Perfection

      Воздух в коридорах старого художественного училища провинциального города всегда казался особенным — густым, почти осязаемым. Он пах скипидаром, льняным маслом, старой древесиной мольбертов и вечной, вездесущей гипсовой пылью, которая клубилась по полам обшарпанных мастерских в лучах утреннего света, падающих из высоких арочных окон.        Для юного Коли Угожаева, только-только вырвавшегося из душных рамок детской художки на первый курс училищной станковой живописи, этот запах казался тем самым вожделенным ароматом абсолютной свободы. А четверокурсники, самые старшие в их обособленном, наполненном собственными законами, но всё-таки уютном мире, вальяжно бродившие по этим коридорам, казались ему недосягаемыми, высокомерными богами. Сошедшими если и не с Олимпа, то с каких-то других, таких же далеких пока что вершин.        И главным среди них, безусловно, был Пётр Гуменник.       Коля замер, прислонившись плечом к прохладной стене коридора, забыв о том, что уже пятнадцать минут как должен быть на лекции по истории искусств, по-хорошему.        Выпускникам разрешалось писать свои огромные, выдающиеся холсты прямо в коридорах — в мастерских для некоторых сложных, насыщенных разными предметами постановок или больших гипсов просто не хватало света и пространства.        Пётр писал маслом — материал, который новичкам, таким как Коля, пока ещё не был доступен на первом курсе. Они ходили и облизывались на масляные этюды и палитры, забегали на третий этаж к старшим, где пахло разбавителями особенно сильно, но понимали, что их навыков ещё слишком мало, чтобы как следует вытянуть этот сложный процесс.        В исполнении же Петра это зрелище напоминало какой-то мрачный, завораживающий ритуал. Он стоял перед большим холстом, затянутый в неизменный черный цвет — узкие рваные джинсы, растянутую и потрепанную, но все равно до ужаса стильную футболку с логотипом выцветшей и неизвестной Коле какой-то метал-группы, тяжелые ботинки, испачканные потеками краски и глиняной пылью. Темно-серый, сплошь заляпанный краской халат, какие иногда носили старшие, чтобы хоть как-то сберечься от вездесущего масла, был небрежно накинут на стул рядом, будто в каком-то особо рьяном порыве. Его длинные, густые темные волосы были легко стянуты на затылке, но несколько прядей упрямо выбивались, падая на высокий лоб и очерчивая резкую, аристократичную линию скул.        В одно ухо Петра был вставлен наушник, из которого даже на расстоянии пары метров пробивались агрессивные, тяжелые гитарные партии, но движения его рук были удивительно плавными, почти гипнотическими. Он смешивал краски на большой деревянной палитре —  Коля завороженно выхватывал глазами, как он делает выверенные замесы из умбры натуральной, кадмия и охры, и уверенными движениями кисти из щетины наносит мазок за мазком по рыжеватому подмалевку, создавая поистине гипнотические переходы. Иногда он отбрасывал кисть, брал мастихин и с характерным тихим хрустом срезал слой краски, чтобы тут же положить новый, густый и фактурный. В его прищуренных, пронзительно-зеленых глазах стыла такая абсолютная, интеллектуальная отстраненность и сосредоточенность, что у Коли по спине пробегал какой-то неприлично-сладкий, будоражащий холодок.        Четыре года разницы в их возрасте казались Коле непреодолимой пропастью. Ему только-только исполнилось семнадцать — возраст, в котором ты чувствуешь себя до нелепости взрослым, но на фоне двадцатиоднолетнего Петра кажешься себе совсем глупым и угловатым ещё щенком.        Коля старательно вызнал о Гуменнике всё, что только мог собрать через шепотки в коридорах и курилке на заднем дворе. Узнал, что Пётр — почти что звезда курса, что его оценки безупречны, что он презирает халтуру и собирается поступать в Москву, на скульптура, потому что живопись для него уже стала «слишком плоской». Узнал, что он ходит на этюды в любую погоду, и может натянуть холст так красиво, что в любой мастерской обзавидуются.       А еще Коля до совершеннейшей одури, до дрожи в испачканных углем после набросков пальцах в него влюбился.        Хотя здесь же, в училище, несмотря на свой статус новичка и перваша не страдал от недостатка внимания. Высокий, худой, с бледной кожей и темными, вечно растрепанными волосами, он обладал той самой яркой, броской внешностью, за которую его уже стали звать позировать на наброски и этюды старшекурсники. У него были пухлые, красиво очерченные губы — повод для бесконечных насмешек в школе, но здесь, в училище, девчонки с дизайна томно вздыхали, глядя на него. Коля был непоседливым, добрым, но с той самой юношеской непосредственной искрой внутри, которая не позволяла ему давать себя в обиду. Но как только на горизонте появлялся Пётр, вся Колина дерзость испарялась, оставляя лишь колотящееся сердце и предательский румянец на скулах.       Пётр же, казалось, существовал в другом мире. Он проходил мимо стаек первокурсников с грацией холодного, равнодушного хищника, не удостаивая их даже взглядом или поворотом головы.        По крайней мере, так думал Коля.        На самом деле Пётр заметил его еще в первые дни сентября. Заметил эту невозможную, античную почти что лепку лица, эти темные глаза, горящие голодным, наивным восторгом, и эти губы, которые так и просились, чтобы их вылепили из мягкой, податливой глины. Он, привыкший уже за несколько лет академизма мыслить формами и объемами, находил внешность первокурсника эстетически безупречной. Но Пётр не был бы собой, если бы позволил хоть одной эмоции пробиться сквозь свою ледяную маску. Он наблюдал за Колей издалека, прячась за холстами и музыкой в наушниках и находя совершенно странное, совершенно не свойственное ему и какое-то затаенное удовольствие в том, как этот дерзкий, шумный мальчишка робеет в его присутствии.        Их миры столкнулись в конце ноября, в пустой аудитории на третьем этаже, когда за окном хлестал серый осенний дождь.       Коля сидел один, сгорбившись над натянутым на планшет листом фактурной бумаги — нашел после пар особенно цепляющий его кусок с яркими гранатами и железными зеркалами на постановке у старших. Он писал акварелью, и это обилие бликов из-за отражающих поверхностей было настоящей проверкой всему тому, что он уже умел, а ещё его интуиции и умению импровизировать на лету. В отличие от масляной живописи в несколько этапов, акварель и капризная акварельная бумага не прощали ошибок, требовали скорости, интуиции и абсолютного контроля над водой. И Коле очень часто удавалось поймать те самые нужные, чистые цвета и выдержать тон. Он затаил дыхание, кончиком любимой беличьей кисти пуская по сырой бумаге мазки кармина, наблюдая, как они растекаются причудливыми, полупрозрачными венами, формируя тени на фруктах. Но не слишком — он действительно хорошо контролировал воду.       Скрипнула дверь. Коля не обернулся даже, слишком поглощенный тем, чтобы не дать краске высохнуть резким краем, продолжал закладывать отношения цветов вокруг, и только когда за его спиной раздались тяжелые, размеренные шаги, а ноздрей коснулся знакомый, сводящий с ума запах пинена и какого-то совершенно особенного мужского парфюма, его сердце подскочило и рухнуло куда-то далеко вниз.        Пётр остановился за его правым плечом.        Коля чувствовал его присутствие кожей, чувствовал тепло его тела словно даже, и отчаянно молился, чтобы рука с кистью не начала предательски дрожать.        Не выдержал, правда. Но тут же от души прополоскал кисть в воде и ткнул ею в лежащую рядом тряпку — убрал лишнюю воду, сделал короткую, такую необходимую передышку.       Пётр молчал долго, возмутительно долго даже. Коля не видел, но знал будто, как его глаза скользят по влажному листу бумаги, изучая тонкие, многослойные лессировки, сложные оттенки и ту сладкую легкость акварели в одно касание, которую Коля, к собственной тайной радости, умудрился не запороть на этом этюде.        — Удивительно, — наконец раздался низкий, бархатный голос Петра, прозвучавший в тишине аудитории как небольшой раскат грома. — Я был абсолютно уверен, что на первом курсе умеют лишь переводить дорогую бумагу и ныть из-за грязи в тенях. А тут, оказывается, кто-то знает, как не пересушить работу.       Коля судорожно выдохнул, заставил себя отложить кисть на край пластиковой палитры и медленно обернулся. Пётр стоял непозволительно близко, скрестив руки на груди. На его губах играла едва заметная, ироничная полуулыбка, а во взгляде читался откровенный, острый интерес, от которого у Коли пересохло во горле.       — Может быть, это потому, что я не дышу тройником целыми днями, — от неожиданности и такого нагловатого сближения Коля включил свою привычную защиту, вздернув подбородок. Его голос звучал хрипло и уверенно, хотя пальцы под столом нервно теребили край заляпанной красками рубашки. — Акварель требует ясного ума. В отличие от тех, кто может неделями переписывать один и тот же кусок маслом, пряча свои ошибки под слоями краски.        Брови Петра медленно, с искренним удивлением поползли вверх. Никто в училище, а уж тем более никто из первокурсников, не осмеливался так с ним разговаривать. Но эта внезапная дерзость, слетевшая с его губ, не разозлила его, а наоборот, вызвала внутри странное, обжигающее чувство азарта.       — Очаровательно, — Пётр чуть наклонился вперед, опираясь рукой о край Колиного стола. Его длинные волосы скользнули по плечу, и Коля инстинктивно вжался в стул, утопая в зелени чужих глаз. — Значит, ты у нас юный акварельный гений, Угожаев?        От того факта, что Пётр знает его фамилию, у Коли по спине побежали мурашки.        — Я просто пишу то, что вижу, и не боюсь рисковать и брать новый лист, если ошибусь, — Коля постарался вложить в свой ответ максимум независимости, но его голос предательски дрогнул.        Пётр тихо, низко рассмеялся — звук, который Коля никогда раньше так близко не слышал, и от которого в животе сразу же затянулся тугой, горячий узел. Пётр протянул руку и длинным, изящным пальцем с тяжелым серебряным кольцом легко коснулся края Колиного планшета, но его взгляд при этом не отрывался от лица первокурсника.        — Живопись, Николай, это не про то, чтобы писать только то, что ты видишь. Это про то, чтобы заставить других увидеть то, что чувствуешь ты, — голос Петра стал чуть тише, утратив саркастичные нотки, и приобрел опасную, завораживающую глубину. Он выпрямился, сунул руки в карманы черных джинсов. — Твои этюды... действительно неплохо. В них есть объем и форма, и они не замученные. Для вашей акварели это редкость. Во всяком случае, для первого семестра — потом вы более менее расписываетесь.       Коля сидел, приоткрыв рот, и чувствовал, как его лицо заливает жаркий, густой румянец. Комплимент от Петра Гуменника казался ему даже дороже, чем суховатое одобрение от их старенького преподавателя на прошлой неделе.        — С... спасибо, — всё, что смог выдавить из себя Коля, растеряв весь свой запал.        — Не зазнавайся только, — усмехнулся Пётр, разворачиваясь к двери. — Твоя композиция всё еще выдаёт в тебе дилетанта. И ты зачем-то прописываешь фон так тщательно, как будто бы он важнее того, что у тебя на переднем плане. Если хочешь, приходи завтра после пар в четвертую мастерскую. Я покажу тебе, как выделять главное так, чтобы весь твой этюд в конечном итоге не выглядел  прозрачной водичкой, или просто пролитым на бумагу компотом.        Коля почти что задохнулся от восторга — вроде и похвалил, а вроде и ткнул в ошибки так, что ему тут же захотелось написать еще десять этюдов намного лучше.       Петр уже взялся за дверную ручку, когда Коля, очнувшись от оцепенения, выпалил ему в спину:       — А ты не боишься, что я испорчу тебе репутацию неприступного интеллектуала?        Пётр обернулся через плечо. Его взгляд скользнул по взъерошенному, отчаянно красивому Коле, по его вымазанным в краске пальцам и полыхающим щекам.        — Мою репутацию уже ничто не спасет, Угожаев, — философски заметил он, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то теплое и очень живое. — Так что рискну. Завтра. В пять. Опоздаешь — дверь закрою изнутри.        Дверь за ним захлопнулась, оставив Колю в звенящей тишине аудитории.        Он посмотрел на свой незаконченный натюрморт, на растекающуюся по бумаге красную краску, и вдруг широко, совершенно счастливо улыбнулся. Ему показалось, что прямо сейчас он понял, как именно нужно ему смешать на своей палитре самый идеальный, самый красивый и самый точный оттенок за всю свою жизнь.