Море волнуется

______________________________ Пхувин не помнил, как бежал сквозь толпу: ноги сами несли его по песчаным тропинкам, прочь от старого храма, мимо смазанных, праздничных силуэтов и грохота барабанов, который теперь казался ему предвестником его глупости. Он залетел в дом, со свистом выдыхая воздух через рот и прижимая руку к груди, в попытке унять бешено колотящееся сердце. Пхувин был уверен, что здесь он наконец в безопасности. Фестиваль был в самом разгаре, и дом должен был пустовать до утра. Он рванул по коридору, на ходу скидывая цветочный венок и расстегивая верхние пуговицы вязаной рубашки, Рука уже потянулась открыть дверь в комнату, как вдруг из глубины кухни донесся тихий шорох, а затем стук пластикового контейнера. Пхувин замер, так и не опустив ручку двери. Сердце, и без того отказывающееся успокоиться, на секунду замерло и пропустило пару ударов. — Пхувин? Это ты? — Голос тетушки Годжи разрезал тишину. Она показалась в дверном проеме, держа в руках стопку чистых полотенец и коробку с запасными свечами, за которыми прибежала с площади буквально на пару минут. Но стоило ей сделать шаг ближе, как свет от небольшого абажура упал на лицо племянника, и Годжи замерла. Пхувин видел, как стремительно менялось выражение ее лица: от будничной спешки к тревоге; она читала его как открытую книгу. Годжи смотрела на его искусанные, распухшие губы, на румянец, пятнами проступивший на щеках, и на дрожащие пальцы, которые он поднял к лицу, рефлекторно пытаясь прикрыть рот в надежде спрятать улики. Цветочный венок, который она сама помогала ему расправлять перед выходом, исчез, оставив на шее небольшой след, вязаная рубашка была в песке, а от самого Пхувина, помимо привычного запаха манго, отчетливо пахло чужим парфюмом. — Тетя... я... — голос Пхувина сорвался, и он нервно прочистил горло. — Мне просто... стало нехорошо в толпе. Голова закружилась. Я пойду к себе. Он попытался прошмыгнуть мимо нее, опустив голову так низко, чтобы волосы упали на глаза, но Годжи не дала ему уйти. Она быстро отложила вещи на тумбу и сделала шаг навстречу. Ее теплые, сухие ладони мягко, но крепко легли на его плечи, останавливая. От этого прикосновения у Пхувина внутри что-то с грохотом перевернулось. Маска спокойствия, которую он так старательно пытался натянуть из своего упрямства, рассыпалась в прах: нижняя губа предательски дрогнула, и из глаз, одна за другой, потекли горячие, злые слезы. Годжи внимательно всматривалась в его лицо. Она перевела взгляд на плотно закрытую входную дверь, за которой в темноте шумел далекий праздник, и Пхувин понял, что ей не нужны были объяснения. Годжи и без этого поняла кто оставил эти следы на его губах, и что произошло у кромки черной воды. — Он обидел тебя? — тихо спросила она, но в голосе послышалось напряжение. В ее тоне не было упрека к племяннику, потому что Годжи всегда была на его стороне. Пхувин знал, что она была для него как мать, и могла разорвать любого, кто причинил вред ее ребенку. — Нет! Нет, тетя, клянусь, — Пхувин отчаянно замотал головой, захлебываясь подступившими слезами и шмыгая носом. Он перехватил ее руки, сжимая ее пальцы своими, все еще дрожащими. — Все хорошо. Правда! Я просто... я дурак. Прости меня. Пожалуйста, прости! Годжи на секунду нахмурилась, удивленная желанием Пхувина защитить виновника своих слез. Ей и в голову не приходило винить его, но Пхувин, со всей своей детской честностью, сейчас словно извинялся за то, что притащил эту огромную, неприятную боль в их тихий дом. — Ох, ты мой глупый мальчик... — выдохнула она, и ее лицо мгновенно смягчилось. Годжи притянула его к себе, крепко обнимая за плечи и, положив голову ему на затылок, заставила опустить ее на свое плечо. Пхувин уткнулся носом в мягкую ткань ее платья, желая спрятаться от всего мира; его плечи содрогнулись, и он позволил себе беззвучно зарыдать, давясь слезами и пытаясь заглушить звуки. Наружу выходило все, что он хотел в себе задушить: обида, страх перед тем, что его хрупкая иллюзия разбилась о реальность, и дикий ужас от осознания собственной уязвимости. Тетя молча гладила его по влажным от пота и морской соли волосам, укачивая, как маленького. Ее собственные губы были плотно сжаты в тонкую линию, и она старалась погасить резко вспыхнувшую злость, чтобы Пхувин этого не чувствовал. — Все хорошо, — тихо приговаривала она, целуя его в макушку. — Все хорошо, Пхувин. Иди в комнату, ложись и ни о чем не думай. Я останусь здесь, приготовлю тебе твой любимый чай. Когда он немного успокоился, лишь изредка шмыгая носом, Годжи мягко отстранила его, завела мокрую прядь волос ему за ухо и ободряюще улыбнулась, хотя глаза ее оставались серьезными. Пхувину не нужно было повторять дважды. Он скользнул в свою комнату и, даже не зажигая свет, прямо в одежде повалился на кровать, кутаясь в одеяло до самого подбородка. Его знобило и трясло мелкой дрожью, а губы до сих пор пекло от поцелуя, который перевернул его жизнь.Пхувин спрятал лицо в подушке, чувствуя себя абсолютно разбито и глупо. Годжи осталась стоять в коридоре, качая головой. Она медленно подобрала оставленные вещи, чтобы убрать их на место, и вернулась на кухню. Ей нужно было дождаться рассвета. И их гостя. __________________________ Солнце только начинало подниматься из-за горизонта, окрашивая небо и ленивые волны в жидкое золото, когда Понд наконец подошел к крыльцу гостевого дома. Цветочная гирлянда, которую Пхувин повесил ему на шею, все еще была на нем, но теперь, по ощущениям, весила целую тонну. Он упорно не снимал ее всю ночь, и сейчас намеревался дойти с ней хотя бы до комнаты. Понд осторожно толкнул входную дверь, надеясь бесшумно подняться к себе, но стоило ему переступить порог, как стало очевидно, что его ждут. На кухне не горел свет, но сквозь открытое окно падали первые, резкие лучи солнца, выхватывающие из темноты чужой силуэт. Годжи сидела за столом, и перед ней стояла чашка уже явно остывшего кофе. Понд, привыкший за эти дни, что Годжи постоянно суетится на кухне, гремит посудой и чем-то шуршит, почти опешил от того, с какой готовностью она впилась в него тяжелым внимательным взглядом. Это заставило инстинктивно замереть на месте, чувствуя, как внутри все сжимается от предвкушения катастрофы. Первой мыслью было все же снять с шеи цветы, но, сделай он это сейчас, сразу же малодушно признал бы свою вину. Хотя вину он определенно чувствовал. Понд привык брать то, что хочет, и привык подчинять обстоятельства своим планам, но здесь, на этом острове, все его привычные уклады дали сбой. Перед глазами снова вспыхнула картинка того, как Пхувин замер в его руках, и как испуганно распахнулись его потемневшие глаза перед тем, как он бросился бежать. Понд испытывал злость на самого себя. Он ведь видел, какой Пхувин хрупкий; видел, что тот перед ним абсолютно беззащитен и открыт. И вместо того, чтобы защитить эти светлые чувства, Понд ворвался в его мир со своей эгоистичной страстью. Он напугал его, перешел черту, и теперь отчетливо понимал, что ранил. Годжи медленно поднялась со стула и повисшую тишину нарушило шуршание ее платья. Она взяла свою чашку, подошла к раковине и вылила остывший кофе, прежде, чем повернулась к Понду. Он напрягся, готовясь принять шквал ее гнева, но ее глаза продолжали сканировать его нечитаемым тяжелым взглядом. Она осмотрела его помятую одежду, песок на обуви и остановилась на гирлянде. Понд внутренне приготовился к худшему: к расспросам, и к требованию собрать вещи и уехать. Раньше он бы не стал спорить, потому что ему не хотелось оставаться; теперь же он просто понимал, что действительно заслужил. Но Годжи лишь качнула головой, и он подумал, что лучше бы она на него накричала: — Доброе утро, кхун Понд. Завтрак будет готов через час. Надеюсь, вы... хорошо отдохнули этой ночью. За ее внезапной напускной вежливостью скрывалось очевидная злость, и у Понда свело челюсти. Она не опустилась до скандала, и просто указала ему на его место — он был здесь чужим, и не имел права ломать их спокойный уклад жизни. — Доброе утро, кхун Годжи, — хрипло ответил Понд. Обычно он не испытывал такого чувство стыда, но сейчас в нем утопал. — Спасибо. Она коротко кивнула и вышла из кухни, так и оставив его стоять у порога. Понд чувствовал, как повисшая тишина давит на него, и медленно стянул с шеи гирлянду, сжимая ее в кулаке так крепко, что стебли цветов хрустнули. Понд понятия не имел, как посмотрит в глаза мальчишке, чей мир он так бесцеремонно перевернул. Оставшийся час Понд метался по комнате, как загнанный зверь. Ледяной душ не помог ему прийти в себя, и не избавил от липкого ощущения собственной ошибки. Натягивая чистую рубашку, Понд поймал себя на мысли, что пытается заглушить свои чувства привычными вещами, которые имели значение в Бангкоке, но на этом острове не несли никакой ценности. Когда часы наконец пробили восемь, он подавил нарастающее чувство тревоги и заставил себя спуститься. В конце-концов, он был взрослым человеком, который должен был взять на себя ответственность за произошедшее. Солнце уже поднялось уже достаточно высоко, и теперь заливало деревянный настил веранды ярким светом. Море шумело совсем рядом, лениво и безмятежно, словно этой безумной ночи никогда не было. На столе уже исходила паром тарелка с жареной рыбой в специях, стояла глубокая пиала с рисом и нарезанные фрукты. Годжи сидела на своем привычном месте, и рядом с ней сидел Пхувин. Понд невольно замер на последней ступеньке, щурясь и всматриваясь в его фигуру. Пхувин натянул на себя непривычно плотную и темную футболку, в которой визуально казался меньше; мокрые после душа волосы падали на лоб, почти скрывая глаза. Но хуже всего было то, что Пхувин, обычно шумный и расслабленный, теперь замер в неестественно напряженной позе, а его взгляд был намертво прикован к собственной тарелке. — Доброе утро, — негромко произнес Понд, проходя к столу. Пхувин вздрогнул. На секунду его взгляд метнулся вверх, а затем ресницы затрепетали и он снова уткнулся в кусок рыбы, лежащий перед ним, но Понд успел заметить под его глазами залегшие серые тени и легкую припухлость век. Он совершенно точно плакал, и возможно не спал, и от этой мысли Понд мысленно дал себе хлесткую пощечину. Пхувин, собравшись с силами, тут же опустил голову и сложил ладони в вежливом приветствии: — Доброе утро, кхун Понд. Понд шумно выдохнул, не узнавая голос Пхувина. А еще слух зацепился за вернувшееся официальное обращение, которое испарилось в первый же день, словно Пхувин никогда не знал таких слов. Но теперь Понд был вычеркнут из списка людей, которым мальчишка хотел дарить свое тепло, и возвращен в статус постороннего гостя из Бангкока. Понд почувствовал, как внутри нарастает раздражение на самого себя, потому что он сам заставил Пхувина так защищаться. — Садись, кхун Понд. Ешь, пока горячее, — на удивление спокойно отозвалась Годжи, двигая к нему блюдо с рыбой. Завтрак превратился в настоящую пытку. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь стуком приборов и криком птиц, напряжение почти искрило и тонко потрескивало. Понд почти не прикасался к еде, потому что все его внимание было сосредоточено на руках Пхувина. Он видел, как едва заметно дрожали пальцы мальчишки, когда тот тянулся за стаканом с водой, словно тот боялся сделать лишнее движение, чтобы не выдать свой страх. Понд отчаянно пытался поймать его взгляд. Ему хотелось сказать: «Посмотри на меня. Мне жаль, я не хотел тебя напугать. Давай поговорим». Но Пхувин мастерски игнорировал его присутствие, и смотрел сквозь Понда, словно на его месте стоял пустой стул. Годжи при этом вела себя подчеркнуто заботливо: то и дело подкладывала племяннику лучшие кусочки, и мягко касалась его плеча, будто транслируя Понду каждым своим жестом что она действительно все знает, и сейчас он находится в шатком положении. Понд, привыкший выигрывать любые переговоры и ломать чужие убеждения в свою пользу, впервые чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Спасибо за завтрак, тетя. Кхун Понд, приятного аппетита. Я пойду помогу с уборкой после фестиваля. — Пхувин допил воду, аккуратно поставил стакан и, наконец, поднялся, снова складывая руки в вежливом поклоне. Он повернулся, собираясь уйти, и Понд понял, что это его последний шанс. Если Пхувин сейчас уйдет, то пробиться сквозь стену, которую он между ними стремительно возводит, будет невозможно. Понд резко отодвинул стул, который с противным скрежетом проехался по деревянному полу, и поднялся следом. — Я пойду с тобой, — сказал он, глядя в спину замершего Пхувина. — Мне тоже нужно на площадь. Годжи медленно опустила ложку на стол, и ее взгляд, устремленный на Понда, опасно потемнел, но Пхувин опередил ее вспышку гнева: — Гостям не стоит утруждать себя тяжелой работой, кхун Понд, — тихо, но отчетливо произнес Пхувин, по-прежнему стоя спиной к столу. — На площади сейчас пыльно, душно и шумно. Вы испачкаете свои вещи. Понд почувствовал, как его накрывает волна стыда и отчаяния. Больше всего на свете ему сейчас хотелось подойти, схватить Пхувина за плечи, развернуть к себе и заставить посмотреть в глаза. Но он видел, как Годжи медленно выпрямилась на своем стуле, и воздух на веранде стал настолько плотным, что казалось, чиркни спичкой, и все взлетит на воздух. — Мне полезно сменить обстановку, — все же отозвался Понд, обходя стол. Он намеренно проигнорировал предупреждение Годжи, глядя только на затылок Пхувина. — Заодно разомнусь. Идем. Пхувин не ответил, и лишь коротко кивнул, быстрым шагом спускаясь по деревянным ступеням веранды. Понд двинулся следом, чувствуя как Годжи сверлит взглядом его спину. Она не стала их останавливать или вмешиваться в разговор, прекрасно зная, что Пхувин не даст себя в обиду на людях еще раз. Но Понд понимал, что если он вернется с площади, сделав Пхувину еще больнее, Годжи просто выставит его чемоданы за порог. И будет абсолютно права. ________________________ Они шли по узкой песчаной тропе, петляющей среди пальм. Солнце нещадно палило, и даже легкий морской бриз не спасал от воздуха, наполненного жарким маревом. Пхувин держался впереди: он шагал быстро, упрямо глядя исключительно под ноги. Понд отставал всего на несколько шагов, и пространства между ними было не больше полутора метров, но оно казалось огромной пропастью в повисшем молчании. Понд нахмурился, глядя на открытую шею Пхувина. Ему все еще хотелось поговорить; начать с банального «Прости», и объяснить, что тот поцелуй у храма вовсе не был глупой шуткой. Но слова не складывались в звуки, оседая на кончике языка. В бизнесе Понд всегда знал, что нужно сказать, и какую карту выложить на стол; здесь же он бился о стекло,как глупая муха. Что он мог предложить? Сказать: «Я испугался не меньше твоего, когда понял, как сильно меня к тебе тянет»? Это звучало глупо и по-детски даже в его голове. Жители деревни, встречающиеся на пути, приветливо кивали Пхувину, и тот мгновенно менялся: он тепло улыбался им, что-то отвечал на местном диалекте и его глаза сверкали неподдельным счастьем. Но стоило ему обернуться в сторону Понда, как его лицо снова приобретало выражение плотной маски, не пропускающей ни единой эмоции. Центральная площадь, где еще несколько часов назад гремел «Йи Пенг», сейчас выглядела так, словно здесь прошелся тайфун: повсюду валялись обрывки цветных лент, забытые цветочные венки и каркасы от погасших бумажных фонарей. Несколько местных парней и мужчин уже демонтировали деревянную сцену, с грохотом складывая доски в кузов грузовика. Бригадир, завидев Пхувина, широко ему улыбнулся, а затем перевел взгляд на столичного гостя, удивленно приподнимая широкополую шляпу: — О, кхун Понд! Пришли помочь? Тут пыльно, мы просто убираем мусор и снимаем украшения. — Я помогу, — коротко отозвался Понд, уже засучивая рукава своей рубашки до локтей. Пхувин даже не посмотрел на него, проходя мимо, к большому дереву в центре площади. С ветвей свисали тяжелые гирлянды украшенные цветами, и затухшие бумажные фонарики, точно такие же, как и те, что они вчера запускали в небо. Пхувин потянулся вверх, вставая на цыпочки, чтобы сорвать первую ленту. Его движения были быстрыми и резкими; он работал на износ, словно пытался физической усталостью заглушить чувство, которое до сих пор свербило у него в груди. Понд молча включился в работу, вставая рядом и помогая сматывать тяжелые провода уличных гирлянд и перетаскивать коробки с мусором. Пыль мгновенно налипла на его брюки, а рубашка на спине стала влажной от пота. Обычно он предпочитал платить за то, чтобы грязную работу выполнял кто-то другой, но сейчас это было меньшее, чем он мог себя наказать за произошеднее прошлым вечером. Они работали бок о бок около двух часов, но Пхувин умудрялся мастерски избегать его даже на расстоянии пары метров, и делать так, чтобы их пальцы ни разу не соприкоснулись: когда они вместе опускали тяжелый деревянный каркас вывески в коробку, Пхувин отпустил край на долю секунды раньше, чем Понд успел его перехватить. Пхувин панически боялся любого тактильного контакта. Наконец, бригадир махнул рукой: — Все, парни, большая часть работы сделана. Идите в тень, устроим перерыв, а то под таким солнцем тепловой удар схватите. Все, кто принимал участие в уборке, радостно загудели, и ринулись под то же дерево, прячась в тени его раскидистых ветвей. Кто-то улегся прямо на землю, накрывая лицо шляпой, а кто-то продолжал собирать мелкий мусор, спеша поскорее закончить с работой. Пхувин тяжело дышал; его футболка промокла, к вискам прилипли влажные пряди волос, а на щеке остался развод краски, в которую он успел случайно вляпаться. Он молча отошел к краю площади, подальше от остальных, туда, где начинались ступени, ведущие к тихой пристани. Спустившись, он сел на каменный выступ , прячась в узкой полоске тени от одинокой пальмы. Понд купил две бутылки ледяной воды у торговца неподалеку, и медленно направился к нему. Пхувин, услышав как он приближается, мгновенно выпрямился: его спина под футболкой снова напряглась, но бежать больше было некуда, и времени совсем не осталось, когда Понд подошел и опустился рядом. Он молча протянул ему запотевшую бутылку воды, коснувшись холодным пластиком его колена. Пхувин тихо зашипел, вопреки всему почувствовав небольшое облегчение от прохлады, но не принял бутылку сразу. Он несколько секунд смотрел на запотевший пластик, все еще прижатый к его ноге, и только потом медленно, не поднимая глаз, забрал ее. — Спасибо, кхун Понд, — тихо сказал он, по-прежнему выдерживая между ними дистанцию. Понд кивнул, и открутил крышку своей бутылки, сделав несколько глотков, и чувствуя, как ледяная вода обжигает горло. Но, к его разочарованию, потушить бушующий внутри пожар это не помогло. Они так и сидели, глядя на бесконечную морскую гладь впереди; за их спинами последний грузовик со строительным мусором как раз заводил мотор, оповещая о том, что тяжелая работа подошла к концу. Понд, глубоко погруженный в свои мысли, пропустил момент, когда голубое небо стремительно затянуло тяжелыми, темными тучами. Резкая смена погоды застала их врасплох: в одно мгновение все вокруг резко потемнело, и налетел резкий порыв ветра, подняв с земли сухие листья и остатки праздничных конфетти; море заволновалось, а над головой прогремел первый раскатистый удар грома. Тропический ливень обрушился на остров мгновенно, словно кто-то наверху перевернул огромный резервуар с водой. — Пи’… кхун Понд, нужно переждать! — крикнул Пхувин, перекрывая внезапный, оглушительный шум дождя. От неожиданности он едва не назвал его как прежде, но вовремя исправился, даже в этой ситуации не отпуская контроль над собой. Пхувин вскочил с места и, пригибаясь от тяжелых потоков воды, свернул к старому заброшенному навесу для лодок у пристани. Они едва успели заскочить под дырявую крышу, как мир вокруг окончательно исчез в серых потоках воды настолько, что его перестало быть видно на расстоянии вытянутой руки. Он встал у самого края навеса, спиной к Понду, и смотрел на бушующее, сливающееся с небом море. Его темная футболка промокла насквозь всего за пару секунд, и теперь облепила острые лопатки; с мокрых волос за воротник стекали тонкие струйки воды. Понд остановился, наблюдая за ним. Его собственная рубашка тоже была испорчена, липла к груди, но он не обращал внимания, не отрывая взгляда от Пхувина. Тишина между ними, загнанная теперь в рамки старого деревянного навеса, и наполненная только шумом дождя, становилась невыносимой. — Пхувин, посмотри на меня, — не выдержал Понд. Голос его прозвучал тихо, но так твердо, что проигнорировать это было невозможно. Пхувин медленно обернулся, словно физически преодолевая собственное сопротивление. Его лицо было бледным, а губы плотно сжались, выдавая нервозность. Понд сделал шаг вперед, стараясь не делать лишних движений, чтобы мальчишка не испугался и не ринулся под ливень, лишь бы подальше от него. — Я хочу извиниться, — продолжил он, чувствуя, как каждое слово дается ему с трудом. Он был человеком, который никогда ни перед кем не оправдывался, и сейчас это заставляло его переламывать собственную гордость. — За то, что случилось ночью у храма. Я не должен был действовать так слепо. Я испугал тебя, и надавил не подумав о том, что ты чувствуешь. Мне жаль, Пхувин. Пхувин вздрогнул, словно от удара, и на секунду в его глазах промелькнула тень ранимости, которую он так старательно прятал все утро. Он судорожно вздохнул, переводя взгляд с лица Понда на бушующую за его плечом стену воды, чтобы не смотреть ему в глаза. — Кхун Понд, Вы приехали сюда по делам. Вы человек из большого города, и у вас жизнь, которую я не понимаю, — голос Пхувина задрожал, выдавая бурю эмоций, которую он носил в себе со вчерашнего вечера, но он сжал кулаки и быстро взял себя в руки. — А я просто парень с острова. Тот поцелуй был ошибкой. Вы загадали не то желание, кхун Понд. А я испугался, потому что я не хочу быть просто пунктом в вашем списке «что попробовать в отпуске». Понд замер, словно пораженный в самое сердце, потому что каждое слово Пхувина било его наотмашь. Он ожидал чего угодно: детской обиды, глупого кокетства, и даже яростной злости. Но он не был готов к тому, что Пхувин озвучит его собственные мысли, которые он крутил в голове в первые дни своего пребывания здесь. — Ты не пункт в списке, — тихо сказал Понд, делая еще один шаг, и сокращая расстояние между ними до пары шагов. Пхувин инстинктивно отступил назад, пока не уперся лопатками в старую, потрескавшуюся от соли балку навеса. Понд встал перед ним, блокируя все пути к отступлению, и бежать было некуда. — Тогда кто я? — Пхувин вдруг упрямо вскинул голову, и в его потемневших глазах был вызов, смешанный с отчаянной, беззащитной мольбой. — Разве я не игрушка на две недели? Тот, кто развлечет Вас, пока вы скучаете в провинции? Сначала Вы мне понравились, но вчера я подумал, что поступаю глупо, когда отдаю Вам свое сердце. Понд ответил не сразу, продолжая смотреть в его глаза, и чувствуя, как его собственные принципы окончательно рушатся, разлетаясь в щепки. Он ненавидел то, как этот мальчишка заставлял его чувствовать себя: уязвимым, злым, и в то же время живым. И его обнаженное признание сейчас заставило Понда задыхаться. Дождь все еще колотил по крыше с оглушительным грохотом. Понд очень хотел коснуться Пхувина, так сильно, что сводило пальцы, но он помнил его страх и не решался. Он сжал кулаки, пряча руки в карманы сырых брюк, и заставил себя остаться на месте. Понд решил, что не сделает больше ни единого движения без разрешения. — Если бы все было так просто, я бы уже уехал, — отозвался Понд, заставляя Пхувина нахмуриться. — Ты тот, из-за кого я впервые вообще не контролирую себя. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслями о тебе, Пхувин. И меня это пугает ничуть не меньше, чем тебя. Пхувин затаил дыхание. Все утро он строил вокруг баррикады, и убеждал себя, что стал старше, умнее, и что сможет защитить свое сердце от чужих чувств. Но сейчас, глядя на то, как потемнели глаза Понда, и как мужчина буквально силой заставлял себя не подходить к нему ближе, Пхувин почувствовал, как вся его защита осыпается к ногам битыми стеклами. Понд не давил, не пытался взять, то что хотел, силой, и не сыпал красивыми обещаниями. Он стоял перед ним, такой же мокрый, сбитый с толку, и всем своим видом показывал, что выбор остается за Пхувином. — Если ты скажешь уйти — я уйду. Но я не буду делать вид, что ничего не было. Я облажался, и это только моя вина. И исправлять это тоже мне. Его слова лишили Пхувина дара речи. Понд не пытался переложить на него ответственность, не притворялся покорным мучеником и не заставлял Пхувина решать за них обоих. Он не оставил ему возможности злиться или притворяться жертвой, которую использовали, потому что прямо признал свою вину и взял этот груз на себя. Внутри у Пхувина все перевернулось от мысли о том, что попытки держаться на расстоянии весь день были абсолютно бесполезны. Он ни черта не перерос это странное чувство, и остался точно таким же глупым, по уши влюбленным мальчишкой, и ничего не мог с собой поделать. Он сдавался перед самим собой: перед своей собственной слабостью, и безумной, пугающей потребностью быть рядом, даже если впереди его ждет еще большее разочарование. Потому что Понд уедет, и это определенно закончится катастрофой. Но прямо сейчас стоять здесь, дышать с ним одним воздухом, и отталкивать его ради сомнительной гордости, казалось Пхувину настоящим преступлением. Он просто больше не мог врать себе, и поддаваться собственному (но вполне рациональному) страху. — Пи’... — едва слышно произнес Пхувин, и Понд задержал дыхание, подумав, что ему послышалось. Пхувин судорожно вздохнул, словно готовился перед прыжком со скалы, и сам сделал шаг вперед, уничтожая расстояние, что их разделяло. Он приподнялся на цыпочках, готовый потянуться к чужим губам, но в ту же секунду Понд освободил руки из карманов и мягко опустил ладони ему на плечи, останавливая в паре сантиметров от себя. Его пальцы казались невероятно горячими сквозь мокрую ткань футболки. Понд тяжело дышал, всматриваясь в бледное лицо Пхувина, и в его глазах велась плохо скрытая борьба между нежностью и здравым смыслом. — Пхувин, — его голос прозвучал совсем тихо, почти смешиваясь с шумом дождя. — Подожди и посмотри на меня. Ты уверен? Пхувин замер, судорожно сжав пальцами подол своей футболки. Понд давал ему последний шанс сбежать, и остаться умным, защищенным мальчиком. Но сердце пропустило удар, и он поднял взгляд, встречаясь с глазами Понда. Вместо страха он почувствовал как из головы улетучивается все, что заставляло его тревожиться и переживать: защищаться больше не хотелось, и не было сил. Он скосил взгляд на чужие руки, которые держали его так бережно, словно он мог разбиться прямо сейчас, и дернул уголком губ. — Поцелуй меня, Пи'Понд, — прошептал он. Но не дожидаясь ответа, Пхувин сам потянулся выше, отчаянно и неумело впиваясь в его губы своими, холодными и все еще немного дрожащими. Понду показалось, что он почувствовал вкус соли на его губах: не то от соленого ветра, не то от слез, которые мальчишка выплакал за ночь. Понд осторожно скользнул пальцами вверх по шее Пхувина, мягко оглаживая скулы, словно в попытке успокоить и унять отголоски его страха. Он ответил на поцелуй так же мягко, ловя каждое робкое движение и согревая его холодные губы своими. Он не торопил, давая Пхувину привыкнуть и почувствовать, что он в безопасности, что его никто не собирается подчинять. И только когда Пхувин рвано вздохнул прямо ему в губы, полностью расслабляясь, Понд позволил себе углубить поцелуй. Медленная, тягучая нежность стала сменяться осязаемым голодом. Понд заставил его раскрыть губы, делая поцелуй отчаянно горячим, и выбивая из головы Пхувина любые мысли. От неожиданного напора у Пхувина подкосились колени. Страх окончательно улетучился, уступая место вчерашнему восторгу, и он инстинктивно подался вперед, вжимаясь в широкую грудь Понда; его пальцы судорожно вцепились в мокрую ткань на его спине, и он тонко застонал в его губы. Последний хрупкий барьер между ними треснул. Железная выдержка, которую Понд по крупицам собирал в себе, полетела к черту. Издав тихий, почти рычащий стон, он шагнул вперед, всем телом впечатывая Пхувина спиной в балку навеса; дерево за спиной мальчишки жалобно скрипнуло. Понд скользнул правой рукой вниз, по мокрому боку Пхувина, скомкав ткань футболки и намертво вцепившись в его талию. Оперевшись предплечьем в дерево рядом с его головой, второй рукой он перехватил подбородок Пхувина, заставляя его сильнее запрокинуть голову и полностью открыться для поцелуя. Поцелуй мгновенно стал глубоким и жестким. Понд жадно сминал его губы, перехватывая рваные, частые выдохи. Он дышал так же горячо, и Пхувин, задыхаясь от его напора, только сильнее стискивал пальцы на его спине, отвечая на каждое движение с отчаянной готовностью. Когда Понд на секунду отстранился, чтобы сделать глоток воздуха, он не отпустил Пхувина ни на сантиметр. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи, тяжело дыша и чувствуя, как под его губами бешено, колотится пульс мальчишки. А за пределами навеса продолжала реветь стихия, топя в себе их страхи. __________________________ буду рада вашим отзывам ~ и можете заглянуть на канал, там много интересного: https://t.me/vegestpondphu