Смирись

Королёр работал в психиатрии уже порядком двадцати или более лет. За это время он обслужил и лечил немало неигровых персонажей или игроков. Алгоритм был простой: выявить, обсудить с коллегами, либо же обдумать самому, найти лечение, вылечить. План выполнимый, думал он, когда ему было чуть меньше тридцати. Сейчас же он пытался найти скорее индивидуальный, чем систематический подход к каждому пациенту. Была у него история, приведшая к тому, почему он так решил делать. Королёва, его жена, работала клиническим психологом вплоть до его сорока пяти лет. И только три года случилось несчастье — они потеряли ребёнка. Их дочери было шесть, когда её похитили, увезли в лес и изнасиловали, а потом убили. Она не выдержала и сошла с ума. Королёр пытался вернуть ей рассудок. Ставил капельницы, говорил, потому что понимал, что молчание и тишина уничтожат его дорогую шахматную фигурку быстрее чего либо ещё. Но она просто замирала, как замершая, и не реагировала даже на прикосновения. Иногда она поднимала глаза, но тут же опускала их, а по ночам кричала. Это не было похоже на обычную шизофрению или любую другую болезнь, что могла привести к сумасшествию. Когда по её телу пошли чёрные, гнилые блямбы, от которых воняло жжёными лаком и деревом, Королёр принял единственное правильное и самое мучительное в его жизни решение. Он усыпил её и похоронил во дворе их некогда дома, потому что теперь он почти всегда жил в психдиспансерея в своём личном крыле. Положил на могилу гибискусы и плакал, долго плакал. А потом вернулся к пациентам и снова делал уколы вертящимся телам, разговаривал с ними. Оказывается, боль не может, не должна мешать работе, ведь если он расплачется перед пациентами... Впрочем, все слёзы впитала та могила. Один пациент, Кейн, появился в его практике совершенно неожиданно. Его привезли санитары в смирительной рубашке, с пеной у рта и дикими, совершенно пустыми глазами разного цвета, напоминающие голубую и зелёную кровь. Никто не знал, откуда он взялся, кроме одной лягушки, что сказала, что это её дядя, который сошёл с ума и которого необходимо было выставить сюда. Документов при нём не нашли, а сам он не мог назвать даже собственного имени — он постоянно огрзался и норовился убить Риббит — так звали его племянницу. Риббит объяснила, что это её дядя Кейн, но фамилию у него не было отродясь. На его челюсть, висящую вместо головы, наложили ремни. Широкие, кожаные, пересекающие лицо крест-накрест, они стягивали рот, придавая лицу выражение вечной злобы, а ему самому — возможность только рычать. Глухо, утробно, горлом. Королёр помнил свою первую мысль при взгляде на него: «Красивый, как чёрт». Это потом он разглядел детали. Его тогда зацепили длинные пальцы с обломанными ногтями, острые плечи под больничной робой и вечно напряжённые мышцы, как будто пациент каждую секунду готовился к атаке или находился в агонии. Глаза сужались, напрягались, когда Королёр входил в палату. Первые три месяца Кейн по неизвестным никому причинам пытался его убить. Не фигурально — вполне буквально. Стоило ослабить ремни на руках, как он бросался, метя в горло, в лицо, куда угодно, лишь бы достать. Санитары боялись, да и сам Королёр, если честно, тоже. Но страх этот был какой-то... профессиональный, что ли. Привычный. Так боится столяр циркулярной пилы — уважительно, без паники. Она же не соскочит в неподходящий момент, верно? Он начал с простого. Садился напротив, на безопасном расстоянии, и говорил. О погоде. О том, что сегодня вторник, и дождь барабанит по подоконнику. О том, что в столовой давали гречку и она была отвратительной, но он всё равно съел, потому что надо. Кейн рычал. Всегда рычал. Он ненавидел, ненавидел всех и вся, ненавидел свою жизнь, эти ремни, которыми его привязывали к кровати, потому что он отказывался от уколов. Но со временем Королёр заметил, что рык стал тише. Как будто пациент не столько угрожал, сколько обозначал присутствие. Как зверь, который перестал видеть в человеке угрозу, но ещё не признал своим. Много месяцев прошло с первой госпитализации. Почему первой? Один халатный работник по незнанию выпустил Кейна из палаты, и тот норовился совершить побег, но главврач, к счастью или несчастью, шибанул его током из специального карманного шокера и уволок его в палату. Шестой месяц стал переломным. Королёр вошёл в палату, а Кейн сидел на койке, подобрав ноги, и смотрел. Молча. Без рыка. Ремни на лице заменили на более мягкие — он всё ещё мог укусить, челюсти сводило от каждого резкого движения, но теперь хотя бы мог пить воду, не захлёбываясь. — Привет, — сказал Королёр, прикрывая за собой дверь. Кейн моргнул. Медленно, осмысленно. Это было больше, чем весь прогресс за полгода. Он пошевелился, точнее, попытался, но смирительная рубашка не позволяла. Тогда он издал смиренный, но всё ещё раздосадованный рык. Королёр знал, что нарушает протокол, когда подошёл ближе, чем следовало. Знал, что поступает глупо, когда опустился перед ним на корточки, почти на уровень глаз. От Кейна пахло больничным мылом и чем-то ещё — затхлым, звериным, тёплым запахом давно не мытого тела и животного страха, загнанного глубоко внутрь. А ещё кровью. Челюсти, похоже, кровоточили. — Ты можешь меня понять? — спросил Королёр тихо. Тишина. Долгая, вязкая. Кейн нахмурился, это было видно по его сжатым зубам, но кивнул. Быть может, это спасение? Он кивнул, не зная, на какой вопрос отвечает. В этот момент что-то сдвинулось. Не в Кейне — в самом Королёре. Что-то давно забытое, спрятанное под могилой с гибискусами, под двадцатилетним стажем и отработанными алгоритмами. Он вдруг почувствовал себя не врачом, а просто человеком. Старым, уставшим мужчиной, который смотрит на другое существо — сломанное, злое, но всё ещё способное кивать в ответ. Потому что это было логично, так? Или нет? Чёрт, они оба запутались. Только один осознавал это, а другой был куском злобы. — Хорошо, — выдохнул он и, прежде чем осознал, что делает, протянул руку и коснулся его лица. Кейн вздрогнул. Весь, целиком — плечи, колени, даже пальцы на ногах, босых, грязных, поджались. Он громко зарычал, но Королёр не отстранился. Он смотрел на своего пациента, пока тот пытался отогнать навязчивое движение от себя. — Тшш, — психиатр не убрал руку, наоборот, провёл по дёснам, осторожно, как гладят нервную собаку. — Тшш, я не сделаю больно. И тут в Кейне что-то сломалось. Его гнев, атака превратились в обсессию. Обсессию к человеку, который не должен был стать таковым объектом извращённого чувства психбольного, которое другой такой псих назвал бы любовью. Королёр сам не заметил, как стал приходить к нему чаще. Не по графику — по вечерам, когда сменный персонал редел, а коридоры пустели и гудели лампами дневного света. Он приносил с собой книгу — какую-то старую, зачитанную до дыр, кажется, рассказы Чехова. Читал вслух, сидя на краю койки, всё ближе и ближе. Больной слушал, склонив голову чуть набок, и во взгляде его... Королёр не мог прочитать. Глаза прятали челюсти, но, по крайней мере, он теперь странно ластился, как собака, и рычал уже не со злобой, а с какой-то зависимостью, радостью. Ему казалось, что он просто лечит. Индивидуальный подход. Ничего личного. Врал себе, конечно. Умел. Первый поцелуй случился без предупреждения. Вообще, всё, что происходило с Кейном, происходило без предупреждения. То его Риббит сдала без предупреждения в психбольницу, то его шокером ударили без предупреждения. В тот вечер был дождь — настоящий ливень, косые струи били в зарешеченное окно, и в палате было слишком темно, чтобы читать. Королёр сидел рядом, уже привычно — их бёдра почти соприкасались, они были плечо к плечу. Он читал что-то, но мыслями был очень далеко. Королёр думал о жене. О том, что сегодня могло бы быть её сорок два. О том, что гибискусы на могиле, наверное, залило, и завтра надо съездить поправить холмик. О том, что он слишком стар для этой работы, для этой жизни, для этого... дерьма в целом. Он не заметил, как Кейн подался вперёд. Только почувствовал горячее, влажное прикосновение. Ремни на лице не давали поцеловать нормально. Кожаная полоса проходила ровно по губам, оставляя открытыми только уголки рта, но этого хватило. Кейн прижался ртом — точнее, тем, что было доступно, — к его щеке, к самому краю губ, и замер. Он немного дрожал от напряжения, это было ощутимо. Королёр перестал дышать. Это было неуклюже. Мокро, с примесью слюны, которая просочилась сквозь ремни. От Кейна пахло железом — так пахнет кровь, когда её мало, но она всё равно чувствуется. Или это просто вкус его собственных губ, обветренных, искусанных за долгие дни молчания. Королёр, психиатр, чёрт возьми, мог бы отстраниться. Должен был. Обязан. Этично, профессионально, разумно — да чем угодно, любым словом, какое только можно подобрать, он должен был отшатнуться и прекратить это. А вместо этого он не двинулся с места. А потом, медленнее, чем падает осенний лист, Кейн сменил угол. Теперь это были почти губы в губы — через ремень, через кожу, через запрет, который Королёр сам наложил на эту ситуацию много лет назад. И Кейн, как сквозь пытку, целовал его так, словно пытался что-то сказать. Что-то, что словами передать не мог. — Смирись, — прошептал Королёр, обращаясь не столько к нему, сколько к самому себе. И ответил на поцелуй. Вкус был металлический. И немного солёный. Он так и не понял, из-за чьих слез.