда. — Не трогай меня, у меня всё болит, — беззлобно сказал Прототип, но сам тут же придвинулся ближе, утыкаясь носом в шею Доуи. — Мне просто полежать с тобой, — тихо ответил Доуи, обнимая его за талию. — Не буду трогать. Ну… почти не буду. Он легонько поцеловал Прототипа в макушку и замолчал. Комната наполнилась утренней тишиной, и где-то далеко снова защёбетала птица. — Доуи? — через минуту спросил Прототип тихо. — М? — В следующий раз… может, чуть нежнее? — в голосе Прототипа слышалась странная смесь смущения, просьбы и улыбки. Доуи усмехнулся, прижимая его крепче. — Посмотрим. — Эй! — Ладно-ладно. Попробую, — Доуи поцеловал его в висок. — Но не обещаю. Прототип вздохнул, но промолчал. И в этой тишине, в этом тепле, в этом утреннем свете и ноющей боли по всему телу было что-то совершенно идеальное. Больше ничего не требовалось.