Двенадцать замков

В некотором царстве, в некотором государстве, на самом краю земли, где солнце тонет в седых туманах хладного моря, стояли палаты белокаменные. Но не простые то были палаты — воздвигла их Аделия Моревна, прекрасная королевна, дочь самой Мары-владычицы, чей взор холоден, как лёд в полночь, а воля тверже булатной стали. Аделия Моревна слыла по всей округе не просто красавицей, но воительницей грозной. Там, где другие девы пряли лен да песни пели, она водила полки в чисто поле, и конь её вороной летел быстрее ветра, а очи метали молнии. Сила её была от матери — богини смерти, и потому ни стрела её не брала, ни меч не ранил. И был у неё муж — Илья-царевич. Пришёл он из земель дальних, покорённый её величием. Красив был Илья собой, статен и ловок, а в движениях его виделась лёгкость нечеловеческая, будто и не ходил он по земле, а парил, едва касаясь ковыля. Полюбили они друг друга любовью странной: она — пламя и сталь, он — ветер и воля. Но пришла пора грозная. Налетели тучи с востока, запели трубы ратные. Собралась Аделия Моревна на войну. Вывела коня из конюшни, надела кольчугу тонкого плетения, что сияла ярче звёзд ночных. — Ильюша мой, свет-царевич, — промолвила она, и голос её прозвучал колокольным звоном в тишине высокого терема. — Покидаю я тебя, ухожу на ратное дело, рубежи наши от ворога беречь. На тебя дом оставляю, палаты наши и всё хозяйство. Она протянула ему связку ключей, серебром отливающих. Ключи те были холодны, как пальцы мертвеца. — Ходи повсюду, за всем присматривай, во все горницы заглядывай, — Аделия сузила свои тёмные, как бездна, глаза, и в них блеснул холод Мары. — Но наказываю тебе строго-настрого: ни за что, ни при какой нужде не смей заглядывать в тот чулан, что в самом конце подклета находится. Дверь ту не отпирай, порога не переступай. Коли нарушишь мой наказ — быть большой беде, не сносить тебе головы, и разлучит нас судьба на долгие веки. Илья-царевич поклонился в пояс, прижал ключи к сердцу. — Не беспокойся, Аделия Моревна, душа моя. Твой наказ для меня свят. Не нарушу слова, не загляну, куда не велено. Ступай с миром, возвращайся с победою. Поцеловала его царевна в уста сахарные, пахнущие морозом и полынью, вскочила на коня и унеслась вихрем, только пыль столбом поднялась по дороге. Остался Илья один в огромном тереме. День живет, другой гуляет. Сначала-то весело ему было: в садах яблоки золотые рвал, в залах пировал, с верными слугами в кости играл. Но терем Аделии был полон тайн. Стены его шептали голосами предков, а в углах таились тени, порожденные магией её матери. Прошла неделя, пошла и вторая. Тоска и любопытство начали грызть сердце Ильи-царевича пуще каленого железа. «Что же это за чулан такой?» — думал он, расхаживая по пустым коридорам. — «Я ли не царевич? Я ли не хозяин в этом доме? Аделия — воительница великая, но и я не из робкого десятка. Что там может быть скрыто, чего мне видеть нельзя? Золото ли, каменья самоцветные или диво дивное?» С каждым часом запрет тяготил его всё сильнее. Он обходил подклет стороной, но ноги сами несли его в ту сторону. Воздух там становился гуще, пах он озоном и старой пылью, а от каменных плит веяло таким холодом, что даже у Ильи, привычного к ветрам, мороз пробегал по коже. Настал день, когда не выдержал царевич. «Загляну лишь в щелочку, — уговаривал он себя, — одним глазком посмотрю — и назад. Аделия и не узнает никогда». Спустился он в самые глубокие подземелья, куда и свет солнца редко заглядывал. Нашёл ту самую дверь. Была она окована двенадцатью обручами железными, заперта на двенадцать замков пудовых. И от двери той исходило странное сияние, мертвенно-бледное. Дрогнула рука Ильи, но любопытство оказалось сильнее страха. Достал он серебряный ключ, что висел отдельно от прочих. Вставил в первый замок — замок со скрипом поддался. Вставил во второй, в третий... Сердце его колотилось в груди, как пойманная птица. Когда упал последний, двенадцатый замок, дверь сама собой медленно отворилась, издав звук, похожий на стон столетнего дерева. Илья-царевич перешагнул порог, щурясь от полумрака. Воздух в каморке был сух и неподвижен. И увидел он там не сокровища и не чудище поганое. Посреди тесной каморки, на массивном кованом стуле, сидел человек. Руки его и ноги были оплетены тяжелыми цепями, прикованными прямо к стенам и полу. Был он странно красив: лицо бледное, словно из слоновой кости выточенное, черты острые, аристократичные. Темные волосы густыми прядями спадали на плечи, а очи были закрыты. Казалось, он спит сном беспробудным уже не одно столетие. Но было в этом пленнике нечто такое, от чего дух захватывало — величие падшего бога, мощь, скованная металлом, и неземная красота Кощея, о котором в народе лишь шепотом сказывали, называя его Петром — Бессмертным владыкой теней.