Тот, кто украл покой

      Пропала шкатулка. Не казённая, не с императорскими регалиями, не та, где хранились секретные бумаги. Всего лишь личная, фарфоровая, с потускневшим вензелем «Н» на крышке. Внутри лежали три безделушки: перстень, подаренный когда-то покойным братом; старый ключ от какой-то двери, доставшийся тоже от брата (никто уже не помнил, где располагалась эта комната); и выпавшая из сломанных часов гирька. Для постороннего взгляда — мусор. Для Николая Павловича — целая жизнь.       Бенкендорф узнал об этом в шестом часу вечера, когда взмыленный фельдъегерь примчался в его кабинет с короткой запиской: «Пропажа шкатулки. Будьте. Н.»       Он прибыл через двадцать минут. Весь собранный, холодный, с папкой под мышкой и готовый приступить к допросам. Его уже ждали: двое лакеев у дверей кабинета стояли навытяжку, камердинер виновато сжимал в руках пустой поднос, а сам государь…       Государь расхаживал по кабинету в одном халате.       Бордовый, мягкий, с длинными кистями на поясе и вороте. Волосы растрёпаны, шея открыта, ступни босы. Бенкендорф, заставший императора в любых видах — от парадного мундира до походной грязи, — на секунду замешкался в дверях. Всего лишь на секунду. Но этого хватило, чтобы Николай Павлович заметил.       — Что встали, Александр Христофорович? — голос звучал раздражённо, но без привычной стали. — Проходите. Ищите. У меня тут, в конце концов, не Зимний, а проходной двор какой-то.       — Ваше величество, позвольте уточнить обстоятельства… — Бенкендорф склонил голову в почтительном полупоклоне, но краем глаза всё равно следил за тем, как халат колышется при каждом шаге государя.       — Какие обстоятельства? — Николай резко развернулся, и кисти на поясе описали в воздухе короткую дугу. — Спать ложился — было. Проснулся — нет. Лакеи — дураки. Горничные — дуры. Я идиот, потому что не запер. Всё. Ищите.       Бенкендорф искал пять часов. Он перерыл кабинет, будуар, спальню, гардеробную и даже маленькую уборную, где император, как выяснилось, хранил запасные трубки. Допросил троих лакеев, двух горничных, кучера и случайно зашедшего портного. Записал показания, составил схему передвижений прислуги, проверил щеколды.       И в конце пятого часа нашёл шкатулку в нижнем ящике буфета, за банкой с засахаренными фруктами и коробкой пломбира, который государь тайком заказывал у французского кондитера.       Николай Павлович, узнав об этом, не рассердился, не покраснел. Только хмыкнул, сел в кресло и сказал:       — А. Ну да. Я ж её сам туда положил. Спросонья. Когда пломбир доставал.       Бенкендорф, который к тому моменту уже составил рапорт на четырёх страницах и мысленно засадил в Петропавловскую крепость двух лакеев, чтобы напугать остальных, медленно закрыл глаза.       — Ваше величество, — произнёс он предельно ровным голосом, — я провёл здесь пять часов.       — Пять? — государь удивлённо поднял бровь. — А мне показалось, что всего три. Вы быстро работаете, Александр Христофорович. Оставайтесь ужинать.       Бенкендорф хотел отказаться. У него были дела, сводки, завтрашний доклад, наконец. Но император устало смотрел на него, сидел в этом дурацком халате, с проступившей на подбородке щетиной. Александру отказываться не хотелось почему-то совершенно.       Он всё же остался.       Ужин подавали в малой гостиной, чтобы без лишних глаз. Камердинер принёс закуски, потом горячее, потом графин с чем-то янтарным, пахнущим можжевельником и тайной. Николай сам налил напиток и себе, и своему гостю. Не дожидаясь тоста, выпил первый, выглядя при этом по-домашнему, и Бенкендорф вдруг понял, что никогда не видел его таким. Не императора. Не самодержца.       Просто человека, который устал и рад, что вещь нашлась.       — За что пьём, ваше величество? — спросил Бенкендорф, поднимая бокал.       — За дураков, — усмехнулся Николай, наливая ещё. — За меня. За вас. За шкатулку, которую я сам спрятал и сам забыл. Пейте, Александр Христофорович, вы не на службе сейчас.       Они пили. Сначала чинно, с паузами, с краткими замечаниями о погоде и о других вещах. Потом молча, глядя друг на друга через стол, и в этом молчании было что-то неуловимо неправильное: слишком долгий взгляд, слишком медленная улыбка, слишком горячий воздух в непроветренной комнате.       Бенкендорф расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Потом вторую. Потом почувствовал, что государь смотрит на его шею, и это не взгляд начальника на подчинённого.       — Александр Христофорович, — хрипло сказал Николай, и его голос дрогнул на отчестве.       — Да, ваше величество?       — Я же сказал: не на службе. Никаких «величеств». Сколько можно?       — Тогда… — Бенкендорф запнулся, потому что язык плохо слушался, а голова кружилась не только от можжевеловой настойки. — Николай Павлович.       Государь кивнул, допил бокал и вдруг откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Халат разъехался, обнажив колено и чуть выше — бледную кожу, которую Бенкендорф никогда не видел и не должен был видеть.       — Вы знаете, — медленно проговорил Николай, глядя в потолок, — я сегодня, пока вы шкатулку искали, думал. А что, если бы вы не нашли? Приехали бы завтра? Послезавтра? А если бы украли по-настоящему, вы бы так же обыскивали каждый угол? Так же… остались бы на ужин? Бенкендорф молчал, потому что ответ был слишком опасен для произнесения.       — Остались бы, — ответил за него государь, и в голосе не было вопроса. — Я знаю. Вы всегда остаётесь, даже когда не надо, даже когда я не прошу. Вы всегда рядом.       Тишина стала вязкой, осязаемой. Бенкендорф видел, как пульсирует жилка на шее императора, как вздрагивают пальцы, сжимающие подлокотник кресла, как расширяются тёмные, огромные, поглощающие свет зрачки.       Он не помнил, кто сделал первый шаг. Кажется, они действовали одновременно. Бокал упал на ковёр, разлив остатки на ворс, но никто не обратил внимания. Бенкендорф оказался перед креслом государя, нависая над ним, чувствуя чужое тепло через тонкую ткань халата. А государь смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли царского величия.       — Если вы сейчас поцелуете меня, — тихо сказал Николай, — я не прикажу вас расстрелять.       Бенкендорф усмехнулся, первый раз за вечер, сухо, почти болезненно, ему понравилась колкость государя.       — Я знаю, ваше вели… — он запнулся. — Я знаю, Николай Павлович.       И наклонился, чтобы исполнить требование Николая. Поцелуй вышел не таким, каким он представлял его в самых потаённых, самых стыдных фантазиях. Не нежным, не требовательным, не аккуратным. Он вышел жадным, почти звериным, почти отчаянным, будто Бенкендорф всю жизнь ждал этого единственного разрешения и теперь не мог остановиться.       Рука государя вцепилась ему в плечо, а вторая потерялась в волосах на затылке, притягивая ближе. Халат сполз с плеча, обнажая ключицу, и Бенкендорф, не отрываясь от губ, провёл ладонью по горячей коже: от шеи до груди, чувствуя, как часто бьётся сердце под его пальцами.       — Господи, — выдохнул Николай прямо в рот, и в этом выдохе смешалось всё: пять часов ожидания, забытая шкатулка, можжевеловая горечь на языке и свобода, которую не даёт даже императорская корона.       Бенкендорф отстранился на миллиметр. Дыхание сбилось, в висках стучит бешеное сердце. Голова кружится так, что мир плывёт, как в качке. Он видит перед собой припухшие губы, влажный блеск в глазах, разметавшиеся по лбу волосы, и понимает, что остановиться сейчас невозможно.       — Александр… — шепчет государь, без отчества, без фамилии. Просто зовёт его по имени, и в этом имени — вся власть, какая только возможна между двумя людьми в закрытой комнате.       Бенкендорф снова целует его. Медленнее, глубже, смакуя каждый звук, каждое движение, каждую дрожь. Император стонет ему в губы, коротко, сорвавшись, и от этого стона становится жарко, как в бане.       — Здесь, — просит Николай, и Бенкендорф уже знает, что делать. Подхватывает государя под спину, приподнимает, пересаживает к себе на колени, прямо в кресло, которое теперь едва удерживает их обоих. Халат окончательно сползает, мундир трещит по швам. Где-то позади — за дверью, за стенами — ходят патрули, стучат каблуками лакеи, идёт вечная, утомительная, такая родная жизнь.       В этой комнате сейчас есть только двое.       — Стойте, — выдыхает Бенкендорф, утыкаясь лбом в плечо императора. — Если мы не остановимся…       — Невозможно, — заканчивает Николай и сам, приподняв голову жандарма, притягивает его лицо к своему, не давая договорить.       Туфли Бенкендорфа отлетают в сторону и ударяются о ножку стола. Коньячный бокал, оставшийся в живых, подозрительно кренится, но удерживается на краю.       Александр Христофорович Бенкендорф, начальник Третьего отделения, шеф жандармов, верная тень его императорского величества, запускает пальцы в спутанные волосы государя и целует его так, как не целуют ни жен, ни любовниц, а как целуют единственного человека, которому можно отдать всё, включая собственную непробиваемую, выстраданную годами дисциплину.       Украденное нашлось.       Остальное уже не имело значения.