Льняное поле

Призрак сжал тощую дрожащую шею, вдавил коготь в податливую мягкую плоть. Выступившая капля крови была почти чёрной. Побежавшая по коже тонкая струйка выглядела как грязь. Когда-то давно кровь была красной. Она выцвела последней. Даже когда проклятье выело весь остальной мир до грязной сепии, кровь продолжала быть яркой, дурманящей, сладкой. Человек в его руках, почти мальчишка, испуганно дёрнулся и жалобно всхлипнул. Кровь потекла из раны сильнее. — Ты пугаешь мальчика. — Паучья королева осуждающе покачала головой. Её собственный обед не трепыхался, он был уже мёртв, когда слуги аккуратно вынули его, молодого мужчину, из кокона. Свежее мясо она приготовила специально для Призрака, было невежливо отказаться. Пусть кровь давно уже стала не больше чем глина и на вид, и на вкус. — Ты должен есть, иначе станешь как неприкаянные призраки на твоём кладбище, — наставительно сказала Паучья королева и припала к ране на животе мужчины. Та жижа, что она высасывала из мёртвого тела с манерами аристократки, не вызывала аппетита тоже. Перестать есть, ослабнуть и стать пеплом. Мальчишка в руках судорожно вздохнул, когда Призрак вонзил в него клыки. Закончив с трапезой, они вышли из залы, оставив тела — то, что осталось от тел — слугам. — Ты не думал сменить имя? — спросила Паучья королева, пока они шли по пустым обветшалым коридорам. Она была высокая и статная, человеческий торс с тяжёлыми грудями и раздутое паучье брюхо, которое колыхалось при каждом шаге. Даже несмотря на свой выдающийся рост, Призрак оставался немного ниже её. — Мне нравится моё, — глухо и привычно отозвался он. Этот разговор происходил между ними много раз. Здесь, в этом застывшем во времени мире, только и оставалось, что бесконечно говорить об одном и том же. — Оно слабое. Ты смотритель кладбища, а не очередной призрак, бессмысленно бродящий между могилами. — Может, именно так я себя и чувствую. Паучья королева вздохнула. Отчего-то он нравился ей; понравился ещё тогда, когда он впервые переступил границу Междувья, проклятых земель между миром живых и миром мёртвых. Он был таким же, как эти земли, забывшим прошлое, потерявшим будущее, уже не живым, но ещё не мёртвым. Никогда мёртвым. Всё, что у него было тогда, это ярость, жажда и кровь. Всё, что оставило проклятье для него, было красным. Теперь не стало и этого. Они вышли из замка. Белое злое солнце осветило выцветшее серо-коричневое пространство вокруг — пустой двор, разрушенные башни, поломанные статуи. — Может мне посадить цветы? — спросила Паучья королева в очередной раз. — Всё умрёт. — У тебя же растут цветы. — Они растут на могилах, — напомнил ей Призрак. — Я мог бы устроить небольшое кладбище у тебя во дворе. Паучья королева поджала губы. — Нет. — Она мотнула головой, и длинные локоны рассыпались по её голым плечам. — Я не хочу, чтобы здесь ходили неприкаянные души. Он знал, что она так ответит. Никто из жителей Междувья этого не хотел. Разве что Сшиватель. Но тот был сумасшедшим мастером, что ловил души и сшивал друг с другом, превращая их в кровоточащие страдающие сущности. Сколько бы могил он ни устроил вокруг своего дома, ни одна душа не приходила к нему. Из замка вынырнула тощая изломанная фигурка. Не имеющий лица, один из слуг Паучьей королевы, тащил на спине огромный холщовый мешок. — Господин хранитель кладбища. — Слуга бросил мешок на землю и глубоко поклонился. Паучья королева отпустила его жестом руки. — Господин хранитель кладбища, — повторила она. — Мастер костей. Кукольник. У тебя будет другое имя, хочешь ты того или нет. Никто не осмелится звать тебя слабым именем. — Мне нравится моё, — повторил он, поднимая мешок. — Мне пора. Он ценил расположение Паучьей королевы, но он устал. Он всегда уставал от тех, в ком ещё что-то жило. Паучья королева была старше его на столетия, возможно тысячелетия, но в ней до сих пор горела страсть. Погонщик рабов, что водил караваны из мира живых, приводил ей всё новых и новых людей, тех, с кем она играла, кого любила, кого пожирала. Она ещё способна была на любовь и дружбу. А Призрак бродил среди могил и не чувствовал ничего. Он шёл с мешком за спиной, и под ногами хрустела выжженная солнцем земля. Он не любил эту дорогу, это открытое пространство, покуда хватало глаз. Ближе к его кладбищу начинала расти трава, она скрадывала шаги, поднимались к небу деревья, в тени которых можно было спрятаться от раскалённого белого шара в грязно-сером небе. Впереди появился караван. Люди в цепях шли друг за другом, едва переставляя ноги, следом со скрипом двигались гружёные повозки. Погонщик рабов, огромный с шестью руками и змеиным хвостом вместо ног, то и дело взмахивал кнутом в воздухе. — Мастер костей! — приветственно воскликнул он, стоило им поравняться. Бросил в сторону: — Отдых! Люди изнеможённо осели на землю. Призрак скользнул по ним незаинтересованным взглядом. Здесь были в основном молодые мужчины, каких любила Паучья королева. Для Графини Погонщик рабов приводил красивых девушек, которых та потом переодевала в пышные платья и заставляла танцевать, пока они не падали замертво. — Вы от Королевы? — почтительно спросил Погонщик рабов. — Она в хорошем настроении? — Как раз жаловалась, что давно не было новой партии. — Людей всё тяжелее поймать и обмануть, Мастер костей. — Погонщик рабов устало вздохнул. Он любил поболтать. Иногда Призрак думал вырвать ему язык. — Господам же не подойдёт любой бродяга, смотрите, первоклассный товар. Призрак кивнул и поправил мешок за плечом. Погонщик рабов проследил взглядом это движение и понятливо засуетился. — Не буду задерживать вас, Господин хранитель кладбища. Эй! — Он махнул кнутом, тот просвистел, разрезав воздух, ударился о потрескавшуюся каменистую землю. Взмыло в воздухе облако пыли. — Встаём! Зазвенели цепи, люди медленно и неуклюже принялись подниматься. Погонщик рабов нетерпеливо засучил хвостом, который, длинный и гибкий, усыпанный шипами, был страшнее любого кнута. Призрак не собирался ждать, когда этот хвост обрушится на какого-нибудь замешкавшегося человека и раздробит тому позвоночник. Он почти отвернулся, чтобы продолжить путь, когда один из рабов поднял голову и посмотрел прямо на него. Призрак замер, пойманный чужими глазами. Глаза были синие. Как поле льна, как россыпь бисера на деревянном полу, как кусок неба за белой занавеской. — Песню запе-е-вай! — хрипло и смешливо воскликнул раб, его обветренные губы сложились в уставшую, но дерзкую ухмылку. Он не был напуган. Измождён, да, но не напуган. Это было крайне глупо. Призрак не любил глупцов. Но глаза. Глаза его были синие. Как васильки в волосах, как вышивка на мамкиной юбке, как искра в тлеющих углях. Погонщик рабов рассмеялся громко и утробно: — Ну дурной же! — Я его заберу, — уронил Призрак. Синиесиниесиние расширились, ухмылка стекла с чужого лица, уступив место неясному выражению, — да, бойся, ты должен бояться. Призрак перевёл взгляд на Погонщика рабов. Тот вздохнул: — Не повезло, мужик, — он снял с пояса связку ключей. — С таким лицом мог бы неплохо пожить под брюхом Королевы. Призрак был с ним согласен. Паучья королева красивых мужчин баловала и лелеяла, и такой вот, дерзкий и смешливый, мог продержаться недели перед тем, как угодить в кокон. Не повезло. Призрак больше не смотрел на человека. Молча взял протянутый ему конец цепи, попрощался кивком с Погонщиком рабов и двинулся к дому под свист кнута. Кто-то за спиной истошно завопил. Призрак слышал, как рвутся ткани, как ломаются кости, как звучат следующие за ним шаги. Он не знал, зачем забрал себе человека и что будет с ним делать. Слова сорвались с языка быстрее, чем он успел их обдумать. Но если бы Погонщик рабов заартачился, если бы справедливо отказался отдать ему то, что вообще-то принадлежало другой, Призрак забрал бы его всё равно. Оставил бы за собой вывернутые наизнанку тела и лужи грязной коричневой крови, — кровь высохла бы под палящим белым солнцем на этой жадной сухой земле за минуты. А человек бы так же шёл следом за ним. Призрак понял, что у него мелко дрожат руки от странного неуместного напряжения. Это осознание опалило изнутри. Разозлившись, он сильнее сжал цепь и дёрнул на себя. Человек за спиной споткнулся, но устоял, бросил судорожным вздохом: — Понежнее, папочка, я обещаю быть хорошим мальчиком. Глупец. Призраку хотелось обернуться, обхватить рукой чужую шею, сжать, заставить смотреть на себя. Убедиться, что не показалось, что не придумал, что не поехал, наконец-то, крышей. Что и правда, синие. На мгновение ему показалось, что он помнит. Кусок синего неба за белой занавеской. Призрак поднял голову. Небо, как и всегда, было грязно-серым. — Эй, — позвал человек у него за спиной. — Что ты со мной сделаешь? Я вырву твои глаза. Я сожру их. Я сожму их в кулаке. Растопчу. Я… Льняное поле было или никогда не было? Кладбище встретило их молчаливыми могилами и лёгкой прохладой, но Призрак всё равно не почувствовал себя лучше. Смятение, которое вызвали у него чужие глаза, всё не успокаивалось. Оно что-то требовало, какого-то действия, — то ли сберечь, то ли растоптать. Призрак открыл дверь в дом пинком, дёрнул за цепь, втаскивая человека внутрь. Он жил не в утраченном роскошестве, как многие другие обитатели Междувья, занимающие чьи-то разрушенные дворцы или брошенные храмы. Он построил себе дом сам, когда в нём ещё тлели какие-то остатки человеческого, когда ему ещё не было всё равно, куда возвращаться, где жить свою не-жизнь, где никогда не дождаться смерти. Призрак бросил цепь у окна комнаты, в которой он бы мог принимать гостей, если бы у него когда-нибудь были гости. — Садись. Человек послушно опустился на пол, опёрся затылком о стену. Призрак подтащил к центру стул и сел напротив. Глаза у человека и правда были синие. Во всём остальном он был обычный, блеклый, как выцветшая старая фотография, на которую синего добавили акварельным карандашом. Он был высок и хорошо сложен. Погонщик рабов сказал, что он красив, и Призрак мог бы с ним согласиться, если бы хоть что-то понимал в красоте. Если бы умел, он бы оценил сильное тело, увитое мышцами, и правильные черты лица, и эту ухмылку. — Почему ты улыбаешься? — недовольно спросил он, чувствуя, как этот изгиб губ насаживает его, как на крюк. — Надеюсь, что понравлюсь тебе и ты меня не сожрёшь. — Не боишься, что если понравишься мне, то я сделаю с тобой что похуже? — Ну… — при всей своей браваде, этой наглой ухмылке, этой показательной расслабленности, человек явно нервничал. Может быть, он и не был совсем уж глупцом. — Если ты снимешь маску, я скажу наверняка. Призрак невольно поднял руку, тронул кончиками пальцев кость, закрывающую лицо. Он забыл. Так привык к ней, сросся, что не замечал её, даже когда ел, лишь чуть сдвигал привычным заученным движением. Он не помнил, как выглядел, когда был человеком, и не знал, как выглядит теперь. В его доме не было зеркал. Рука, которой он касался маски, была рукой человека, но вот другая, левая, увитая чёрными венами и прожилками, была сильнее и крупнее, и длинные пальцы заканчивались крепкими острыми когтями. Этой рукой он пробивал грудную клетку врага, чтобы вырвать ещё живое трепещущее сердце. — Нет, — сказал он, отнимая ладонь от лица. — Нет? — Ты мне не нравишься. Только твои глаза. Почему они такие синие? Это связано с тобой? Они останутся такими, если я вырежу их и уберу в банку с формалином? Мне достаточно будет этой банки, мне не нужен здесь человек. Банка стояла на полке и была полна сокровищ — синие прозрачные камни играли на солнце осколками граней. Он двигал стул, тяжёлый и громкий, забирался на высокую спинку, и тянулся, тянулся, опасно отлипая от стены, стул качался, но пальцы хватали лишь пыльные дорожки солнца в воздухе. Иногда чужие руки, тёплые и пахнущие травой, снимали банку с полки и рассыпали камни по лоскутному покрывалу, и он смотрел на них, заворожённый. Кто-то смеялся, говорил, что это лишь крашеное стекло, — он не видел разницы между осколками стекла и драгоценными камнями, в блестящих гранях он видел перевёрнутое небо, ласковое море и волнующееся душистое поле льна. Он резко поднялся и в несколько быстрых шагов подошёл к человеку. Опустился перед ним на колени. — Эй, что ты… — заволновался тот. Призрак перехватил рукой чужую шею, почувствовал, как дрогнул кадык под ладонью. Глаза напротив расширились. Он видел в чёрном зрачке своё отражение — белую костяную маску мертвеца. Льняное поле было или никогда не было? Он вспорол кончиком когтя чужую кожу. Выступившая кровь была чёрной, и Призрак даже не успел понять, рад он или разочарован, что она не красная, когда носа коснулся запах. Кровь пахла сладко, дурманяще, зо-ву-ще. Будто выворачивала наизнанку, выламывала из собственных костей, тащила за собой. Человек смотрел на него маской мертвеца из дрожащих влагой зрачков и едва дышал. Сожрать, высушить до дна, оставить глаза как трофей, собрать из костей новую маску. Так будет правильно. Призрак разжал пальцы. Чужое горячее горло тяжело ходило, на желтоватой коже темнел серый отпечаток его касания. Человек нервно усмехнулся: — Бля, большой парень, я не против фетишей, но только после свидания. Голос его дрожал. Призрак сломал кандалы на чужих запястьях, вздёрнул мужчину на ноги. Для человека тот был крепок, но Призрак давно не был человеком сам, он был выше, и крупнее, и мог бы сожрать его в один присест. Так он и сделает. Он развернулся и вышел из дома. Зацепился взглядом за брошенный у крыльца холщовый мешок. Нужно успокоиться. Просто успокоиться. Поработать. Он почувствовал движение за спиной — человек остановился позади, напряжённый, но всё ещё не испуганный. Это было неправильно. Человек должен был бояться. Страх должен был пропитать его всего, его кровь была должна петь об этом — о страхе смерти. А не о… Призрак коротко призывно свистнул. На мгновение, показалось, стало тише, чем было, а потом раздался звук ветра, колыхнулись макушки деревьев, из-за которых взмыл в воздух огромный костяной дракон. — Вау, — восхищённо выдохнул человек. Да что с ним не так? Дракон опустился перед домом, уставился перед собой пустыми глазницами. — Попытаешься сбежать, и она разорвёт тебя, — предупредил Призрак и спустился с крыльца. — Понял, — взволнованно сказал человек. — Потрогать можно? Как её зовут? — У неё нет имени. — Почему? Призрак поднял мешок, взвалил его себе на спину и пояснил очевидное: — Она не живая. — Какая глупость. Можно я дам ей имя? Призрак снова почувствовал, как устал. — Делай, что хочешь, — бросил он и двинулся прочь от дома. Рытьё могил всегда приводило его в равновесие. Это была понятная физическая работа, в которой не было чего-то, что могло не получиться. Чего-то, что могло заставить его беспокоиться. Призрак знал, сколько ему нужно могил, даже не заглядывая в мешок. Давно научился определять это по весу, по тому, как кости перекатывались по спине, как глухо стукались друг о друга. По тому, сколько бесшумных шагов он ощущал за спиной. Земля под лопатой была тяжёлая и послушная. Призрак двигался размеренно, давно не зная, что такое усталость. Солнце уже начало катиться к горизонту, когда человеку, видимо, надоел костяной дракон. — Я назвал её Луна, — сказал он, выходя из-за деревьев. — Она хорошая девочка. Думаю, мы подружимся. — Она всего лишь кости, — холодно ответил Призрак, выбираясь из могилы. — Ты не можешь говорить так о ней только потому, что она умерла, — возмутился человек. Глупец. — Она никогда не была живой. — Призрак подошёл к мешку, развязал узел и высыпал на землю всё содержимое. — Я выкопал кости из могил и собрал из них дракона. Она всего лишь воплощение моей воли. — О. Значит, она такая хорошая девочка по твоей воле. Призрак вздохнул. Человек мешал, он был слишком шумным, слишком живым для этого места. Неприкаянные души любопытно толпились среди могил. Они не решались подойти, но этот фоновый шум, это любопытство отвлекали его. — Раз пришёл, сиди тихо, — велел Призрак. Человек кивнул и сел прямо на траву. Смутно вспомнилось, что люди были… слабые, что могли заболеть и зачахнуть. Он прогнал эти мысли. Он не собирался оставлять человека себе. Сегодня он разберётся с костями, завтра раздобудет формалин и покончит со всем этим. Призрак положил по черепу в изголовье каждой могилы и принялся распределять кости. Слуги Паучьей королевы обгладывали с них остатки плоти и сваливали в одну кучу. Никому не было дела до того, как они будут похоронены. — Как ты понимаешь, кому какая принадлежит? — спросил человек, вновь нарушая тишину. — Принадлежали, — холодно поправил его Призрак. — Просто знаю. — Ты вроде как… Говорящий с костями? Проклятые и забытые боги, за что ему это всё? — Меня ты тоже похоронишь? Ярко вспомнилось — будто у него была возможность забыть — как пахла чужая живая кровь. Она уже запеклась, осталась маленьким грязным пятном на нежной коже, но всё ещё звучала для него. Призрак давно ничего не чувствовал, но если бы чувствовал сейчас — это было бы похоже на животное утробное рычание, рождённое в горле. На жажду, на жадность, на потребность сожрать без остатка. — Если от тебя останется, что хоронить. Человек просидел с ним до глубокой ночи. Наконец-то замолчал, не трогал больше своими словами и взглядами, можно было бы представить, что его и вовсе здесь нет. Хотелось бы представить, но чужая кровь звучала, и Призрак вспоминал, как окрашивал красным весь потускневший мир, как пытался потушить клокочущую в душе ярость — единственное, что оставило ему проклятье. Помнить было… Кровь, злость и голод. … невыносимо. Вот бы сделать это сейчас. Выпотрошить человека, выхлебать поющую ему кровь, выжрать нутро, обглодать кости, раздавить эти сводящие с ума глаза. И чтобы снова утихло, чтобы снова не осталось ничего, только он сам среди вечно молчаливых могил. Как надгробие самому себе. Когда дело было сделано, человек уже спал, свернувшись калачиком на холодной земле, обнимал себя руками, подтягивал колени к груди и дрожал от холода. Он был ещё молод, мог жить и жить, любить кого-то или ненавидеть. Вместо этого он не доживёт и до следующей ночи. Призрак наклонился и поднял человека на руки. Тот, наверняка вымотанный долгой тяжёлой дорогой, не проснулся, не открыл глаз, снова показалось, что не было этой глубокой синевы, которая выдрала Призрака из привычной въевшейся под кожу сепии. И всё же. Льняное поле было или не было? Удивительно легко и удобно уместившийся в руках человек прильнул к груди. На ощупь его кожа была холодная и покрыта мурашками, его крупно колотило, так, что дрожь отдавалась у Призрака под рёбрами. Человек не проснулся и тогда, когда Призрак принёс его в дом и переложил на кровать. Он давно ей не пользовался, как никогда не пользовался сделанной по старой человеческой привычке кухней. Он не нуждался во сне, но иногда зарывался в свежую могилу на недели, или месяцы, или минуты — время в Междувье ощущалось застывшей стылой массой, а день и ночь сменяли друг друга по прихоти кого-то из забытых разложившихся божеств. Призрак вышел из дома и сел на крыльцо. Рядом, скрепя костями, улеглась… Луна, свернулась, как большая мёртвая собака. Он собрал её одной из первых и испытывал к ней какие-то полуживые ностальгические чувства, какие не испытывал ко всем остальным, кого собрал и поднял после. — Ты ему понравилась, — произнёс он глупо и бессмысленно. Он слышал, как там, за стеной, человек продолжал мёрзнуть, хотя ночи в Междувье не были такими уж холодными. — Может, мне просто сожрать его сейчас, чтобы он не мучился? Сам же заснул на голой земле. Он насчитал двенадцать могил, тонущих в темноте, когда встал и вернулся в дом. У него не было тёплой одежды или одеял, чтобы спрятать человека от холода. Только поэтому Призрак забрался на кровать и притянул его к себе, утягивая в объятия. Его собственная проклятая кровь пылала, выжигая внутренности до углей. Человек доверчиво — глупоглупоглупо — прижался, ткнулся лицом в грудь и издал тихий довольный звук, отозвавшийся внутри неровной дрожью. Призрак закрыл глаза всего на мгновение, чувствуя, как расслабляется, согревается чужое тело в его руках. Ему снилось опрокинутое в лужу на асфальте синее небо.

***

Яркий синий василёк, вышитый на протёртой голубой джинсе. Он трогает пальцами нежную нить, его руки в земле, и рисунок пачкается. На мгновение он пугается, трёт сильнее, размазывая грязь дальше по рисунку — яркие нити мулине сминаются под касаниями. Кто-то смеётся, берёт его за руку и тащит за собой. И он поднимает голову, вокруг синее небо и синее поле, он бежит, бежит, трава пружинит под ногами, в его ладони чужая горячая ладонь, в его ушах — чужой заливистый смех. Человек смеялся. Носился между могилами с радостным костяным щенком, бросал ему ветку, и щенок кидался в кусты и возвращался довольный, и подавал лапу и голос, и ложился-садился-притворялся мёртвым. Это было неправильным, что кладбище теперь было таким живым. Сделать щенка было непросто. Призрак всегда собирал из костей драконов и чудовищ, спокойных и равнодушных, как он сам, созданных убивать, а не развлекать живого горячего человека, который всегда находил повод пошутить, и посмеяться, и рассказать очередную глупую историю о мире, о котором Призрак ничего не помнил. Маленькое верное счастливое создание не могло получиться в его руках. Но получилось. И теперь шумело и заставляло человека улыбаться чаще. Призраку не было до этого никакого дела. Он просто хотел, чтобы человек отстал от него и от Луны, которая теперь старалась не приближаться к дому, а патрулировала границы кладбища. Даже притащила однажды руку Сшивателя, сунувшегося на его территорию за неприкаянными душами. Потом лежала довольная, грызла руку прямо у крыльца, смотрела, как человек учит щенка делать кувырок. Может быть, человек ей нравился больше, чем она пыталась показать. Паучья королева считала, что это утверждение относится к Призраку. Он всего лишь спросил её, что нужно, чтобы человек не умер, и теперь она придумала себе, что он что-то к нему чувствует. Призрак всего лишь принёс в дом тёплые одеяла, расшитые синими птицами, новую одежду, посуду, еду, всё, что нужно было для жизни. Не было в этом ничего такого. Про щенка он ей не рассказал. Впрочем, она узнала сама, потому что человек не считал, что должен сидеть как кладбище, как привязанный, и уже перезнакомился со всеми соседями. От кого-то едва унёс ноги, и Призраку пришлось демонстративно вырвать и сожрать несколько сердец в назидании остальным. Жизнь с человеком была ужасной. Человек болтал и смеялся, возился с щенком, донимал Луну, смотрел, как Призрак роет могилы. Ему всё было интересно: безликие слуги Паучьей королевы и её коконы с мёртвыми людьми, созданные Призраком костяные чудовища и чудовища живые, обитающие по всему Междувью, разрушенные дворцы и брошенные храмы с мёртвыми богами. Он мог уйти на весь день и вернуться грязным и потрёпанным с сияющими от восторга глазами. А ещё ему был интересен сам Призрак. Он хотел знать, как его зовут, и был ли он человеком, и что там, под маской. Он приходил по ночам и говорил, что ему холодно спать одному, и Призрак отвечал, что этого не может быть. Но человек молчал и смотрел, и Призрак послушно шёл за ним, а потом трогал отросшие волосы, и гладкую кожу, и мелкие тёмные синяки. Человек засыпал, уткнувшись лицом ему в грудь, и пах травой и могилами. И зовущей-зовущей-зовущей кровью. Иногда Призрак засыпал тоже. Иногда часами смотрел на банку с формалином, ждущую на полке, когда же ему это всё надоест. — Призрак! Он поднял голову и захлебнулся, как сырой водой, глубокой синью. Человек сел на колено, свёл руки в кольцо, и щенок прыгнул через него и тут же обратно. Человек потрепал его по холке, бурно нахваливая, щенок заливался и радостно вилял костяным хвостом. Вокруг двора любопытно толпились души, которых человек не чувствовал. — Ну же, Призрак, ты должен нас похвалить! Призрак больше не обманывался этой лёгкой улыбкой. Она была искренней, да, но он видел за ней какой-то надлом. Люди не просто так попадают в проклятые земли на съедение древним чудовищам. — Призрак! — упрямо потребовал человек, когда он промолчал. — Вы молодцы, — послушно прошелестел Призрак, потому что так было проще, а не потому что в такие моменты чужая улыбка на мгновение становилась ломкой и трогательной. Призрак растянул бы это мгновение на вечность. Человек шутовски поклонился. В прорези рубашки, которую он никогда не застёгивал до конца, качнулся яркий лазурит на простеньком шнурке. Призрак проследил взглядом это движение, то, как камень лёг на кожу, когда человек выпрямился и замер, нагло разглядывая в ответ. — Я вижу, что ты хочешь, чтобы я ушёл, — наконец сказал человек, прерывая тишину. — Мы сейчас уйдём. — Не дай никому себя съесть. — Вот ты разозлишься! — Человек рассмеялся, но Призраку почудилось что-то странное в этом смехе. Злая глухая тоска. Его затошнило. Иногда человек делал это: улыбался или смотрел так, будто Призрак делает ему больно. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Человек нырнул в дом. Призрак прикрыл глаза, слушая, как он собирается, как шелестят ткани, что-то падает и катится по полу. Синий бисер, рассыпанный по деревянным полам. Они быстро-быстро убирали их в четыре руки, но крошечные синие бусины забились между половицами, и их никак не получалось достать. Он рос, становился выше и старше, смотрел на эти бусины и вспоминал, как собирая, касался пальцами чужих горячих ладоней. Человек вышел из дома в расшитой синими цветами рубашке с этим раздражающим вырезом на груди, взмахнул корзиной с фруктами. Фрукты раздражали тоже. Человек забрался в сад к Графине, хотя Призрак говорил этого не делать. Графиня была опасна, а человек подружился с ней, с безжалостной сукой, и теперь таскался к ней, потому что она ему нравилась. Графиня сказала: «Ты погубишь его», таким осуждающим тоном, словно не в этом и был весь смысл. Призрак собирался погубить его. — Я прикармливаю болотное чудовище на западе, — пояснил человек и двинулся прочь. — Скажи, что будешь скучать. — Нет. — Призрак поднялся с крыльца и повернулся к дому. — Уходи уже. Человек не ответил, но за спиной раздался хруст, и воздух наполнился сладко-свежим ароматом. Призрак обернулся. Человек стоял посреди двора, задумчиво смотрел ему в спину и грыз яблоко.  Красное. Яблоко в его руках было ярко-красное с сочной белой мякотью на месте укуса. Кожура блестела круглым боком на солнце. Призрак смотрел на неё, человек улыбнулся: — Хочешь? В этом и был весь смысл. Уничтожить его. — Подойди. — Голос внезапно подвёл, упал до хрипящей глухости, горло сжалось. Красное-красное-красное. Кровь и ярость. Наверное, человек поймал что-то в его взгляде, улыбка неестественно застыла на его красивом лице, захотелось стереть её, слизать её. Человек сделал к нему несколько осторожных шагов. Призрак чувствовал, что сейчас сорвётся, что стоит лишь моргнуть, и он окажется рядом с человеком в секунду и разорвёт его. Поэтому он смотрел и не моргал, и человек шёл к нему, хотя верным было бы бежать без оглядки. Верно и бесполезно. — Так хочешь? — сипло спросил человек, протягивая ему фрукт. Призрак медленно поднял руку и снял маску. Наклонился, вгрызся в яблоко обнажёнными клыками, почувствовал на языке сочную сладость. Человек гулко сглотнул. Призрак подцепил его помутневший взгляд, хмыкнул, чувствуя чужое сбившееся дыхание. Он поднял руку, обхватил ладонью дрожащую шею, вспорол кожу, как тогда, в самый первый день, когда нужно было сожрать этого человека и не растягивать эту историю. Кровь была красная. Яблоко упало с глухим звуком, когда Призрак сделал ещё шаг и втолкнул свой язык в приоткрытый от удивления рот. Человек был вкусный. Ни один фрукт, ни одно убийство не было таким сладким, как этот скулящий стон. Призрак вылизал ребристое нёбо, толкнулся языком до самого горла, человек поперхнулся от неожиданности и повис в его хватке. — Ты, блядь… — прохрипел он, стоило Призраку отстраниться. — Это да? — Конечно, блядь, да… Его дрожащий зрачок почти вытопил всю синеву радужки. Призрак тащил его в дом, избавляя на ходу от одежды. Человек по-дурацки смеялся, и сучил ногами, и не боялся. Никогда не боялся. Когда Призрак уронил его на кровать, человек потянул его за рукав. — Ты тоже! — возмутился он. — Я тоже хочу трогать. — Какой ты наглый. — Вдруг ты сожрёшь меня сегодня и возможности больше будет. Это никогда не было шуткой. Они оба знали, чего Призрак хочет от него. Поглотить эту синеву, эту кровь и плоть, эти ухмылки и взгляды. Впиться зубами, вырвать кусок плоти, выебать и сожрать. Да. Призрак развёл его ноги, раскрыл для себя, наклонился и широко провёл языком от лобка вверх, по животу, по шее, лизнул ухо. Человек всхлипнул. Он пах собой: по́том, и травой, и желанием. Если впиться клыками вот здесь, в шею под ухом, человек будет скулить от боли, и кровь будет течь, и будет ярко и а́ло. Как надо. Призрак навис над ним. Человек улыбнулся дрогнувшими губами, будто точно знал, о чём он думает, чего хочет, может, и правда знал. Смотрел на него доверчивыми глазами. Синие, как поле льна, смятое в постель. Трава царапала голые плечи, колола спину, вокруг колыхалась живая стена. И в этой синеве никого, кроме них двоих, только горячая тяжесть на бёдрах, только переплетённые пальцы. А над головой — бескрайнее синее небо, опрокинутое над ними, как разукрашенная лазурью чашка.  — Льняное поле, — прошептал Призрак. — Я не помню, было ли оно. Человек нахмурился, приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, и Призрак поцеловал его снова. Оцарапал клыками податливые обветренные губы, лёгкая нотка крови примешалась к слюне взрывом вкуса. Это было ошеломительно целовать его. Чувствовать, как его целуют в ответ. Как трогают спину, как цепляются пальцами за руки, как дрожат и притираются бёдрами. Призрак целовал бы его вечность, чтобы не мог вымолвить и слова, чтобы был его… Может, так даже лучше. …живым и голым в его постели. — Разденься, — требовательно впечатал человек в его губы. Призрак вывернулся из одежды за секунды, и его обожгло прикосновением кожа к коже. Он отстранился, навис сверху, разглядывая. Человек не смущался, подставлял под изучающий взгляд сильное покрытое шрамами тело, жадно смотрел в ответ. — Я бы мог перегрызть тебе горло, — серьёзно сообщил Призрак. Шея манила, притягивала к себе взгляд, хотелось сжать её пальцами, вонзить клыки и зубы, чтобы дрожало в его хватке чужое нежное горло. — Может, сначала засунешь в меня свой член? — спросил человек в ответ и облизал губы. Призрак почувствовал, как сжимается внутри тугая пружина. Он наклонился и проделал языком путь вниз, вылизал поджарый живот, подвздошную кость, тяжёлые яйца. Человек вжал пальцы в его плечи, царапая ногтями, когда Призрак запрокинул его бедра и выгладил языком тугую сжатую дырку. — Господи блядь боже, — выдохнул человек шумно, когда в него толкнулся длинный упругий язык, раздвигая неподатливые мышцы. Внутри было туго и мягко, перед глазами пятнами расходились алые вспышки, человек дрожал, царапался, Призрак сжимал пальцами напряжённые ноги, и толкался языком, и ловил чужие стоны, и хотелось до боли — этого человека себе. Всего было слишком много: этого желания, этой жажды, этой… и откуда она взялась нежности. Когда человек задрожал, захныкал, Призрак перевернул его на живот, накрыл собой, огромный и тяжёлый. Человек призывно вскинул задницу, прижался к мокрому крепко-стоящему члену, притёрся, очевидно выпрашивая. Сейчас он казался крошечным, таким как надо, чтобы натянуть его на себя, как куклу, и оставить так. — Это да? — переспросил его Призрак, прижимаясь губами к уху. Человек чуть не зарыдал: — Конечно, блядь, да. Ты не знаешь, на что соглашаешься. Он вошёл одним движением и сразу же начал двигаться, не давая к себе привыкнуть. Он должен был забрать, овладеть, самое нежное, что Призрак мог сейчас, это не разорвать его на куски. — Я буду трахать тебя, пока ты не потеряешь сознание, — впечатал он в мокрый затылок. Широко лизнул шею, представляя, как держит её зубами, словно животное во время спаривания. — А когда ты придёшь в себя, я все ещё буду в тебе. Я столько раз в тебя кончу, что ты будешь пахнуть моей спермой. — Уб…людок. Двигаться в нём, отзывчивом и строптивом одновременно, было упоительно. И когда он подмахивал бёдрами, и когда сжимался на его члене в оргазме, и когда лежал, распластанный под ним, без сил. Весь мир, всё нутро Призрака сузилось до этого человека, до простого животного желания пометить, повязать, забрать себе. Он кончил глубоко внутрь, прижимаясь губами к взмокшему виску и замер так на бесконечные долгие мгновения. Жадность внутри утихала, словно прирученный сытый зверь. В окно пробивались лучи солнца. Кусок синего неба за белой занавеской. Окно приоткрыто, и тонкая ткань чуть шевелится, солнечный луч слепит прямо в глаза, под боком беспокойно ворочаются, прячут лицо у него на груди. Он чувствует сонное разнеженное счастье, слепо целует колючую макушку, гладит разлёт лопаток, жмурится, пытаясь доспать сладкий сон. Призрак скатился на бок, повернул к себе человека. Тот устало моргнул, улыбнулся, погладил по щеке кончиками пальцев. — Джонни, — хрипло позвал Призрак. Просто потому что до отчаянной дрожи хотел назвать его по имени. ДжонниДжонниДжоннимойДжонни. Как ты нашёл меня. Уставшая улыбка стала ярче. — Оно было, Сай. Поле льна. Оно было синее, как твои глаза.