Не в этой жизни.

Не боюсь галоперидола, боюсь после него проснуться. Возможно ли вообще выбраться из места, где травят нейролептиками и называют это лечением? Возможно ли вылезти из белых стен полностью здоровым и счастливым, как обещают люди в белых халатах, которые потом своими собственными руками кололи превышенные дозы лекарств и оправдывали это несчастным случаем, устраняя слишком буйных? Государственные оковы медицины жестоки со всеми, в особенности с теми, кто не подчиняется ложным словам врачей, говорящих о том, что лечение займёт максимум месяц. Полгода. Или шесть месяцев, интерпретация не играет роль, если знать значение. Так называемых шесть месяцев, парень, у которого в медицинской карте, толщиной с коробку, невнятным почерком написано, что он Денис Коломиец, думает, что день на день не приходится и скоро он окочурится от смертельной дозы нейролептика. Просто чутье. В то, что написано на карте он не верит. Вполне с жизнерадостным Денисом не могли случиться белые стены, запах хлорки и препаратов. То, кто находится на больничной койке, где из матраса только название, а так ржавые пружины, это давно не Денис, и уж тем более, не Коломиец. Так, тело без души с человеческой оболочкой, и то, странной - бледная кожа, отросшие русые корни, чрезмерная худоба... Это можно назвать человеком? Его, парня, без лица и с убитым внутренним миром, можно назвать человеком? Как это вообще называется? Дисморфофобия или что-то гораздо страшнее обычной фобии? Денис перестал копаться и искать ответ после третьего месяца пребывания в этом чудовищном месте, где убивают, насилуют и усыпляют "ради его же блага". Смерть – единственное, что привлекает в данный момент. В момент отчаяния и желания исчезнуть отсюда, неважно куда и каким способом. Главное, от своих рук. Ну или не от своих. Особо не имеет значения, на самом деле. Вены в ранах от шприцов. Иногда на месте сгиба предплечья появляются синяки, на боль которых парень не обращает внимания. Он не помнит себя прошлого. В один из дней один укол перевернул всю его душу и мировоззрение. Остатки воспоминаний ощущаются как яркие пятна от солнца в глазах, звуки листвы деревьев за окном родного дома, которого Денис не помнит. У него был дом? Где я жил? С Кем я жил? Когда свет во всех палатах выключается, напоминая, что до сих пор существует время дня и ночи, парень слышит чей то голос. Ласковый и дурманящий, до ужаса знакомый. Он не помнит обличие этого существа, цвета кожи и запаха. Зато чувствует, что раньше был с ним связан, раз этот загадочный человек (человек ли вовсе?) приходит в его сознание и создает эффект спокойствия, заставляя слушать свою монотонную речь часами до включения белых ламп в помещениях. Минус в том, что Денис не может разобрать речь своей галлюцинации. За эти полгода он разучился писать и адекватно управлять своими конечностями. Бо́льшую часть времени парень лежит, иногда без сознания. Когда просыпается, то оказывается в странных кабинетах, где тяжело дышать и находиться. Но они заставляют, и пресекают иглами каждую попытку уйти. Судороги, рвота, слабость и два дня без сознания. Это замкнутый круг. И если по-началу Денис боялся, то сейчас он молится тому, чтобы врачи, хотя вряд ли их так можно назвать, переборщили с дозировкой. Чтобы Коломиец никогда больше не смог почувствовать эти методы излечения недугов на себе, не увидел очередную смерть в стенах больницы, и не ждал своей участи, как награды за мучения. Тот начинает подозревать, что действие с препаратом, которое каким-то образом стирает ему память применялось на нем не раз, и он не впервые проходит семь кругов ада "лечения". Коломиец не сможет вспомнить даже название своей болезни и как сюда попал. Кто его сюда отправил и позволил так над ним издеваться? Все лица казались размытыми в памяти. Врачи были темным пятном, которые ассоциировались с болью и неприязнью. Парень не может представить свою жизнь такой, какой она была до начала лечения. Солнца он не видел вовсе. Они сделали из меня больного. Даже думать тяжело. Буквы путаются, создавая несуществующие слова. Он начинает медленно сходить с ума. Что такое галоперидол? Нейролептики? Я не знаю этих слов. Мне сложно. Знал ведь раньше. Узнал, когда попал в хватку белых стен. После двухчасового отдыха после введения нового препарата, лежа на койке ему становится невыносимо душно и тошнотворно, зрение падает будто к нулю. Желудок сворачивает в мёртвую петлю и тот, найдя в себе силы перекатиться к краю койки, блюет на пол. Мессиво из утренней каши в сто грамм вываливаются наружу вперемешку с желчью и почти черной кровью. Звук трёх ударов сердца в ушах и все начинает глохнуть. Падает на пол, по ощущениям головой вниз, измазавшись в своих же отходах, чувствуя, как изо рта начинает что-то вытекать. Пена? Он умирает? Это не похоже на то, что было раньше. А что было раньше? Как меня зовут? Он отсчитывает удары сердца. Один, два, три, четыре... На пятый раз он не может сделать вдох. На шестой нечем выдыхать. Тело сводит одной судорогой, заставляя Коломийца удариться головой об ножку койки. Шум в ушах, он падает прямиком в пропасть своего сознания. Надеюсь, это конечная. *** Небо чистое, без единой тучи и облаков. Солнце слепит не на шутку с самого утра, настрыно пробиваясь сквозь шторы в квартиру, где мирно сопели два голубка. Макушка Дениса упиралась в спину, покрытой черной тканью футболки, Ильи. Человек, который научил всему – любить, ценить, не бояться быть самим собой. Коломиец, не приходя в сознание полностью, старается укрыться от лучей за Коряковым, как за стеной. Просыпается окончательно лишь тогда, когда старший начинает ворочаться и что-то недовольно бормотать, ведь солнце теперь на его стороне. Денису нравится слышать его голос с утра. Нравится он весь. И это взаимно, самое главное. Илья переворачивается лицом к Коломийцу и у того все сжимается внутри приятным чувством любви. Будто заново влюбляется, заранее зная ответы и исход. Сонные глаза напротив пробегаются по лицу Коломийца, Денис их цвет, конечно, не видит без очков, но он наизусть выучил и запомнил на всю жизнь этот оттенок зелёного. Ценный и самый красивый. Самый живой и дорогой. – Доброе, – хрипит Коряков и трет переносицу, стараясь открыть глаза полностью. Сложно просыпаться после вчерашнего насыщенного дня и ночи. – С прошедшим твоим днем. – напоминает, что вчера Денису, вообще то, целых двадцать лет стукнуло. Денис, в свою очередь, прокручивая в голове весь праздник и, впоследствии, сладкий его конец, фыркает, обвивает своими руками талию любимого и близкого человека. Почему то в такие моменты стыд берет вверх. Хотя вчера его ничего не смущало. – Не напоминай. – бурчит светловолосый, переводя взгляд на шею человека напротив. – Разукрасил меня. Сильно видно, да? – с неким стебом спрашивает Илья, видя, как Денис тушуется от разговора. – Ой, да ну тебя. Че ты вот начинаешь... – Меня все устраивает, Ден, – Илья проффесионально заранее успокаивает кризис стыда младшего. Не для того Корояков его добивался, чтобы тому было неприятно от того, что двоим принесло удовольствие. – Я же шучу. – Дурацкие у тебя шутки с утра. Вон, лучше иди окно открой, духота стоит неимоверная. И Коряков, без лишних слов, поднимается с теплой постели, чтобы дойти до подоконника, окончательно раздвинуть шторы и впустить в комнату прохладный августовский воздух. За окном пейзаж из деревьев в ряд, листва которых смешивается в единую мелодию, дополняемая гулом машин на трассе. *** В объебоне от препаратов, на грани своего конца он видит того человека, голос которого слышал на протяжении всего его времяпровождения в этом месте. Он вспоминает все – кровавое пятно на асфальте рядом с ним, истошный свой возглас и то, как врачи сказали заключение. Потом надгробие, с надписью Коряков Илья Иванович. Дата смерти 21.08. На следующий день после двадцатилетия Дениса и самого лучшего дня в его жизни. Несчастный случай. Попал под машину, когда они шли на автобус, дабы доехать до деревни. Время смерти пять часов вечера. То, как Денис словил первый приступ и начал видеть любимого везде. Слышать его. В конце концов – тяжелое шизофреническое расстройство личности, психиатрическая больница, корпус 4 с табличкой «особо буйные». – Илья? – вдалеке мерцает силуэт. Денис направляется к нему на ватных ногах. Он больше не слышит свое сердцебиение и не чувствует тошноту. – Ты долго. – Илья, на удивление, спокоен. Будто ничего этого не было... Будто они снова в обычном будничном дне. Коломийцу хочется спросить где они находятся. Но язык вяжет, стоит в горле комом, а слезы почему то не идут, хотя хочется. Темный коридор. Он похож на больницу. Но ему больше не страшно. – Где... то место? – Его больше нет. Для тебя его существовать не будет. Они не тронут тебя. До Дениса доходит. – Я умер. – Не мог смотреть на то, как ты мучаешься. Я тебя убил. – Илья молчит, но потом, подходит и берет оцепеневшего за руку. Ладонь Дениса холодная, пока у Корякова слишком теплая, для трупа. – Это моя вина, то что позволил так обращаться им с тобой. Коломиец поднимает голову и видит глаза. Это его любимый. Близкий. Заботливый. Его Илья, из-за которого тот мучался в психушке. Парень кладет свою голову на плечо старшего, чувствуя максимально сильное желание зарыдать в голосину от облегчения. Он умер. Но знаете, с милым рай и в шалаше. – Они меня точно не спасут? – Да куда тебя спасать то уже. Пошли уже, мы и так тут задержались. - темноволосый тянет Дениса за собой, идя по однотипнам коридорам лабиринта. *** Коломиец просыпается, лежа на коленях Корякова. Вокруг – поле, недалеко, на холмах виднеется деревянные домики, в загоне петухи во всю голосят. Это деревня. Денис вдыхает воздух полной грудью, не понимая, как он умудрился заснуть, Илье же помогал венки из одуванчиков плести. – О, проснулся. Как спалось? – улыбка у Ильи особенно нежная сегодня. Только вот у Дениса странные провалы в памяти и он не помнит половину пути в деревню вообще. Наверное, это из-за сна. – Ну... Нормально. А сколько время? И число напомни. – Дурной, во сне все мозги повыносили? Двадцать первое августа, шесть часов вечера. ***