Бок о бок

      Даниэль нашел его в одной из дальних башен. Одной из многих, что придавали Вэилэнскому замку такой угрожающий силуэт, с такими же вечно холодными, темными и толстыми стенами, как и все прочие. Но в эту можно было зайти лишь из покоев хозяина — и поэтому она была знакома Даниэлю лучше других.       Вероятно, великие предки рода закладывали в эту башню важные стратегические назначения, и для обороны от врага, и для выживания в суровых северных условиях. Вероятно даже, на каком-то из курсов военной академии, казавшейся теперь очень давним, смутным, но теплым воспоминанием из другой жизни, Даниэль сам и разбирал северные замки на предмет укреплений, тактических преимуществ, использования помещений и прочего, и прочего, что сейчас было совершенно неважным.       Важно было то, что за этой тяжелой дубовой дверью располагалась комната, за последние десятилетия видавшая больше личной драмы, чем воинской. Стыд-то какой перед великими предками.       Манфред сидел у потушенного камина, спиной ко входу, грузно и неподвижно. Как обычно. Но его плащ был отложен в сторону, а хвост был слишком сильно расслаблен, и пряди белесыми волнами рассыпались по темной рубашке. Он хотел побыть в одиночестве после вечера в гостиной, и обычно Даниэль готов был уважать его желание быть задумчивой, погруженной в себя непоколебимой скалой. Но сегодня… сегодня, кажется, им было что обсудить.       — Знаешь, мы с мальчиками просто шутили, как обычно. Мы не думали, что заденем что-то.       — Я знаю. Я не обижен.       — Кто говорил про обиду? — Даниэль подошел ближе. — Всем и так известно, что обижаться не в твоей природе.       — Не в моем возрасте, скорее.       — Ты не умел обижаться и подростком. А я ведь тогда был еще более раздражающим.       Даниэль присел рядом. Плед под ними чувствовался колючим и слишком грубым. Как и в прошлый раз.       Даже забавно, как много всего ассоциировалось с этой комнатой, и как мало из этого было материальным. Обрывки ощущений, звуки, запахи, воспоминания… самые темные дни его жизни, самые теплые их общие моменты. Неизменный ветер за решетчатым окном, тлеющий уголь, крепкий алкоголь — и разговоры. Много разговоров. А молчания, пожалуй, в разы больше.       — Моя личная жизнь давно стала предметом обсуждений. Я привык.       — Ты отстаешь от сплетен, старый друг, — Даниэль фыркнул. — Предметом обсуждений она перестала быть цикла три назад, а то и дольше. Сейчас все уже смирились и уважительно молчат.       Манфред усмехнулся. Впервые с того момента, как затих в раздумьях после той неосторожной фразы часом ранее.       Самому Даниэлю было чуть за двадцать, когда он женился на юной принцессе — возраст, пожалуй, даже слишком ранний для эльфа, но брак был уж очень удачным, чтобы о нем судачили. Воин из рода легендарных потомственных генералов, сделавшийся впоследствии главнокомандующим, и будущая королева. Но для него она навсегда осталась в памяти нескладной девчонкой со слишком грустными глазами и тонкими ручонками. Для Манфреда, их старшего друга, который всегда был с ней удивительно мил, скорее всего тоже. Она всегда радовалась его приезду, а он, неловко замолкая, соглашался катать их обоих на своих уже тогда крупных плечах. На их свадьбе он был в первых рядах: стоял совсем рядом с Даниэлем, сияющим и ерзающим от волнения, и улыбался. Манфред так редко улыбался, что от одной этой улыбки тогда отчего-то стало легче и, возможно, только поэтому юный жених не превратил свадьбу в полную катастрофу.       Наверное, впервые в этой башне они разговорились до самой ночи после рождения наследника престола. Даниэль тогда ни с кем особо и не делился своими странными ощущениями по поводу отцовства, поскольку не считал их такими уж важными. А во время короткой поездки к старому другу как-то само собой вылилось… Нет, ныть насчет того, что он совершенно не понимает, что делать с ребенком, которого еще до рождения нарекли «новой надеждой королевства», Даниэль тогда не стал — ему ли по этому поводу жаловаться? Он просто, кружка за кружкой, рассказывал ему забавные истории первых месяцев жизни с новым членом семьи. О том, что глаза у малыша чресчур серьезные для новорожденного, и что он почти не кричит, как нормальные младенцы, а молчит как партизан даже в мокрых пеленках, заставляя перепуганных родителей постоянно бежать к колыбели и проверять, жив ли он вообще…       — Не дай орк второй ты у нас вырастет! — фыркнул тогда молодой отец, тыкая друга в бок и делая большой глоток медовухи. — Хватает мне одного держащего весь груз вселенной в себе!       И так — почти до утра. За рассказами, которые обоих заставляли посмеиваться, но за которыми Манфред, Даниэль знал наверняка, разглядел все, что ему нужно было высказать на самом деле.       Только с рождением близнецов главнокомандующий наконец почувствовал себя отцом. Они были его маленькими копиями — очаровательный, но голосистый и темпераментный Том и веснушчатая, хулиганистая и не менее громкая Рэй — и главной гордостью. Рэй любила приключения больше, но в долгие поездки, такие как на север, Даниэль все же чаще брал Томми: девчонка была уж больно непослушной, а успокоить ее истерики обычно могла только мать. Том же, несмотря на то, что мог броситься в слезы от каждой царапины, оставался папиной умницей. И Манфреда тогда, в свой первый визит, будучи четырехлетним карапузом, он очаровал мгновенно. Просто подошел, посмотрел внимательно на эту двухметровую скалу со своего табуреточного роста, и заявил, что хочет «к мишке на ручки». Манфред растаял на месте. Он потом его постоянно таскал то на руках, то на плечах, как самое хрупкое сокровище на свете. Даже когда сокровище подросло и начало испытывать собственную хрупкость на качелях и лошадках на колесиках. Даниэль никогда не позволял себе выпивать за застольем, когда с ним был ребенок. Поэтому Манфред приберегал пару бутылок чего-то легкого на потом, когда Том уже давно крепко спал в своей кроватке. И снова можно было долго болтать ни о чем до рассвета.       Манфред обожал детей: племянников, двоюродных племянников, детей друзей и подданных. И дети Даниэля занимали в его сердце особое место. А своих у него так и не появилось…       Том и сейчас, будучи взрослым министром, первым красавцем королевства и отцом, обожал «дядюшку Манфреда». Он обратил внимание на перемену в его настроении этим вечером даже раньше Даниэля. И сейчас наверняка переживал, как пройдет этот разговор…       — А было ли тогда время для обсуждений? — вздохнул Манфред.       Даниэль поежился.       Ту страшную ночь он почти не помнил. Не помнил, каких сил стоило ее пережить. День за ней — тоже, сплошной туман, в котором требовалось что-то срочно объяснять, что-то приказывать, принимать какие-то решения… не слыша ничего, кроме оглушающей пустоты. А под вечер Даниэль не выдержал.       Как он добрался до Вэилэна, дорога до которого никогда не отличалась легкостью? Да орк его знает. Эмбер говорила, что он появился у ворот замка совершенно из ниоткуда, на загнанной лошади, потный, грязный, со слипшимися волосами и едва держащейся повязкой на глазу — такой себе видок для главнокомандующего, министра обороны и отца без пяти минут короля. Манфреда тогда ничего из этого не смутило…       Даниэля прорвало еще в его покоях. А потом, видимо, решив, что всхлипы и завывания, в которых не было ни капли достоинства, все же могут быть услышаны даже сквозь тяжелые двери спальни, Манфред дотащил его до уже знакомой башни.       Даниэль бился в истерике всю ночь. И постоянно в полубреду просил, умолял, требовал снова достать что-нибудь крепкого — как во все предыдущие вечера. А Манфред держал его в своих каменных объятиях, гладил по волосам и лишь изредка произносил одно твердое «Нет.»       Лирния осталась без королевы, граница в напряжении, а пятеро детей — без матери. И каждому из них Даниэль нужен был трезвым.       Через неделю он уже решал дела большой политики в столице. Мысль забыться в алкоголе его больше не посещала.       — Да уж, какие там обсуждения… Какая там сама личная жизнь? — Даниэль провел рукой по лицу, глядя в кружку, теперь уже, столько лет спустя, совершенно безопасную.       Война. Долгая, двенадцатилетняя, затяжная: с тяжелыми, казавшимися безнадежными периодами, кровавыми сражениями и нетухнущим огнем, прерываемыми чуть ли не годами затишья, каждый из которых казался надеждой на прекращение — а потом рушился, и все начиналось заново. Громкие победы и траурные марши, походные песни и въевшийся запах смерти… И Манфред. Всегда рядом, когда бы войскам под их командованием не приходилось воевать бок о бок. Рядом в битве, рядом в походе, рядом в одной палатке. В шаге от того, чтобы потерять друг друга порой на ежедневной основе. Один прикрывает другому спину — другой орет быть осторожнее и оттаскивает от очередной стены огня.       И семейной драмы хватало на фоне государственной, как бы Даниэль ни пытался вечно от нее бежать. Любимый сын, сосланный в никуда на десять лет. Сын, взорванный диверсантами. Сестра, убитая на переговорах. Дочь, отданная, чтобы закончить все это. Сын… который давно перестал быть сыном и стал Его Величеством.       Циклы сменяли друг друга, и жизнь менялась на глазах: стремительно, громко, скандально, эмоционально. У Даниэля. А Манфред, год за годом, так и оставался прежним. Всегда стойким и сильным мужчиной, мудрым и опытным правителем своих северных земель, легендарным воином, опорой для Даниэля, для Тома, для своей семьи. Вэилэн знали как надежную крепость и оплот размеренной холодной стабильности, и хозяин был ему под стать.       Как будто бы на нем не отражались не только годы, как на всех эльфах, но и произошедшие за них события.       — Я не знаю, где бы я сейчас был, если бы не ты, — выдохнул Даниэль. — Я даже не могу представить, чтобы тебя не было. Это как если бы не существовало земли под ногами.       Манфред не ответил, но его лицо слегка смягчилось.       — Не скромничай, приятель, — главнокомандующий положил руку ему на лицо. — Что, думаешь, я не знаю, что ты сам едва держался? А может, и не держался. Ты просто не орешь, не истеришь и не бьешь все подряд, как мы с твоей сестрицей. Но я-то видел твое лицо и эти твои невыносимые глаза, каждый раз, когда речь о потерях, о детских потерях, о… да мало ли, что ты там копишь.       Снова молчание.       — Знаешь, это несправедливо к нам. Ко мне. Я, вон, бегал к тебе при каждом случае. И в итоге даже отплатить как следует не могу.       — У тебя нет передо мной долгов, — Манфред наконец повернул к нему голову, посмотрел этими своими невыносимыми глазами, и в них было что-то такое, с чем на Даниэля очень, очень давно никто уже не смотрел. А может, он просто не заметил раньше. — Думаешь, ты бы пропал без меня? А где бы был я, если бы в моей жизни не было твоей горячей рыжей головы? Сгнил бы у себя в замке в тишине и покое.       — У тебя есть семья.       — Семья дает мне смысл идти дальше. А кто дал бы мне волю?       У Даниэля что-то подкатило к горлу. Он скрыл это за хриплым смешком.       — Так значит, в моих криках все-таки была польза для тебя?       — И в криках. И в самоуверенности. И в ярости. И в безрассудстве. И в походных песнях. И в твоей ораве детей. И даже в той палке, с которой ты бил меня, когда тебе было десять.       Манфред замолчал, его плечи снова напряглись. Даниэль знал, почему: как раз эту историю они час назад рассказывали своим детям.       «… вот так вот мы и познакомились, мальчишки!» — рассмеялся он, подливая себе крепкого северного эля. — «Его ж тогда, нашу гордость с севера, приставили за младшими курсами следить. Ну как он откажет? А тут я.»       Том усмехнулся, слушая с почти детским интересом. Он, вообще-то, и задал вопрос «а как вы познакомились?». Артемис, сидящий рядом с ним, тоже улыбался. Майр же уже почти спал, но все же еще что-то, кажется, ловил.       «А я такой шпаной был, вы бы знали. Я вас почему в детстве редко ругал? Да потому что стыдно было, лицемерно, знаете ли. Кого винить, как не свои гены? Так вот, Манфреду преподаватели, желавшие меня хоть на кого-то повесить, обещали клятвенно, что я через годик-два перебешусь, вырасту, дисциплина академии меня выучит…»       Тут даже Майр хихикнул с закрытыми глазами. Артемис прикрыл рот наманикюренной ладонью, посмеиваясь. Том покачал головой, а его телохранитель, служивший ему на этот вечер живой подушкой, пробормотал что-то про то, что ему даже таких обещаний не давали.       «Ну и вот, как видите! Столько лет с выпуска прошло, и не перебесился. Войну прошли, я жениться успел, жену проводить, детей вырастить, внуков увидеть… а все там же.»       Мальчишки развеселились.       «Причем, как видите, чем-то занят был все эти годы только я. А северный медведь наш даже ни разу под руку ни с кем не ходил,» — Даниэль толкнул локтем в бок Манфреда, желая хоть немного вовлечь в разговор. Тот, в своей привычной манере, только внимательно слушал, изредка фыркал, но почти не комментировал, тем более не включался в рассказ сам.       «А может он просто вас ждал, генерал?» — предположил Артемис.       Даниэль расхохотался.       Эта шутка не была какой-то вопиющей или особенной. После пары встреч наедине, опасно граничивших со свиданиями, он уже и сам понимал, что между ним и Манфредом что-то меняется. И не препятствовал этому. Хотя реакция детей (пока знал только Том, возможно, Майр, если был наблюдателен), да и общества в целом (вдовый принц-консорт, главнокомандующий и крупнейший северный герцог?) его несколько беспокоила, Даниэль не был из тех, кто позволял подобным вещам мешать осознавать очевидное. Манфред был хорош собой, великолепно сложен, но самое главное — надежнее и преданнее партнера нельзя было и представить. Он уже доказал все, что можно, задолго до свадебных клятв. И если он чувствует что-то…       Но Манфред вдруг затих. Ну, так, как умел только он: затихнуть, будучи и до этого самым тихим элементом компании. Взгляд у него стал рассеянным, и кажется, за дальнейшим диалогом он больше не следил. Заметить легкую грусть на его каменном лице было той еще задачей, к счастью, у Даниэля были циклы тренировок. Том тоже заметил, и шепнул отцу что-то обеспокоенное — Даниэль, погруженный в свои мысли, даже не запомнил, что именно. Даже Артемис почувствовал что-то и притих, опустив голову. Потом Манфред, вроде, пришел в себя, но что-то осталось на дне его глаз. И вот теперь ему понадобилось уединенное место.       — Я просто хочу знать. Та шутка… она же не попала, да? Ты же не всерьез все эти годы…       — Что мой ответ изменит, Даниэль? Заставит тебя мучиться от вины?       — Орк тебя подери, я просто хочу знать! Мы и так уже… что-то. Я имею право знать, когда это началось. Я думал, недавно, просто естественно развилось из крепкой боевой дружбы. А ты мне сейчас говоришь…       — Я ничего не говорю.       — Ты никогда ничего не говоришь!       — Даниэль…       Даниэль тяжело вздохнул и уткнулся носом в его плечо, в темную грубую ткань рубахи. Жест, ставший уже привычным.       — Я сам не знаю, когда это началось, — почти прошептал Манфред. — Может что-то и было, когда ты из мальчишки стал юношей. Но ты на меня так не смотрел.       — Смотрел, — буркнул тот из его плеча. — Это же юношеские годы. Я не совсем дурак, чтобы проморгать рослого северянина с такими плечами…       Манфред смущенно кашлянул. У Даниэля и самого лицо покраснело, но он продолжал.       — Но да. Дальше оценки… физических качеств ничего не пошло. У меня была Ори…       — У тебя была Ори, — кивнул Манфред. — А у меня север. Я стал правителем.       — Я понимаю.       — Я правил, Даниэль. У меня не было времени все эти годы думать о том, что могло было быть и страдать. Ты стал для меня близким другом, как ты и думал.       Манфред замолчал, будто бы закончил. Но спустя несколько секунд добавил еще тише, почти как будто и не хотел, чтобы собеседник услышал.       — Просто, видимо, я так устроен. Никогда не смог полюбить кого-то еще.       — А ты пытался?       Манфред пожал плечами.       — Я не знаю, что значит пытаться в этом вопросе. Может и правда лишь моя вина в том, что я никого не подпустил ближе тебя, — он провел рукой по лицу. — Но с тобой все заново проснулось только, наверное, уже на войне. Ты знаешь, как это было. Я слишком часто видел тебя в шаге от смерти.       — Война? — Даниэль поднял голову и сел прямо. — Война была несколько циклов назад. И ты сейчас пытаешься меня убедить в том, что не страдал от чувств долгие годы?       — Я не говорил про «чувства». Я сказал… «что-то».       Манфред посмотрел вниз, видимо, сам понимая, что звучит это уже почти отчаянно. Даниэль закатил глаза и положил руки ему на плечи так, чтобы это могло в любой момент перейти в объятие.       — У этого «чего-то» есть название, Манфред. И мы оба знаем, какое. Первый шаг уже был сделан — а перед ним протоптана слишком длинная дорога, чтобы сейчас недоговаривать. Пожалуйста. Скажи прямо. Не запирай хотя бы этого.       — Я… я люблю тебя.       — Видишь? — Даниэль покачал головой с хриплым смешком и все же обнял его. — Не так уж и сложно. Всего-то два поколения родиться успело.       Он улыбнулся, чувствуя, как огромные руки, как множество раз до этого, легли ему на спину.       — Я тоже люблю тебя, Манфред.