время имеет свойство меняться

Сезон 2023 года закончился. Абу-Даби было кошмаром. Шарль помнил это чувство, когда погасли огни, когда он снял шлем и просто сидел в кокпите, смотря перед собой пустым взглядом. Машина снова подвела, стратегия снова подвела, команда… Он больше не мог врать себе, что все наладится. Что феррари были той мечтой, ради которого Шарль захочет себя убить. Он ни с кем не говорил, пока вяло ковыряться в еде на общем ужине. Почти не смотрел Фреду в глаза. Ему надоело. Он устал и единственное чего он хотел — это спать. Ему не хотелось говорить о проигрыше. Ему не хотелось говорит о сезоне или даже о том, что ждёт его дальше. Той ночью он заперся в отеле. «Следующий точно будет наш» Ага, конечно. Разговор с Николя о каком-то соглашении состоялся сразу же после гонки. Он пытался выяснить что-то у Шарля, но тот сказал, что пока слишком устал. Он лишь сказал, что может быть через пару дней. Шарль тогда был спокоен, даже отстранен. Телефон зазвонил. Неожиданный звонок застал его врасплох. Николя завел разговор про соглашения для Маранелло. Новые условия, дополнительные бонусы к зарплате и некоторые поправки в договоре. И возможность его расторжения… Шарль застыл статуей. — Хватит, – голос не дрожал. Он просто констатировал факт. Николя, его менеджер, его старый друг, слушал внимательно, не задавая лишних вопросов, не перебивая, — Я не могу и дальше притворяться, что готов на все ради Феррари. — Хорошо… – Николя говорил осторожно, — Тогда смотрим на Мерседес? Место Хэмилтона освобождается. Шарль тогда лишь выдохнул. Собравшись с силами он побрел на прогулку, слишком ранним утром для адекватного человека, но ему нужно было подышать. И только сидя на бетоне, опустив ноги в воду, он чувствовал, что мысли обретают форму. Голова перестает болеть, а сердце прощает ему предательство мечты. Он пытался в серую толстовку, в надежде согреться и пинал кончиками пальцев воду, вызывая дружки и круги на воде. Он мог сидеть так долго, пока его не отвлекло сообщения Макса. «Эй, ты как? Я иду играть в падел, не хочешь со мной?» Шарль молча смотрел на слова и никак не мог найти в себе силы. Ответив что-то нейтральное про усталость и обед с мамой. Шарль откинул телефон рядом, опустив голову и смотря в неровную рябь воды. Дальше были долгие недели переговоров, слухов, скрытых улыбок Тото Вольфа, который смотрел на Шарля как на трофей. Он постоянно ему писал несколько лет, когда Льюис только-только заговорил о смене команды и что не вечен. Приход Шарля в Мерседес был предрешен ещё очень давно. А потом была презентация, фото в черной форме, где Шарль улыбался, думая: «Теперь я буду счастлив». Он ошибся. Ох, как же сильно он ошибся. Сейчас, сидя в своей квартире в Монако после очередной гонки сезона 2024, Шарль чувствовал только пустоту. Уже подросший Лео дремал у него на ноге, позволяя гладить себя по ушам и хохолку на голове. Машина была быстрее, чем Феррари, это правда. Серебряная стрела летела, как ракета по сравнению с тем красным грузовиком, на котором он ездил раньше. Но внутри было холодно. Джордж Расселл был терпимым напарником – вежливым, профессиональным, но чужим. Они никогда особо хорошо и не общались, хотя были близки по возрасту. Они вместе начинали в младших сериях, неплохо общались, а потом случилась формула-1. Но тот всегда был ближе к Алексу и Ландо, чем когда-либо нему или Максу. Шарль всегда был неразрывным с Максом, а Джордж был в трио новичков 2019 года. Они обменивались данными, кивали друг другу на брифингах, и все. Не было общих шуток или близости. Они были напарниками по неволе, и после веселого и нежного к нему Карлоса, для Шарля отстраненность Джорджа была обидной. Но хуже всего был Боно. Питер Боннингтон работал с Льюисом больше десяти лет. Они были единым целым. И когда Льюис ушел в Феррари, а Шарль занял его место, Боно остался. Он не ненавидел Шарля. Он был слишком профессионален для этого. Но его ледяная вежливость была хуже открытой ненависти. Он обращался с Шарлем как со временным сотрудником, которого нужно терпеть. Никакой теплоты, никакой поддержки по рации, кроме сухих цифр. «Скорость на выходе хорошая, Шарль». Без «мы», без веры. Когда Шарль ошибался, Боно молчал, и это молчание давило сильнее, чем любой разнос. Он смотрел так, словно Шарль лично выгнал Льюиса и не дал ему закончить самому и самому уйти. Команда же… В Мерседес все были как один организм. И Шарль был чужеродным трансплантатом. Они не принимали его. Они смотрели сквозь него. Он выходил на подиумы, давил из себя улыбки для камер, раздавал автографы, а по ночам лежал в постели и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он задыхался. Он променял хаотичную, но страстную семью на стерильную, идеально отлаженную машину, где не было места чувствам. Тото не терпел слабости, ярко чувствуя где надавить, чтобы Шарль старался сильнее. И вот наступил вечер. Шарль сидел на диване, смотрел на потолок и думал о том, что у него нет сил просыпаться завтра. Не в смысле смерти, нет. В смысле – жить эту жизнь дальше. Он сделал выбор, который считал единственно верным, и он привел его в золотую клетку. Он закрыл глаза и провалился в тяжелый сон без сновидений. Телефон зазвонил опять. Шарль дернулся, сердце заколотилось где-то в горле. Он схватил телефон с тумбочки, не глядя, принял вызов. — Алло? – голос был хриплым. — Шарль, я пришлю тебе новые соглашения? Через час нужно будет отправить в Маранелло, – это был Николя. Голос бодрый, деловой. — Что? Какие соглашения? – Шарль протер глаза, пытаясь сориентироваться. Свет за окном был слишком ярким. Он посмотрел на календарь на экране телефона. Декабрь. Первое число. 2023. Он не понял. Это какой-то розыгрыш? Он вскочил с кровати, огляделся. В комнате царил тот самый бардак, который он оставил по прилете после финальной гонки. Форма Феррари висела на стуле. Красная форма. Его начало трясти. Не мелкой дрожью, а крупной, как в лихорадке. Он снова здесь. Он снова в том самом дне, когда все должно было начаться заново. Но он не хотел начинать заново. Он уже прошел через этот ад. Он помнил холодные глаза Боно, помнил, как одиноко пил кофе в моторхоуме мерседес, наблюдая, как все вокруг разговаривают на своем, закрытом для него языке. — Шарль? Ты здесь? – голос Николя в трубке звучал встревоженно. — Да, я… да, – выдавил он. — Давай чуть позже. Я перезвоню. Он сбросил вызов и отшвырнул телефон на кровать. А потом как будто предохранитель сорвало. Шарль сполз на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Слезы хлынули неожиданно, горячие и соленые. Но это был не просто плач. Это была ярость. Всепоглощающая, дикая злоба на весь мир. На Феррари, которые довели его до этого. На Мерседес, который оказался ловушкой. На самого себя, который поверил, что смена цвета комбинезона может вылечить то, что болело внутри. Он зарычал, ударив кулаком по полу. Боль в костяшках отрезвила на секунду, но потом новая волна отчаяния накрыла с головой. Ему нужно снова это делать. Нужно снова встать перед камерами, снова быть красивым, вежливым, покладистым Шарлем Леклером, который улыбается и говорит правильные вещи. Нужно снова звонить Николя и просить о смене команды? Тото Вольфу? Нужно снова проходить через это дерьмо, зная, чем все кончится? Он не мог. Он просто не мог. Слезы высохли так же быстро, как и появились, оставив после себя только жгучую, ледяную пустоту и головную боль. Он просидел на полу, обхватив колени руками, больше часа. Солнце за окном поднялось выше, освещая пылинки в воздухе. Время шло. Ему нужно было что-то решать. Шарль поднялся на ватных ногах, дошел до ванной, умылся ледяной водой. В зеркале на него смотрел бледный, опухший парень с красными глазами. Он посмотрел на свою красную толстовку с логотипом феррари, которую носил дома, и его передернуло. Он взял телефон. Пальцы дрожали, когда он искал номер Николя. Гудок. Раз. Два. Три. — Шарль? Что случилось? Ты меня напугал, – голос Николя был обеспокоенным. — Николя, – голос Шарля сел от слез, и он прочистил горло, — Я не хочу быть в Феррари. На том конце повисла пауза. Николя, привыкший к импульсивности Шарля, но всегда умевший сохранять спокойствие, осторожно спросил: — Хорошо… – голос Николя был настороженным, — У тебя есть другие варианты? Мерседес? Астон? Они чаще всего спрашивают меня. — Нет. Никакого Мерседеса. Астон не плохой вариант, но… — Шарль закрыл глаза. Он вспомнил, как смотрел гонки в этом году. В этим ли? Как иногда с завистью видел гаражи Макларена. Там было неспокойно, там было… живо. Там был Зак Браун с его дурацкими шутками, которые порой были неуместны, там был Андреа Стелла, который казался человеком, способным создать атмосферу здоровой конкуренции. Там был Ландо. Да, Ландо был резким, язвительным, но он не был холодным. Но он был настоящим… — Я хочу в Макларен. — В Макларен? – в голосе Николя послышалось удивление, — Шарль, они на подъеме, да, но это не… Это не гарантированный титул. У них нет опыта борьбы за чемпионство как у Мерседес. Ты уверен? — Я уверен, что не выдержу еще одного года в таком темпе, – выпалил Шарль, и сам удивился своей честности. Он не мог объяснить Николя, что уже прожил этот год и вышел из него мертвым внутри, — Мне нужно… не знаю. Мне нужно что-то другое. Не красное, не серебрянное, не зеленое. Я хочу туда, где я смогу… дышать. Николя снова помолчал. Шарль слышал, как он что-то печатает на клавиатуре. — Хорошо. Это сложно. У них есть Оскар и Ландо. И контракт Ландо… нужно смотреть. Если ты действительно этого хочешь, я позвоню Заку. Но, Шарль… – голос Николя стал мягче, — …что с тобой происходит? Ты сейчас не похож на человека, который только что закончил сезон на подиуме. Ты похож на человека, который проиграл войну. Шарль сжал телефон так, что побелели костяшки. Он хотел рассказать все. Про Боно, про холод в глазах механиков Мерседес, про одиночество в гараже, который должен был стать его домом. Но слова застряли в горле. Как объяснить, что ты вернулся из будущего, которое ненавидишь и которого нет? — Просто сделай это, Николя. Пожалуйста. Я больше не могу быть красивым и покладистым для них. Он сбросил звонок. На этот раз не отшвырнул телефон, а положил его на тумбочку аккуратно. Сел на край кровати. Ему нужно было готовиться к другому будущему. Он посмотрел на красную форму, висящую на стуле. Сейчас она еще была его формой. Впереди была долгая зима, слухи, переговоры, показные улыбки. Ему снова нужно было играть роль. Но теперь, когда он знал, куда точно не хочет идти, на душе стало чуть легче. Было страшно. Макларен это риск. Но, вспоминая холодный, осуждающий взгляд Боно, который он носил в себе как занозу из той, другой жизни, Шарль понял, что готов рискнуть чем угодно. Даже если в Макларене его ждал провал, это будет его провал. Не провал в золотой клетке, где он медленно задыхался под тяжестью чужих ожиданий и ледяного молчания. Он лег обратно на кровать, но сон не шел. Он просто лежал, смотрел в потолок и ждал. Ждал звонка от Николя. Ждал, когда начнется его новая, старая, но все же другая жизнь. Он не знал, станет ли счастливым в паддоке с папайей. Но он точно знал, что из этой временной петли он выберет не черный цвет, а тот, в котором, возможно, найдется место даже для него. Он пока собрался и пошел на прогулку. Он снова сидел в одиночестве в углу причала на бетоне болтая ногами в воде. Ему нужно будет снова быть хорошим, снова быть на прицеле взглядов, он снова будет в чужом месте, снова будет чужим. Снова от слез на публике его отвлек Макс. «Эй, ты как? Я иду играть в падел, не хочешь со мной?» Шарль застыл. Ему вообще никого видеть не хотелось. Он написал, что сильно занят и убрал телефон подальше от себя. Ему нужно было подумать. Телефон снова зазвонил. Шарль не спал. Он сидел на том же месте, на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Свет за окном снова был слишком ярким, и это сбивало с толку. Он только что вернулся из Макларена. Или он не возвращался? Он только что прожил ещё один год, который должен был стать спасением, но стал новой клеткой. А прожил ли он вообще тот год? Он не был уверен. Когда всегда Николя, как в прошлый раз, договорился о переходе, Шарль думал, что всё будет по-другому. Он так надеялся. Макларен выглядел как противоположность Мерседес – живой, шумный, с этими дурацкими оранжевыми цветами, с Заком, который хлопал по спине, с Андреа, который говорил тихо и спокойно. Шарль думал, что там он наконец вздохнет. Он ошибся снова. Место Оскара. Это было негласное правило, о котором все молчали, но все знали. Оскар Пиастри был талантом, который считали будущим команды. И Шарль пришёл на его место. Не потому, что Оскар был плох. Просто Зак Браун и Андреа Стелла приняли решение. Бизнес. Формула-1. Шарль не имел к этому никакого отношения, но его ненавидели так, будто он лично вышвырнул Оскара за ворота. Сам Оскар не держал на него зла. Став резервным пилотом, он рассматривал другие варианты на 2025 год. Да, Шарль своим решением сильно испортил ему карьеру, но сам по себе Оскар не мог на него злиться. Все же, последнее решение принимали именно Макларен. Кто будет винить человека, а особенно в таком виде спорта, что он хочет победить любой ценой? Механики в гараже перестали смотреть ему в глаза. А потом пришла ненависть. Не так, как было в Мерседес. Там было холодное безразличие. Здесь была открытая, почти осязаемая ненависть. Кто-то из механиков бросил ключ, когда Шарль впервые зашёл в боксы, и вышел. Он слышал, как они перешептывались за его спиной на диалектах английского, думая, что он не понимает. Он понимал всё. Фанаты Макларена писали в социальных сетях разное. Что он разрушитель команд. Что он пришёл, потому что не смог победить в Феррари. Что он выкинул Оскара. Ландо тоже доставалось – его обвиняли в том, что он молчит, что он не заступился за напарника. Но Ландо просто пытался выжить в этом аду. Ландо был добрым. Это Шарль знал изначально. Они слишком много были рядом подростками, пусть тот и был младше. В первый же день Ландо подошёл к нему в моторхоуме, протянул руку, чтобы обнять. И Шарль тогда чуть не расплакался от этого простого человеческого жеста. Но Ландо тоже был отстраненным. Не потому, что хотел им быть, а потому что вся команда смотрела на него как на предателя, который принял нового вместо старого друга. Ландо не мог быть рядом с Шарлем открыто – это выглядело бы как одобрение ухода Оскара. И он держал дистанцию. Вежливую, дружелюбную, но ледяную в своей правильности. Он тоже скучал по Оскару, ему тоже было тяжело постоянно менять напарников. Машина была быстрая. Шарль помнил это по прошлой жизни, по тому году. Но здесь была другая динамика. Команда боролась за чемпионат. Макс был впереди, и Макларен бросал все ресурсы на Ландо. Это было логично. Ландо был в команде дольше, Ландо был ближе к титулу, Ландо был… своим. Шарль был вторым номером. И он это понимал. Но понимать и чувствовать – это разные вещи. Он приезжал четвёртым, пятым, иногда третьим, когда везло. Ландо боролся за победы. Шарль смотрел на его подиумы из своего гаража, где механики едва кивали ему на выходе из машины. Он завёл Лео. Как и в прошлой жизни? Собака была единственной, кто радовался ему, когда он возвращался домой. Он разговаривал с Лео, потому что больше не с кем было. И все события повторялись. Те же гонки, те же города, те же отели. Только цвета другие. Но чувство было то же самое – он медленно умирал в одиночестве. Молчание команды резало холодом. Открытая ненависть фанатов жгла. А Ландо, который мог бы стать другом, оставался где-то за стеклом – видимый, но недосягаемый. В какой-то момент Шарль перестал есть нормально. Просто забывал. Мама смотрела странно, братья допрашивали, но он все скидывал на сложный сезон и адаптацию в новом месте. Конечно же ему не верили. Он засыпал в одежде, просыпался от того, что Лео тыкался мокрым носом в лицо. Он ходил на брифинги, улыбался на пресс-конференциях, говорил правильные вещи про командную работу и веру в процесс. А внутри была только пустота. И вот он снова здесь. Телефон снова звонил. Шарль смотрел на экран. Николя. Он не мог поднять трубку. Не мог снова услышать этот бодрый голос, не мог снова объяснять, почему он хочет уйти. У него не было сил даже на злость. В прошлый раз, когда он вернулся из Мерседес, была ярость. Были слёзы, удары по полу, дикое желание разбить всё вокруг. Сейчас ничего не было. Апатия. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и просто смотрел в одну точку. Звонок замолк. Через минуту пришло сообщение: «Шарль, возьми трубку. Нужно обсудить соглашение Феррари. Они требуют до обеда» Шарль перечитал сообщение три раза. Слова не доходили до сознания. Он думал о том, что ему снова нужно будет сделать выбор. Снова позвонить Николя, снова начать переговоры, снова выбрать команду. Мерседес он уже попробовал. Макларен попробовал. Остался Астон Мартин, но это был шаг назад. Оставалась… Оставались Феррари. Красный цвет. Тот самый, от которого он так хотел сбежать. Тот самый, который довёл его до нервного срыва в той, первой жизни. Но сейчас, сидя на холодном полу после двух прожитых адских лет, красный цвет не казался таким уж плохим. По крайней мере, там он знал всех. По крайней мере, там его ненавидели не за то, что он занял чьё-то место. Там его ненавидели за ошибки, за плохие гонки, за то, что он не смог стать чемпионом. Но это была честная ненависть. Не та, которая жгла спину в оранжевом гараже. Слёзы пришли неожиданно. Не как в прошлый раз – бурно, с рыданиями и криком. Они просто потекли по щекам, медленно и беззвучно. Шарль даже не вытирал их. Они капали на футболку, оставляя мокрые пятна. Он чувствовал себя разбитым. Не человеком, а осколками. В прошлый раз был гнев, торг прошел сразу же за ним. «Я выберу другую команду и всё будет хорошо» Сейчас торга не было. Он знал, что никакая команда не сделает его счастливым. Не потому, что все команды плохие. А потому что проблема была не в них. Проблема была в нём. В том, что он ожидал, что смена цвета решит всё. В том, что он думал, будто дом можно найти в другом гараже. Он взял телефон. Посмотрел на сообщение от Николя. Потом открыл контакты, нашёл номер Фреда. Не нажал на вызов. Просто смотрел на имя. Фред. Единственный человек в Феррари, который всегда смотрел на него прямо. Который не врал ему про стратегию и не обещал звёзд с неба. Который просто работал, иногда злился, но никогда не был холодным. В Феррари было больно. Но это была большая, шумная, итальянская семья, где тебя могут проклинать на всех языках, но при этом переживать за тебя как за родного. В Мерседес была стерильность. В Макларене – ненависть за чужой выбор. В Феррари был хаос. Но в этом хаосе Шарль хотя бы чувствовал себя живым. Телефон снова зазвонил. Николя. Шарль глубоко вздохнул, вытер лицо рукавом и принял вызов. — Алло, – голос звучал тихо, безжизненно. — Наконец-то. Ты меня напугал, – голос Николя был взволнованным, — Ты видел сообщения? Нужно подписать документы. — Хорошо, – Шарль замолчал на секунду, собираясь с мыслями, — Присылай на почту. — Все в порядке? – в голосе Николя было недоумение, — Ты странно звучишь сегодня, Шарль. — Да, я… я в порядке, – сказал Шарль, — Я остаюсь. — Шарль, – голос Николя стал осторожным, — ты уверен, что все хорошо? — Нет, я ненавижу Феррари, – тихо сказал Шарль, — Но хотя бы там я знаю, где выход. Николя молчал. Шарль слышал его дыхание. Он знал, что Николя сейчас прокручивает в голове варианты, пытается понять, что случилось, ищет правильные слова. — Шарль, послушай меня, – наконец сказал Николя, — Ты устал. Сезон был длинным. Давай ты отдохнёшь, а документы подпишешь позже. Ты можешь подписать всё завтра, послезавтра, через неделю. Нет смысла… — Нет, – перебил Шарль, — Я хочу подписать сегодня. Я хочу, чтобы это было сделано. Я хочу знать, что я никуда не ухожу. Голос дрожал, но Шарль не мог это контролировать. Он снова начал плакать, но старался, чтобы Николя этого не услышал. Зажимал микрофон рукой, вытирал лицо, пытался дышать ровно. — Хорошо, – тихо сказал Николя после долгой паузы, — Я всё улажу. Ты уверен? Шарль посмотрел на красную форму, которая всё ещё висела на стуле. В той, первой жизни он смотрел на неё с отвращением. Сейчас чем-то похожим на надежду. Глупую, отчаянную надежду, что в этот раз всё будет иначе. Не потому, что команда изменится. А потому, что он сам перестанет ждать от неё невозможного. Перестанет искать дом там, где его никогда не было. Или, может быть, он всегда был здесь, просто он не умел его замечать. — Я… Да, – сказал Шарль, — Я остаюсь. Он сбросил звонок, откинул голову на стену и закрыл глаза. Лео, маленький щенок, которого он заведёт только через несколько месяцев, если всё пойдет по тому же сценарию, сейчас был где-то в питомнике, только-только родился, ещё не зная, что его будущий хозяин сидит на полу в Монако и пытается не развалиться на куски. Шарль не знал, будет ли в этот раз по-другому. Он не знал, станет ли он счастливым. Но он знал, что больше не хочет бежать. Бегство ни разу не привело его туда, где было хорошо. Может быть, если остаться, если перестать искать идеальную команду, которая всё исправит, если просто принять этот красный хаос таким, какой он есть… Может быть, этого хватит. Он открыл глаза, посмотрел на форму, в которой проездил столько лет, и медленно, тяжело поднялся с пола. Ноги затекли, голова кружилась. Он подошёл к стулу, взял красную толстовку в руки. Ткань была мягкой, поношенной. Он надел её, застегнул молнию до самого верха и снова сел на кровать, обхватив себя руками. Ему было страшно. Не так, как в первый раз, когда он звонил Николя и просил уйти. И не так, как во второй, когда он молился, чтобы Макларен стал спасением. Сейчас был другой страх – страх остаться, зная, как больно может быть. Но вместе с этим была странная, почти невесомая лёгкость. Он сделал выбор. Не побег, не попытку спрятаться в другом цвете. Он выбрал остаться там, где был. За окном поднималось солнце Монако. Где-то на почте лежало соглашение. Впереди была зима, переговоры, подписание контракта, а потом – новая жизнь в старой команде. Шарль не знал, что его ждёт. Но впервые за все эти прожитые годы он не пытался это контролировать. Лег и закрыл глаза. Лео ещё не было рядом, но Шарль уже чувствовал его тепло. Может быть, в этот раз всё будет хорошо. Может быть, не сразу. Может быть, никогда. Но он хотя бы перестал бежать. И это уже было похоже на счастье. Почти заснув, Шарль совершенно не обратил внимание на очередное сообщение. Смотря на яркий экран и видя там имя Макса, Шарль влажно усмехнулся. Выключив экран, он положил телефон рядом, ничего не отвечая. Потом он извиниться, что проигнорировал, но сейчас ему нужно было отдохнуть. Телефон снова зазвонил. Шарль не удивился. Он просто лежал на кровати смотря на ту самую красную толстовку, которую кинул на стул несколько часов, или несколько лет, назад. Смотрел в потолок и слушал, как телефон вибрирует на тумбочке. Он знал, кто звонит. И знал, что скажет Николя. Тот же бодрый голос, тот же вопрос про соглашение, то же предложение обсудить будущее. В этот раз он не плакал. В этот раз он вообще ничего не чувствовал. Он прожил этот год в Феррари. Снова. Как в самой первой жизни, до всех этих бесконечных переходов. И всё было точно так же, как он помнил. Пит-стопы, которые проваливались в самые важные моменты. Стратегия, которую будто выбирали подбрасыванием монетки. Инженеры, которые говорили правильные слова на брифингах, а потом делали всё наоборот. Было плохо. Было так же плохо, как в первый раз. Как в тот год, после которого он решил уйти. Как в Мерседес, где было холодно. Как в Макларене, где ненавидели. Ничего не стало лучше от того, что он остался. Но было кое-что другое. Он заметил это не сразу, а где-то к середине сезона. Команда… они будто чувствовали его состояние. Не специально, нет. Просто когда ты перестаешь улыбаться просто так, когда твоя улыбка становится только для камер и исчезает, как только гаснут софиты, люди это считывают. Инженеры перестали шутить с ним по рации. Механики перестали хлопать по спине после гонок. Все вокруг будто отражали его собственную пустоту. Он не винил их. Как можно требовать от людей тепла, когда внутри у тебя самого только пепел? Лео спасал его. Собака не спрашивала, почему он снова проиграл. Не говорила, что в следующем году всё наладится. Не смотрела с жалостью. Он грыз его шнурки, громко лаял на все подряд, не мог терпеть когда Шарль долго играет на рояле, а не с ним. Лео любил его сильно и безвозмездно, как и первый раз, как и во второй. Он все так же любил кусать за волосы, безоговорочно слушался его маму и сбегал от Артура или Энцо. Лео просто тыкался мокрым носом в ладонь, когда Шарль возвращался домой после очередного проваленного уик-энда, и это было единственное прикосновение, которое он мог выдержать. Он перестал есть нормально ещё в начале сезона. Просто забывал. Иногда ловил себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовал голод. Кофе, который он ненавидел, он пробовал сигареты, но те особо не помогали заглушить дрожь в руках и лишь вызывали желание закашляться. Он знал, что это нездорово. Ему было всё равно. Мама боялась за него, но тот списывал на стресс или новую диету. Энцо смотрел, пытался поговорить, а Артур косился как на чокнутого. Вся его семья думала, что у него проблемы. Если бы они знали… Гонки превратились в череду серых пятен. Он выезжал на трассу, пилотировал на автомате, привозил очки, которых было недостаточно, снимал шлем и шёл в свой бокс, где никто не знал, что с ним говорить. Иногда он ловил взгляд Карлоса. Карлос, с которым он был близок, но почти перестал контактировать, смотрел на него с чем-то похожим на беспокойство. Но они не говорили об этом. Никто ничего не говорил. В какой-то момент Шарль поймал себя на мысли, что ждёт. Ждёт, когда снова проснётся в той комнате. Потому что это стало единственной константой в его жизни. Он просыпается после возвращения домой с финала сезона, звонит Николя, делает выбор, проживает год, возвращается. Опять. Снова. И снова. И вот он опять здесь. Телефон замолчал. Через минуту зазвонил снова. Шарль протянул руку, взял его, посмотрел на экран. Николя. Семь пропущенных. Он нажал кнопку выключения питания. Экран погас. Тишина в комнате стала звенящей. Шарль положил телефон обратно на тумбочку, повернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Ему было всё равно. Мир не рухнет, если он не ответит. Николя будет волноваться, приедет сам, может постучит в дверь. Это случится через час, через два, через пять. Но сейчас, в эту минуту, Шарль просто хотел спать. Он так устал. Не физически – это было знакомое чувство после гонок. Он устал быть собой. Устал выбирать, зная, что любой выбор приведёт в тупик. Устал надеяться, что в этот раз будет иначе, и убеждаться, что не будет. Устал просыпаться в одной и той же комнате, в один и тот же день, с одним и тем же звонком. Лео не было рядом. В этом времени щенок ещё ждал его в питомнике, не зная, что его будущий хозяин сейчас сворачивается калачиком на кровати и пытается провалиться в сон без сновидений. Шарль вдруг подумал, что, может быть, если он просто не сделает никакого выбора, если он просто останется в этой комнате и никуда не пойдёт, петля разомкнется. Может быть, всё дело в том, что он постоянно пытается что-то изменить. Может быть, нужно просто… не делать ничего. Он уже не верил, что Феррари сделает его счастливым. Он не верил, что какая-либо команда вообще способна на это. Вопрос был не в цвете комбинезона, не в стратегии, не в напарнике. Вопрос был в нём самом. В чём-то, что сломалось где-то по дороге, и он не знал, как это починить. Он вспомнил, как в детстве гонялся по картинговым трассам и улыбался просто потому, что был счастлив. Папа был рядом, Жюль был рядом. Он был счастлив. Без причины. Просто от скорости, от ветра, от того, что двигатель ревёт, а мир кажется огромным и добрым. Где тот Шарль? Куда он делся? Может быть, он остался где-то там, на старой трассе, а сюда приехал кто-то другой. Кто-то, кто умеет только проигрывать, улыбаться на камеру и ждать, когда всё закончится. Сон не шёл. Шарль лежал с закрытыми глазами, но тело отказывалось отключаться. Он слышал, как за окном проезжают машины, как где-то в отеле хлопают двери, как работает кондиционер. Обычные звуки обычного дня, который он проживал уже в четвёртый раз. Он подумал о том, чтобы встать, налить воды, умыться. Но сил не было. Не было сил даже на то, чтобы пошевелиться. Тело стало тяжёлым, будто налилось свинцом. Может быть, если он просто пролежит здесь достаточно долго, время перестанет иметь значение. Может быть, петля устанет его ловить и отпустит. Или не отпустит. И он будет просыпаться здесь снова и снова, проживать одни и те же годы, делать одни и те же ошибки, надеяться на одни и те же вещи, которые никогда не случаются. Вечность в одной комнате, в одном дне, в одном и том же чувстве полного опустошения. Шарль открыл глаза. Потолок был белым. Обычным. Ничего особенного. Он смотрел на него и думал о том, что если бы кто-нибудь сказал ему десять лет назад, что его жизнь превратится в это, он бы рассмеялся. Десять лет назад он был уверен, что станет чемпионом. Что красный цвет принесёт ему славу. Что он будет счастлив. Телефон на тумбочке оставался тёмным. Шарль не включал его. Не хотел слышать голос Николя, не хотел говорить про контракты и переходы, не хотел снова делать вид, что он знает, чего хочет. Он ничего не хотел. Просто лежать. Просто не двигаться. Просто перестать быть. Сон пришёл неожиданно. Не плавно, как обычно, а резко — будто кто-то выключил свет. Шарль провалился в темноту без сновидений, без мыслей, без всего. Просто пустота. И в этой пустоте не было боли, не было разочарования, не было усталости. Не было ничего. Когда он проснулся, за окном всё ещё было светло. Он не знал, сколько прошло времени — час, два, весь день. Он не знал, звонил ли Николя снова, стучал ли в дверь. Ему было всё равно. Шарль медленно сел на кровати, посмотрел на тёмный телефон, потом на красную форму, висящую на стуле. Он снова надел её. Не потому, что хотел. Просто потому, что не было сил выбирать другую. Он встал, прошёл на кухню, налил стакан воды. Выпил залпом. Поставил стакан в раковину и просто стоял, смотря на кафельную стену. В отражении на стекле микроволновки он увидел своё лицо — бледное, осунувшееся, с пустыми глазами. — Ну что, – сказал он вслух, обращаясь к пустой квартире, — Что теперь? Никто не ответил. Даже эхо. Шарль вернулся в комнату, взял телефон в руки, но не включил его. Просто держал. Потом положил обратно на тумбочку. Он сел на пол, прислонившись к кровати, вытянул ноги и просто сидел, глядя в стену. Он не плакал. Не злился. Не надеялся. Он просто был. Присутствовал в этом дне, который уже не имел значения, потому что завтра, скорее всего, наступит снова. Или не наступит. Ему было всё равно. Он включил телефон, когда солнце уже клонилось к закату. Экран загорелся, ослепив на секунду. Сорок три пропущенных от Николя, двенадцать сообщений. Шарль не стал их читать. Просто нажал на имя и поднёс трубку к уху. — Шарль! – голос Николя был одновременно взволнованным и злым, — Где ты был? Я уже собирался ломиться в дверь, твою мать. Ты не брал трубку почти сутки! — Извини, – сказал Шарль. Голос звучал чужо. Он сел на край кровати, потёр лицо ладонями, — Я… уснул. Николя выдохнул, пытаясь успокоиться. — Ладно. Ладно, чёрт с ним. Я тебе скинул соглашение на почту от Феррари, нужно обсудить… — Слушай, – перебил Шарль. Он смотрел на свои колени, на красные штаны, которые носил весь этот год, и чувствовал только одно желание – чтобы кто-то принял решение за него, — Найди что-нибудь. Любое. Я не могу выбирать. — Что значит «любое»? — Любая команда. Любая, которая захочет меня взять. Я подпишу что угодно. Просто… сделай это. Пожалуйста. Николя молчал. Шарль слышал, как он дышит, как где-то на заднем плане работает телевизор. — Шарль, – медленно сказал Николя, — что происходит? Ты правда решил уйти из Феррари? — Я знаю, – перебил Шарль, — Я знаю, что выгляжу ненормальным. Просто поверь мне. Я не могу больше принимать эти решения. Я не могу больше думать, куда идти. Я устал. В его голосе не было истерики. Только тупая, тяжёлая усталость, которая чувствовалась даже через телефон. Николя, который знал Шарля больше десяти лет, услышал это. — Хорошо, – тихо сказал он, — Я позвоню. Узнаю, кто готов говорить. Но ты должен понимать… — Я всё понимаю, — сказал Шарль, — Просто сделай это. Он сбросил звонок, откинулся на кровать и уставился в потолок. Телефон снова завибрировал в руке – сообщение. Потом ещё одно, которое пришло ещё рано утром. Он лениво опустил взгляд на экран. Первое было от Николя: «Начинаю обзвон. Держи телефон включенным» Второе от Макса. «Эй, ты как? Я иду играть в падель, не хочешь со мной?» Шарль смотрел на это сообщение и не мог вспомнить, получал ли его в прошлые разы. Наверное, да. Макс часто предлагал поиграть вместе, они жили в одном доме, ходили в один спортзал. В прошлые жизни Шарль просто отвечал что-то вежливое про усталость и другие планы, а потом сидел один на берегу или лежал в кровати чувствуя себя куском льда. Сейчас он подумал: а почему бы и нет? Он напечатал: «Да, я не против. Завтра? Во сколько встретимся?» Ответ пришёл через минуту: «Да, завтра. В 10 утра. Я буду ждать внизу» Шарль положил телефон на грудь и закрыл глаза. Всё равно. Всё равно, что делать. Всё равно, куда идти. Всё равно, что будет дальше. Хуже, чем было, уже не станет. Он это точно знал, потому что пережил три года ада в трёх разных командах. Никакой новый ад не мог быть страшнее. Телефон снова завибрировал. Николя. — Ред Булл, – сказал он без приветствия. Шарль не ответил. Просто ждал. — Они заинтересованы, – продолжил Николя, — Серьёзно заинтересованы. Хорнер звонил лично. Говорит, что место Чеко освобождается, и они ищут замену. Но ты должен понимать, Шарль… Макс там номер один. Это не будет равноправное партнёрство. — Я знаю, – сказал Шарль. Он знал. Все эти годы все только и говорили, что ред булл — команда Макса, что второй пилот там обречён быть тенью. Но Шарль думал сейчас не об этом. Он думал о том, что в Мерседес его не приняли. В Макларен ненавидели. В Феррари он просто медленно умирал. Могло ли быть в ред булле хуже? Он не верил. Он уже пережил холод Боно, ненависть механиков Макларена, пустоту Феррари. Стать вторым пилотом — это не страшно. Страшно было просыпаться каждое утро в пустой комнате и не знать, зачем вставать с кровати. — Они хотят встретиться, – продолжал Николя, — На следующей неделе. Шарль, ты уверен? Это не шутки. Если ты пойдешь туда, обратного пути не будет. Особенно после того, как ты столько лет был лицом Феррари. — Уверен, – сказал Шарль, — Договаривайся. Он сбросил звонок и просто лежал, глядя в потолок. Где-то внутри, под толстым слоем апатии, теплилась крошечная искра. Не надежда — скорее любопытство. Что, если? Что, если этот выбор, который он всегда отметал не глядя, окажется тем самым? Что, если в Ред Булле, где все считают его врагом, где Макс — король, а второй пилот — просто расходный материал, ему будет… не хуже? Он не ждал счастья. Он просто хотел перестать чувствовать эту постоянную, грызущую боль от одиночества. На следующее утро Макс действительно ждал его ровно в десять на парковке. Шарль спустился вниз с маленькой сумкой, которую собрал на автомате. Макс стоял у машины, в обычной худи, с чашкой кофе в руке. — Выглядишь хреново, – сказал Макс вместо приветствия. Шарль выдавил улыбку. Она получилась кривой, но Макс не стал комментировать. — Долгий сезон, – ответил Шарль. — Это точно, – Макс открыл дверцу. — Давай, поехали. Кофе хочешь? — Хочу. Они сели в машину, и Макс передал ему вторую чашку, которую держал в подстаканнике. Шарль взял её, сделал глоток. Кофе был горячим, крепким, с чем-то сладким. Он не пил нормального кофе уже несколько дней — только растворимый тогда в номере, который оставлял во рту привкус химии. — Ты чего такой молчаливый? – спросил Макс, выруливая на дорогу до корта, пешком бы это заняло минут двадцать, а на машине через пять они бы были на месте. Его любимый корт, куда он ходит с братьями и тренером, — Обычно ты больше болтаешь. — Устал, – повторил Шарль. — Я заметил, – Макс бросил на него быстрый взгляд, — Ты на финальной гонке вообще не улыбался. Даже на подиуме. Это не похоже на тебя. Шарль посмотрел в окно. За стеклом проплывал Монако. Он давно просто не ездил по родным улицам. — Иногда нечего улыбаться, – тихо сказал он. Макс не стал давить. Они доехали до корта, прошли до раздевалки, вышли на поле. — Слушай, – сказал он, — Я не знаю, что у тебя происходит. Но если хочешь поговорить – я здесь. Шарль посмотрел на него. Макс выглядел спокойным, расслабленным. Чемпион мира, который только что выиграл очередной титул, но сейчас не было в нём ни грамма высокомерия. Просто парень, который предлагал другу кофе и игру, дабы выплеснуть напряжение. Он знал его казалось вечность. Даже когда между ними была злость и ненависть, когда было счастье и неясные эмоции. Макс всегда был близко. — Спасибо, — сказал Шарль. — Правда. Дальше они стали играть. Раннее утро в выходной, так что других людей не было, да и корт был закрытым. Шарль сбрасывал напряжение и злость в ударах. Иногда позволял себе маленькую улыбку, над жалобами или ругательствами Макса, который играл значительно хуже него. Впервые за долгое время, он улыбался. Через неделю он полетел в Милтон Кинс. Фабрика ред булла встретила его стерильной чистотой и тишиной. Не такой, как в Мерседес той, ледяной и отстранённой. Другой. Рабочей. Люди ходили по коридорам с папками, кивали, но не глазели. Кристиан ждал в конференц-зале, с обычной своей полуулыбкой, которая могла означать что угодно. — Шарль, – сказал он, пожимая руку, — Рад, что ты приехал. — Спасибо, что пригласили, – ответил Шарль. Он сел напротив Хорнера и Ньюи, который молча рассматривал его поверх очков. Шарль чувствовал себя экспонатом в музее. Но это было нормально. Он привык, что на него смотрят с подозрением. Разговор длился около трёх часов. Говорили о контракте, о роли в команде, о том, что Макс приоритет, но никто не будет делать из Шарля второго пилота в том смысле, в котором это было с предыдущими напарниками. — Мы хотим, чтобы ты был сильным, – сказал Хорнер, — Сильный Шарль – это хорошо для команды. Хорошо для Макса. Мы не ищем мальчика на побегушках. Шарль кивал, соглашался, подписывал бумаги, которые подсовывал Николя. Он почти не слушал. Ему было всё равно на детали. Ему было важно только одно в этой комнате, в этих стенах, он чувствовал себя… не изгоем. Пока. Первые месяцы были тяжёлыми. Команда относилась к нему настороженно. Это было ожидаемо. Он пришёл на место Чеко, которого многие любили, и занял место в гараже, который привык работать на него. Механики смотрели исподлобья. Инженеры говорили сухо, по делу, без лишних эмоций. Шарль думал: «Опять. Снова начинается». Но что-то было по-другому. Они видели, насколько он разбит. Шарль не пытался это скрывать. У него не было сил на маски. Он приходил на фабрику, делал свою работу, садился в симулятор, отрабатывал круги, а в перерывах сидел в углу с термосом чая и смотрел в одну точку. Он не улыбался для камер. Не пытался заводить дружбу. Просто существовал. И это сработало. Не сразу. Но где-то через два месяца механики перестали отворачиваться, когда он проходил мимо. Инженер по гоночной инженерии, начал задерживаться после брифингов, объясняя настройки, спрашивая, комфортно ли ему в машине. Не потому, что был обязан. Потому что видел его. Они начали сближаться. Не так, как в Феррари, где всё было на эмоциях, на криках, на итальянском темпераменте. По-другому. Спокойно. Профессионально, но не холодно. Шарль не был прокаженным. Он был новым, чужим, но его готовы были принять. Ему просто нужно было дать время. С Максом всё сложилось неожиданно легко. Макс не пытался быть его лучшим другом. Он просто был рядом. На брифингах сидел напротив и иногда бросал короткие замечания, которые помогали Шарлю понять, где он теряет время. В симуляторе заходил посмотреть, что происходит, и вместо критики говорил: «Попробуй на второй сектор чуть раньше открываться, там асфальт цепляет лучше». Без наездов, без превосходства. В Маями, после особенно тяжёлой гонки, где Шарль финишировал пятым, а Макс выиграл, они сидели в моторхоуме, и Шарль молча смотрел в пол. Макс сел рядом и просто сказал: — Ты слишком много думаешь. — Что? – Шарль поднял голову. — Ты на трассе думаешь. Не гоняешь. Думаешь, – Макс говорил без осуждения, констатируя факт, — В Феррари тебя научили ждать подвоха. Шарль тогда не ответил. Но слова засели где-то глубоко, в том месте, где ещё оставалось что-то живое. Через три месяца после начала сезона контракта Шарль заехал в питомник. Не потому, что хотел какую-то собаку. Он хотел своего Лео. Того самого, который был с ним в Мерседес и в Макларен, который тыкался мокрым носом в ладонь и не спрашивал, почему он снова проиграл. В этой жизни Лео должен был появиться раньше. Макс поехал с ним. Просто так. Сказал, что ему скучно, что он давно хотел посмотреть на щенков. Шарль не спрашивал, правда ли это. Он просто согласился. Когда он увидел маленький пушистый комочек, который смотрел на него темными глазами, у него впервые за долгое время что-то дрогнуло внутри. Он взял щенка на руки, и Лео лизнул его в нос. — Милый, – сказал Макс, стоя рядом, — Как назовёшь? — Лео, — ответил Шарль, и в голосе впервые за несколько лет появилось что-то, похожее на тепло. Они стали хорошими товарищами. Не лучшими друзьями, не теми, кто обнимается на камеру и говорит о вечной любви. Просто двумя парнями, которые понимали друг друга без лишних слов. Макс видел, что Шарль ломается, и не лез с вопросами. Шарль видел, что Макс уважает его как пилота, и перестал ждать подвоха. Они вместе ездили на тренировки, вместе летали на гонки, иногда ужинали после этапов, если оба были свободны. Хихикали над работниками, сбегали от пиар отдела или от записей видео для соцсетей. Шарль впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Не потому, что вокруг были люди. Потому что был кто-то, кто смотрел на него не как на угрозу, не как на чужого, а как на равного. К середине сезона Шарль начал верить. Нет, не в чемпионство – он знал, что в этом году Макс слишком силён. Он верил в то, что сделал правильный выбор. редбулл оказался не тем адом, который ему рисовали. Здесь было спокойно. Здесь его ценили. Здесь он мог просто гонять, не думая о том, ненавидят ли его механики, холоден ли инженер, примут ли его в команде. Он стал чаще улыбаться. Не для камер просто так. Лео рос, прыгал по квартире, и Шарль смеялся, когда щенок путался в собственных лапах или длинных ушах. Он начал нормально есть. Набрал вес, перестал выглядеть как тень. Глаза снова обрели цвет. Мама перестала спрашивать у него, все ли в ним хорошо. Жизнь казалось бы налаживалась. Он думал: «В этот раз всё получилось. Я нашёл своё место». Гонки шли одна за другой. Шарль приезжал вторым, третьим, иногда четвёртым, но это не было поражением. Это было прогрессом. Команда хвалила его, механики хлопали по спине, инженеры обсуждали настройки с увлечением, а не с отстраненностью. Макс иногда подкалывал его на пресс-конференциях, и Шарль впервые за долгое время подкалывал в ответ. Он чувствовал себя живым. Сезон подходил к концу. Оставалась последняя гонка. Оставалась Абу-Даби. Шарль гнал эту мысль от себя. Он убеждал себя, что петля разорвалась. Что он сделал всё правильно. Что теперь он проснется после, через несколько дней, и это будет обычный день, начало новой жизни. Это будет второе декабря. Гонка прошла хорошо. Он финишировал вторым, позади Макса, который взял очередной титул. На подиуме они обменялись рукопожатием, и Макс шепнул ему на ухо: «Хорошая работа. В следующем году твой черёд». Шарль улыбнулся. Настоящей улыбкой, без надрыва. Он вернулся домой, уставший, но довольный. Лео оставшись в Монако с няней, так соскучился по нему, что не слезал с рук и грыз его кудри, громко лая на ухо. Он закрыл глаза. Провалился в темноту. Телефон звонил снова и снова. Тот же потолок. Тот же свет за окном. Тот же телефон на тумбочке. Лео рядом не было. Шарль не пошевелился. Он лежал, глядя в белый потолок, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Не резко, не с болью. Медленно, как отрывается от скалы камень, падая в бездну. Он снова здесь. Телефон завибрировал. Шарль даже не посмотрел на экран. Он знал, кто звонит. Знал, что скажет Николя. Знал, что наступит завтра, и он снова должен будет выбирать. Или не выбирать. Это не имело значения. Красная кофта Феррари висела на стуле. Шарль смотрел на нее и не чувствовал ничего. Ни злости, ни отчаяния, ни страха. Только огромную, всепоглощающую усталость, которая заполнила каждую клеточку его тела. Он закрыл глаза. Петля сомкнулась. И он понял, что больше никогда из неё не выберется. Шарль смотрел на телефон, пока тот не замолк. Потом написал Николя одно сообщение: «Поговорим позже. Мне нужно отдохнуть». И выключил звук. Он не плакал. Не думал. Просто перевернулся на другой бок и провалился в сон без сновидений. Позднее утро в Монако встретило его тем же солнцем, тем же шумом кондиционера. Он встал и неровными шагами вышел из комнаты. Квартира встретила его тишиной. Красная форма всё ещё висела на стуле — он забыл её убрать перед отъездом. Или не забыл. Просто не было сил. Он снял её, положил в шкаф, закрыл дверцу и пошёл в душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но он не чувствовал ничего, кроме тяжести в костях. Выключил воду, вытерся, упал на кровать и снова уснул. Ему было всё равно, день сейчас или ночь. Время потеряло смысл. Его разбудило сообщение. Макс. «Эй, ты как? Я иду играть в падель, не хочешь со мной?» Шарль смотрел на экран и не знал, что ответить. Часть него хотела сказать «нет» и снова залечь в спячку. Но другая часть, совсем маленькая, почти неживая, подумала: «А почему бы и нет? Всё равно ничего не имеет значения, в прошлый раз вы хорошо провели время». «Давай», — написал он. Среда снова началась так же как и мнимые года назад. Он приехал с Максом на корт, по дороге выпил кофе, переоделся в обычную спортивную форму, с ракеткой, которую держал в руке, но не чувствуя её веса. Макс уже переоделся и разминался у сетки, делал какие-то выпады, выглядел бодрым и живым. Все как в прошлый раз. — Ну наконец-то! — крикнул он, увидев Шарля, — Я думал, ты сбежал. — Нет, — ответил Шарль. Макс посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Они начали играть. Шарль двигался механически. Ноги сами выносили его к мячу, рука отбивала удары, но внутри была пустота. Он проигрывал очко за очком, не потому, что Макс играл лучше, а потому, что Шарль просто не мог заставить себя сосредоточиться. — Эй, — сказал Макс после очередного проигранного розыгрыша, подходя к сетке, — Ты где? Ты даже не пытаешься. Шарль пожал плечами. — Устал. Макс отложил ракетку, подошёл к скамейке, взял бутылку с водой. Шарль сел рядом, глядя в пол. Они молчали несколько минут. Потом Макс повернулся к нему. — Шарль, – сказал он тихо, — Что происходит? Ты выглядишь… не знаю. Как будто тебя нет. Шарль поднял голову. Хотел сказать привычное «всё нормально», как говорил всегда, как научился говорить за эти годы. Но слова застряли в горле. Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не заметил, когда начал плакать. Слёзы просто текли сами, без рыданий, без всхлипов. Он не смотрел на Макса, мокрыми глазами следя за пылинкой на покрытии, и на его лице не было ничего, кроме усталости. Макс не задал ни одного вопроса. Он просто подвинулся ближе, обнял Шарля за плечи и притянул к себе. И Шарль… сломался. Сначала просто слёзы. Потом плечи начали дрожать. Потом из груди вырвался какой-то странный, сдавленный звук, похожий на вой. Он уткнулся лицом в плечо Макса, в его спортивную футболку, пахнущую потом и дезодорантом, и плакал так, как не плакал никогда. Даже в те дни, когда просыпался один в пустых квартирах после прожитых лет в Мерседес, Макларен или Феррари. Даже когда сидел на полу и чувствовал, что мир рушится. Сейчас всё, что он копил в себе годами или жизнями, выплескивалось наружу. Макс не говорил ничего. Он просто держал его, одной рукой обнимая за плечи, другой гладя по голове, по мокрым волосам, по спине. Спокойно, ровно, как успокаивают испуганного зверя. — Я не могу больше, – выдохнул Шарль в его плечо. Голос был чужим, ломающимся, — Я так устал. Я так устал, Макс. Я не знаю, зачем я вообще это делаю. Гонки… они приносят только боль. Столько боли. Я не помню, когда в последний раз просыпался и хотел жить. Я просто… существую. И смысла нет. Нет смысла продолжать. Макс замер. Рука, гладившая его по спине, остановилась. Потом он отстранился, взял Шарля за плечи, заставил посмотреть на себя. Глаза у него были тёмные, серьёзные, без тени привычной расслабленности. — Слушай меня, – сказал Макс твёрдо, — Слушай внимательно. Ты не имеешь права так говорить. Не имеешь права. Шарль хотел отвести взгляд, но Макс держал крепко. — Ты – единственное, – продолжал Макс, и голос его дрогнул, стал громче, — Единственное, что вообще приносит мне удовольствие в этой чёртовой гонки. Когда ты рядом на трассе, когда мы боремся, когда я вижу твою машину в зеркале, только тогда я чувствую, что это всё не зря. Все эти годы, все эти титулы… без тебя они ничего не значат. Шарль смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты мой главный соперник, – сказал Макс, — Не Льюис, не Ландо, не кто-то ещё. Ты. Ты – единственный, кто заставляет меня выкладываться на сто процентов. Кто заставляет меня быть лучше. И если ты уйдёшь… если ты просто исчезнешь… – он запнулся, сглотнул, — Я не знаю, зачем мне тогда всё это. Слёзы снова потекли по лицу Шарля, но теперь это были другие слёзы. Он смотрел на Макса и видел не чемпиона мира, не соперника, не парня, который всегда был где-то рядом, но на расстоянии. Он видел человека, который сейчас говорил ему то, что никто никогда не говорил. Который видел в нём не проблему, не обузу, не сломанную игрушку. А смысл. — Ты так много для меня значишь, Шарль, – сказал Макс тише, почти шёпотом, — Ты даже не представляешь. И Шарль, не думая, не решая, не взвешивая последствия – просто потому, что внутри всё кричало от боли и внезапного, неожиданного тепла – наклонился и поцеловал его. Губы Макса были сухими, твёрдыми, и на секунду Шарль испугался, что сделал что-то неправильно. Но потом Макс выдохнул ему в губы, и его руки, всё ещё державшие Шарля за плечи, сжались крепче. Он не отстранился. Не оттолкнул. Просто остался там, где был, позволяя Шарлю решать, что делать дальше. Шарль отстранился сам. Сел, вытер щеку ладонью, тяжело дыша. В голове была пустота, но не та, мёртвая, которая преследовала его последние годы. Другая. Растерянная. — Прости, – прошептал он, — Я не… — Не извиняйся, – перебил Макс. Он снова притянул Шарля к себе, обнял, и они просто сидели так на скамейке, у корта, где уже зажглись вечерние огни. Макс гладил его по спине, по плечам, иногда проводил рукой по волосам, и Шарль чувствовал, как напряжение, которое держалось в нём годами, начинало понемногу отпускать. — Тебе не нужно сейчас ничего говорить, – тихо сказал Макс, — О чувствах, о том, что это было. Ничего не нужно. Просто знай, что я здесь. И я никуда не уйду. Шарль закрыл глаза, уткнувшись носом в шею Макса. Тот пах чем-то простым, домашним стиральным порошком и кожей. Безопасным. — Мне страшно, – прошептал Шарль. — Знаю, – ответил Макс, — Но ты не один. Запомни это. Ты больше никогда не будешь один. Они сидели так долго, пока не стемнело совсем. Макс просто держал Шарля и давал ему то, чего тот был лишён так много лет. Покой. Шарль не знал, сколько времени прошло. Минуты, часы, это не имело значения. Важно было только то, что он сидел в объятиях Макса, и впервые за все эти жизни ему не хотелось, чтобы день закончился. Потому что завтра могло не наступить. Или наступить. Но сейчас, в эту минуту, здесь и сейчас, он не был один. Макс припарковался у подъезда Шарля, заглушил двигатель, и они оба замерли. Шарль не открывал дверь. Сидел, сжимая в руках ремень безопасности, и смотрел на тёмные окна своей квартиры. Там было пусто. Тишина. Никто не ждал его. Лео появится только через несколько месяцев, если всё пойдёт по тому же сценарию. Но сейчас там никого не было. Только холодный пол, стены, и та самая кровать, на которой он просыпался раз за разом в один и тот же день. Макс не торопил. Просто сидел рядом, и в тишине салона Шарль слышал его дыхание. Ровное, спокойное. Живое. — Я… — начал Шарль и замолчал. Голос сел. Он не знал, что сказать. «Я не хочу быть один» звучало слишком слабо. «Можно я побуду с тобой» звучало слишком навязчиво. Он просто сжимал ремень и смотрел в окно, чувствуя, как внутри снова поднимается паника при мысли о пустой квартире. Макс, кажется, понял без слов. — Пошли ко мне, – сказал он просто. Без лишних объяснений, без вопросов. Как будто это было самое очевидное решение в мире. Шарль повернул голову, посмотрел на него. В свете уличных фонарей лицо Макса выглядело мягким, спокойным. Он не давил, не ждал благодарности. Просто предлагал. Шарль кивнул. Квартира Макса оказалась тёплой. Не в смысле температуры – просто в ней было что-то такое, от чего Шарль выдохнул впервые за несколько часов. На полке стояли какие-то книги, на диване валялся плед, на кухне тихо гудела посудомойка. Жилая. Настоящая. Две кошки – Шарль не запомнил, как их зовут, хотя Макс говорил сто раз – лениво подняли головы с дивана, посмотрели на гостя с лёгким подозрением, но потом снова свернулись клубками. — Иди сюда, – сказал Макс, скидывая кроссовки и кидая ключи на тумбу, — Я пока найду что-нибудь спокойное. Шарль снял обувь, прошёл в гостиную и сел на диван. Кошка, большая чем вторая, фыркнула, но не ушла. Он протянул руку, провёл по её спине, и она замурлыкала. Живая. Тёплая. Настоящая. Макс возился с пультом, пока на экране не появились какие-то подводные съёмки. Глубокий синий цвет, медленные движения рыб, колышущиеся кораллы. Голос диктора говорил что-то на английском, но Шарль не слушал слова. Просто смотрел, как двигаются тени под водой, как свет пробивается сквозь толщу. Макс сел рядом, придвинулся ближе, и Шарль почувствовал, как его рука легла на плечо. Не спрашивая разрешения. Просто потому, что уже было понятно что можно. — Ложись, – сказал Макс тихо, — Отдыхай. Шарль послушался. Он опустился на диван, положил голову на подушку, и Макс накрыл его пледом, который до этого лежал на спинке. Сам устроился рядом, одной рукой обнимая Шарля за плечи, другой гладя его по спине. Кошки, возмущённые тем, что их потревожили, перебрались в кресло, но Шарль уже не обращал на них внимания. Они лежали молча. На экране проплывала стая мелких рыбок, сверкающих серебром, и Шарль смотрел на них сквозь полуприкрытые веки. Тело было тяжёлым, но не той тяжестью, когда не можешь встать. Другой. Той, когда можешь наконец расслабиться и позволить себе утонуть. Макс гладил его по волосам. Неспешно, легко, кончиками пальцев. Иногда останавливался, чтобы поправить плед, иногда снова начинал. И каждый раз, когда рука замирала, Шарль вздрагивал. Не от страха, а от того, что тепло уходило. Но рука возвращалась, и он снова выдыхал. Потом Макс наклонился и поцеловал его в макушку. Просто так. Коротко. Как будто это было самое естественное дело на свете. Шарль почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но не холодные, а какие-то другие. Тёплые. — Тшш, – прошептал Макс, почувствовав, как Шарль напрягся, — Всё хорошо. Спи. Шарль закрыл глаза. Внутри всё ещё было больно, где-то глубоко, там, где годы прожитых жизней оставили свои шрамы. Но сейчас, в этом тёплом полумраке, под звуки океана и спокойное дыхание Макса, боль казалась не такой острой. Она была, но она не душила. Она просто была, где-то на фоне, и Шарль мог дышать. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Может быть, никогда. Или так давно, что воспоминания стёрлись. Рыбы на экране всё так же плыли куда-то, кораллы колыхались, и Шарль чувствовал, как проваливается в сон. Не тот тяжёлый, беспамятный сон, в который он падал последние годы, пытаясь забыться. Другой. Мягкий, как этот плед, как рука Макса, которая всё ещё гладила его по плечу. Сквозь дремоту он слышал, как Макс иногда тихо ругался, когда одна из кошек прыгала обратно на диван, но тут же замолкал, видимо, боясь его разбудить. Шарль хотел улыбнуться, но не было сил. Он просто лежал, чувствуя, как чужие пальцы перебирают его волосы, как где-то рядом бьётся чужое сердце, и это был самый успокаивающий звук в мире. Он вздрагивал, когда Макс двигался, менял положение, но каждый раз рука возвращалась, и страх отступал. Макс, кажется, чувствовал это. Он не говорил ничего, не просил не бояться. Он просто был рядом, и этого было достаточно. В какой-то момент Шарль перестал различать, где сон, а где явь. В полутьме гостиной, с запахом кошек и кофе, с тихим голосом диктора, рассказывающего что-то про большой барьерный риф, он чувствовал себя… защищённым. Как будто ничего плохого не могло случиться, пока Макс сидит рядом и гладит его по спине. Он уже почти уснул, когда почувствовал, как Макс снова поцеловал его в волосы. И снова. И ещё раз. Легко, едва касаясь. Шарль выдохнул, расслабился окончательно и позволил себе провалиться в темноту, зная, что когда он проснётся – сейчас или завтра, или в следующий раз, – Макс будет рядом. И этого было достаточно. Ночью Шарль проснулся от того, что кошка, устроилась у него на груди и мерно урчала, вибрируя всем телом. В комнате было темно, только экран телевизора светился голубоватым светом, переключившись на заставку с медленно плывущими облаками. Макс спал рядом, его рука всё ещё лежала на плече Шарля, пальцы расслабились во сне. Шарль осторожно, чтобы не разбудить, взял телефон с тумбочки. Экран ослепил на секунду, и он прищурился. Два часа ночи. Сообщений от Николя не было, тот, видимо, решил оставить его в покое. Он открыл чат и долго смотрел на клавиатуру. Пальцы замерли. Внутри всё сжалось от мысли, что он снова делает этот выбор. Снова запускает этот механизм, который приведёт его к подписанию контракта, к новому сезону, к новой команде, а потом снова в эту комнату, снова в этот день, снова. Но сейчас, в темноте, под тихое дыхание Макса, чувствуя тепло кошки на груди, Шарль понял, что ему всё равно. Пусть год повторится. Пусть он снова окажется в начале, в своей квартире в Монако, с тем же звонком, с тем же выбором. Но этот год, который ему предстояло прожить, он проведёт не один. Он проведёт его рядом с Максом. В команде, где, может быть, его будут ненавидеть, презирать, считать врагом, занявшим место Чеко. Но каждый вечер, после гонок, после пресс-конференций, после всего этого ада, он сможет вернуться туда, где его удержат эти руки. Шарль глубоко выдохнул и начал печатать. «Николя. Свяжись с ред булл. Место на следующий год. Я согласен на любые условия. Просто сделай это» Он отправил сообщение, выключил экран и положил телефон на пол рядом с диваном. Кошка, недовольная движением, переступила лапами и снова устроилась поудобнее. Шарль закрыл глаза и почувствовал, как Макс во сне придвинулся ближе, инстинктивно ища тепло. В этот раз Шарль не боялся проснуться утром. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, когда он открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Потом услышал тихий смех — приглушённый, будто его обладатель старался не шуметь. — Смотри, смотри, он пошевелился, – шептал Макс кому-то. Щелчок камеры. Ещё один. Шарль попытался открыть глаза полностью, но свет резанул, и он зажмурился снова. Тело было тяжёлым, но не той мертвенной тяжестью, к которой он привык. Просто сонным. Расслабленным. — Макс? – пробормотал он, не разлепляя глаз. — Не вставай, – прошептал Макс, и в голосе его смех ещё не совсем угас, — Это слишком мило, чтобы рушить. Шарль всё же открыл глаза и попытался приподняться, но не смог. Потому что на нём, облепив со всех сторон, спали две кошки. Большая из двух, по-прежнему лежала на груди, вторая свернулась клубком под боком, прижавшись к его талии. Шарль моргнул, пытаясь сообразить, откуда взялась вторая. — Ты их притягиваешь, – сказал Макс, и теперь Шарль увидел его, он сидел на кресле напротив, с телефоном в руке, и улыбался во весь рот, — Я такого ещё не видел. Сасси обычно не лезет к чужим. Шарль попытался сесть, но Сасси(?) недовольно мяукнула и выпустила когти в его футболку, давая понять, что никуда не собирается. — Я даже пошевелиться не могу, – хрипло сказал Шарль. Голос после сна звучал низко, непривычно. — Не смей, – приказал Макс, поднимая телефон, — Это лучшее фото, которое у меня есть. — Ты меня уже сфоткал? — Раз двадцать, – признался Макс без капли стыда, — Я оставил тебя на полчаса, а Джимми и Сасси тебя оккупировали. Ты выглядишь… спокойным. Шарль почувствовал, как лицо начинает гореть. Он попытался сбежать из объятий — из кошачьих объятий, — но кошки были непреклонны. Сасси вцепилась в футболку, а Джимми и вовсе перевернулся на спину, подставляя живот, и замурлыкал так громко, что, казалось, задрожали стены. — Они меня держат в заложниках, – сказал Шарль, и в его голосе, вопреки всему, появилась нотка, похожая на смех. — Смирись, – Макс откинулся на спинку кресла, всё ещё улыбаясь, — Это судьба. Шарль перестал пытаться выбраться. Он просто лежал, чувствуя тепло двух маленьких тел, прижавшихся к нему, и смотрел на Макса, который сидел напротив в растянутой футболке, с взъерошенными волосами и счастливыми глазами. Свет падал на его лицо, делая его мягким, почти детским. Он был таким далёким от того чемпиона мира, которого показывали по телевизору. Он был просто Максом. Который смотрел на Шарля так, будто тот был чем-то важным. — Ты какой-то… другой, – сказал Шарль тихо. — Какой? — Не знаю. Просто другой, – Шарль замолчал. Макс опустил телефон, улыбка стала тише, но не исчезла. — Ты тоже, – сказал он, — Ты сегодня не выглядишь так, будто несешь весь мир на плечах. Просто лежишь с моими кошками и выглядишь… нормальным. Шарль закрыл глаза. Сасси на груди заурчала громче, и он почувствовал, как вибрация проходит сквозь грудную клетку, согревая изнутри. Он не знал, сколько это продлится. Не знал, проснётся ли завтра снова в Абу-Даби, снова в том отеле, снова с тем же выбором. Но сейчас, в эту минуту, он был здесь. С тёплыми кошками на теле, с тихим смехом Макса в ушах, с чувством, которое он не испытывал уже очень, очень давно. Спокойствием. — Мне хорошо, – сказал он шёпотом, сам себе, проверяя это слово на вкус. Оно не обманывало. Макс, видимо, услышал. — Вот и оставайся, – сказал он просто, — Никуда не торопись. Шарль открыл глаза, посмотрел на него. На этого человека, который вчера держал его, пока он разваливался, который не задавал вопросов, не требовал объяснений, который просто был рядом. Который сегодня утром фотографировал его с кошками, потому что тот выглядел спокойным. Который сказал ему, что он — главный соперник. Который поцеловал в волосы посреди ночи, думая, что Шарль спит. — Я никуда не пойду, – сказал Шарль. Макс кивнул, и в его глазах что-то дрогнуло, что-то тёплое, что Шарль не решался назвать вслух. — Хорошо, – сказал Макс, — Потому что кошки тебя всё равно не отпустят. Шарль улыбнулся. Настоящей улыбкой, без надрыва, без фальши. Она была слабой, едва заметной, но она была. Он закрыл глаза, чувствуя, как солнце греет лицо, как кошки урчат, как Макс сидит рядом и никуда не уходит. Телефон с сообщением Николя лежал на полу, и где-то там, в реальности, начинался новый выбор, новый год, новая команда. Шарль знал, что скоро придётся вставать, что нужно будет звонить, договариваться, подписывать бумаги. Что его снова будут ненавидеть. Что год повторится, и он снова окажется в начале. Но сейчас, в этом утре, с этими кошками и этим человеком, он был в безопасности. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день. Даже если этот день наступит снова. Сезон начался, и Шарль почти сразу понял, что ничего не изменилось. Те же отстранённые лица в гараже, та же настороженность, когда он впервые зашёл в боксы ред булл. Механики смотрели исподлобья, инженеры говорили сухо, только по делу. Кто-то из персонала, видимо, давно работавший с Чеко, демонстративно отвернулся, когда Шарль проходил мимо. Ему было всё равно. Он заметил это удивление на их лицах, новый пилот, который не пытается никому понравиться. Шарль не улыбался для камер, не заводил разговоры за кофе, не пытался вписаться. Он просто делал свою работу. Садился в машину, ехал, выжимал максимум из того, что могла дать техника, и возвращался в бокс, чтобы скрыться в своей половине. В своей половине, где был Макс. Это началось случайно. На первой же гонке в Бахрейне Шарль после квалификации, которая прошла не лучшим образом, просто зашёл на сторону Макса в гараже, встал рядом и уткнулся в настройки на мониторе, делая вид, что что-то изучает. Макс не спросил, что он делает. Просто подвинулся, освобождая место. А потом Шарль начал прятаться за ним буквально. На брифингах он садился так, чтобы Макс был между ним и остальными. В паддоке шёл на полшага позади, когда они направлялись к моторхоумам. В пресс-конференциях ловил его взгляд, когда вопрос был слишком неудобным, и Макс незаметно перехватывал инициативу. Команда, казалось, не знала, что делать с этим странным тандемом – два пилота, которые должны были быть соперниками, а вели себя как… Шарль не знал, как это назвать. Как одно целое. В гараже редбулл была строгая иерархия, но Шарль быстро понял, где его безопасное место. Его половина была рядом с половиной Макса, разделённая только небольшим пространством. Он часто переходил эту невидимую границу, садился в кресло Макса, пока тот был на брифинге, и просто сидел там, дыша знакомым запахом. Когда Макс возвращался, он не выгонял его. Просто садился рядом, и они молчали, пока не нужно было выходить на трассу. В моторхоуме у Макса была своя комната — маленькая, с диваном и маленьким столиком. Шарль оккупировал её с первой же гонки. Он приходил туда после практик, забирался на диван с ногами и смотрел в телефон, пока Макс разговаривал с инженерами. Иногда засыпал там, и Макс накрывал его курткой, никого не впуская до самого вечера. — Ты как моя тень, – сказал Макс однажды, но в голосе не было раздражения. Только тепло. — Тень не такая привлекательная обычно, — ответил Шарль, не открывая глаз. Макс тогда рассмеялся и провёл рукой по его волосам, и Шарль почувствовал, как напряжение, которое всегда было с ним на гоночных уик-эндах, начало отпускать. Лео появился через два месяца после начала сезона. Шарль мог бы завести его раньше – в прошлых жизнях он делал это в разное время, но всегда заводил. Потому что Лео был единственным, кто не смотрел на него с подозрением или жалостью. Когда он принёс щенка домой, Макс был рядом. Они уже почти всё время проводили вместе – то у Шарля, то у Макса, и границы между их пространствами давно стёрлись. — Это Лео, – сказал Шарль, держа маленький пушистый комок на руках. Щенок смотрел на него чёрными глазами и дрожал от страха и холода, хотя в квартире было тепло. Макс подошёл ближе, посмотрел на щенка, потом на Шарля. — Ты выглядишь так, будто нашёл что-то важное, – тихо сказал он. Шарль кивнул, не отрывая взгляда от Лео. Он не мог объяснить Максу, что этот щенок уже спасал его столько — в разных жизнях, в разных командах. Что Лео был единственным, кто оставался с ним неизменным, когда всё вокруг рушилось. Он просто прижал щенка к груди и почувствовал, как маленькое сердце бьётся в унисон с его собственным. Лео оказался таким же, каким Шарль его помнил. Он рос быстро, был наглым, любопытным и невероятно привязанным к Шарлю. Спал только с ним, ел только из его рук, скулил, когда Шарль уходил на тренировки. И Шарль платил ему той же монетой – бесконечно носил на руках, целовал в мокрый нос, разговаривал с ним, когда не было сил говорить с людьми. Макс сначала смеялся. — Ты его балуешь, – говорил он, наблюдая, как Шарль таскает Лео по квартире, хотя у щенка уже были свои четыре лапы и вполне здоровое желание бегать. — Он этого заслуживает, – отвечал Шарль, и Лео, будто понимая, тыкался носом ему в щёку. Но потом Макс перестал смеяться. Потому что Лео начал спать с ними. Сначала просто забирался на кровать и устраивался у ног. Потом перебирался выше, пока не оказывался между ними, положив голову на подушку. Шарль спал, обнимая его, и Макс смотрел на эту картину с выражением, которое Шарль не решался назвать вслух. — Я теперь третий лишний, – сказал Макс однажды, когда Лео, развалившись, занял две трети кровати, а Шарль прижимался к нему с одного бока, оставляя Максу жалкий угол. — Иди сюда, – пробормотал Шарль сквозь сон, протягивая руку, и Макс, вздохнув, устроился с другой стороны, обнимая обоих. Сезон шёл. Гонки сменяли одна другую, и Шарль заметил, как постепенно, не сразу, менялось отношение команды. Сначала это были мелочи – механик, который протянул ему бутылку воды, не дожидаясь, пока он попросит. Потом инженер, который на брифинге обратился к нему первым, не дожидаясь, пока Макс задаст вопрос. Потом кто-то из персонала в моторхоуме оставил на его месте маленький шоколадный батончик, просто так, без повода. Они оттаивали. Медленно, по чуть-чуть, начинали видеть в нём не чужака, занявшего место их старого пилота, а человека. Который не лез в душу, не требовал внимания, не пытался заменить кого-то. Просто делал свою работу и прятался за Максом, когда становилось слишком тяжело. К середине сезона кто-то из механиков впервые хлопнул его по плечу после хорошей гонки. Шарль вздрогнул от неожиданности, а потом увидел улыбку, неуверенную, но искреннюю. — Хорошая работа, – сказал механик. Шарль кивнул, не зная, что ответить. В горле встал комок, и он отошёл к своей половине гаража, где его уже ждал Макс. — Видишь? – сказал Макс тихо, когда Шарль встал рядом, — Они начинают тебя принимать. — Мне всё равно, – ответил Шарль, и это было правдой. Почти. Отношения с Максом становились крепче с каждым днём. Шарль не знал, как это назвать, они не говорили об этом вслух, не вешали ярлыков. Просто были рядом. Всё время. Настолько близко, что Шарль иногда ловил себя на мысли, что забывает, где заканчивается он и начинается Макс. Они спали в одной кровати, иногда с Лео, иногда без. Они завтракали вместе, ездили на тренировки вместе, летали на гонки вместе. Шарль знал, как Макс пьёт кофе (чёрный, без сахара, только по утрам), знал, что он ворчит, когда просыпается, и что любит смотреть какие-то глупые видео перед сном. Макс знал, что Шарль просыпается от любого шороха, что он не выносит запаха жареного лука и что иногда, посреди ночи, он просыпается и просто лежит, глядя в потолок, пока Макс не обнимет его и не прошепчет что-то успокаивающее. Они не целовались после того раза на корте. Но Шарль чувствовал, как что-то растёт между ними, как корни деревьев, сплетающиеся под землёй. Макс гладил его по спине, когда он засыпал. Целовал в макушку, когда думал, что Шарль не видит. Держал за руку под столом на брифингах, когда напряжение становилось слишком сильным. И Шарль ловил себя на мысли, что хочет большего. Но не торопил. Впервые в жизни он не торопил события. Ему было хорошо так, как есть. Команда тем временем продолжала оттаивать. К концу сезона Шарль уже не чувствовал на себе взглядов, полных подозрения. Механики шутили с ним, инженеры обсуждали настройки с энтузиазмом, а тот парень, который когда-то демонстративно отвернулся, теперь сам подходил к нему после гонок, чтобы пожать руку. — Ты им понравился, – сказал Макс после очередной гонки, глядя, как Шарль разговаривает с инженером, оживлённо жестикулируя. — Мне всё равно, – повторил Шарль, и на этот раз это было правдой на сто процентов. Потому что всё, что ему было нужно, уже было рядом. Сезон подходил к концу. Абу-Даби маячило на горизонте, и Шарль знал, что после финальной гонки он снова проснётся в той комнате, с тем же звонком, с тем же выбором. Но сейчас, сидя на диване в квартире Макса, с Лео на коленях и с чашкой чая в руках, он понял, что его это больше не пугает. — О чём задумался? – спросил Макс, опускаясь рядом. — О том, что будет после, – честно ответил Шарль. Макс повернулся к нему, и в его глазах было что-то серьёзное, почти торжественное. — После чего? Шарль посмотрел на него. На этого человека, который стал для ним чем-то большим, чем просто напарником, чем другом, чем безопасностью. На человека, ради которого он готов был прожить этот год снова и снова, даже если бы знал, что каждый раз будет заканчиваться одним и тем же. — После всего, – сказал Шарль. Макс помолчал, потом взял его за руку, переплел пальцы. — Что бы ни было после, – сказал он тихо, — я буду рядом. Шарль почувствовал, как что-то внутри него расслабляется окончательно. Не отпускает, расслабляется. Принимает. Он больше не боялся того, что его ждёт завтра. Потому что если злой рок, который таскал его по кругу столько лет, решит, что он должен снова оказаться в начале, Шарль знал, что будет делать. Он снова пройдёт этот путь. Снова выберет рад булл. Снова заведёт Лео. Снова будет прятаться за Максом, пока команда не примет его. И снова добьётся Макса, если понадобится, потому что в этот раз он знал, что оно того стоит. Потому что в этот раз, впервые за все свои жизни, Шарль был счастлив. По-настоящему. Без надрыва, без фальши, без страха, что это отнимут. — Макс, – сказал он, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — М? — Я… – Шарль замолчал, не зная, как сказать всё сразу. Как объяснить, что этот человек спас его от бесконечного падения. Как сказать, что он готов прожить эту петлю тысячу раз, лишь бы каждый раз заканчивать здесь, на этом диване, с этими руками, держащими его. Макс, кажется, понял без слов. Он всегда понимал. Он перехватил его ладонь и оставил едва ощутимое прикосновение губ на коже. — Я тоже, – сказал он, и Шарль выдохнул. Лео, устав ждать внимания, ткнулся носом в ладонь Шарля, требуя порцию ласки. Шарль улыбнулся, погладил щенка, чувствуя, как рядом дышит Макс, как за окном темнеет небо, как мир замирает в ожидании следующего дня. И если этот день наступит снова – что ж. Шарль был готов. Абу-Даби пришёл, как и всегда — слишком яркий, слишком жаркий, слишком финальный. Шарль стоял на подиуме, когда Макс поднялся на верхнюю ступень. Сверкали фейерверки, играл гимн, и Шарль смотрел на человека, который стал четырёхкратным чемпионом мира, и чувствовал только одно – счастье. Не зависть. Не горечь. Не пустоту, которая преследовала его столько лет. Просто чистое, неразбавленное счастье за человека, который заслужил это. За человека, который держал его по ночам, когда мир рушился. За человека, который смотрел на него с нижней ступени подиума и улыбался так, будто Шарль был для него важнее, чем эта победа. Они обнялись там, на подиуме, под шампанское и крики толпы. Макс притянул его ближе, и Шарль почувствовал, как мокрая от шампанского форма прилипает к телу, как бьётся чужое сердце в такт его собственному. — Мы это сделали, – прошептал Макс ему в ухо. — Ты это сделал, – поправил Шарль, но Макс только покачал головой. — Мы. Следующий год твой. Вечером они не вернулись в отель. После громкого празднования, сразу сели на самолёт и улетели домой. Им безумно хотелось спать. Шарль ждать тот день в котором просыпался. Первое декабря. Через два дня после окончания сезона 2023. — Иди сюда, – сказал Макс, видя его лицо. Он сел на кровать, похлопал по месту рядом, — Не думай о завтра. Просто ложись. Шарль послушался. Он лёг, Макс обнял его сзади, прижался грудью к спине, и они лежали так в темноте, слушая, как за окном шумит город. Шарль закрыл глаза. Дыхание Макса было ровным, тёплым, и Шарль чувствовал, как проваливается в сон, но на этот раз без страха. Потому что даже если он проснётся снова в начале, он знал, что делать. Он знал, к кому идти. Он заснул. А когда открыл глаза, первое, что он увидел, был солнечный свет. Он лился сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотистый и тёплый, и Шарль сощурился, пытаясь понять, где находится. Второе, что он почувствовал, было тепло. Много тепла. Чья-то рука лежала на его талии, тяжёлая и расслабленная, пальцы сами собой перебирали край его футболки, что-то пушистое около его руки. Третье — губы на его веках. Мягкие, сухие, они касались сначала одного глаза, потом другого, и Шарль вздохнул, не решаясь открыться. — Доброе утро, – прошептал Макс. Голос был сонным, чуть хриплым, и от этого внутри всё сжалось. Шарль открыл глаза. Солнце светило прямо в лицо, и Макс был прямо перед ним. Всклокоченный, с опухшими после сна глазами, с улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку. Он лежал на подушке, смотрел на Шарля, и его рука на талии чуть сжалась, как будто проверяла, что тот никуда не делся. — Ты чего такой? – спросил Макс, и улыбка начала сползать с его лица, потому что Шарль вдруг почувствовал, как глаза начинают щипать. А потом его прорвало. Слёзы хлынули неожиданно, не как в прошлые разы, медленно и тяжело. Нет, сейчас они вырвались наружу бурно, почти агрессивно. Шарль судорожно вдохнул, и из груди вырвался всхлип, громкий, влажный, который он не мог контролировать. Он вцепился в Макса, схватил его лицо в ладони, прижался лбом ко лбу, чувствуя, как слёзы заливают щёки, как дыхание сбивается, как тело начинает трясти в истерике, которую он сдерживал годами. Жизнями. — Шарль, Шарль, тише, – Макс испугался, это было слышно в голосе. Он попытался приподняться, но Шарль держал его лицо, не давая отстраниться, пальцы впились в скулы, и он смотрел в глаза Макса сквозь пелену слёз, и не верил. Не мог поверить. Следующий день настал. Он проснулся, и телефон не звонил. Николя не говорил про соглашения. Не было той комнаты, того же света, того же дня, который он проживал снова и снова. Было утро. Настоящее утро. С солнцем, с Максом, с его рукой на талии и поцелуями на веках. — Я не… я не поверил, – выдохнул Шарль, и слова выходили вместе со всхлипами, сбивчиво, неразборчиво, — Я думал, что снова… что я проснусь, и ты… и ничего этого… Он не мог договорить. Истерика накрывала с головой, он захлёбывался в ней, как в воде, и единственное, что удерживало его на поверхности, было лицо Макса в его ладонях. Живое. Тёплое. Настоящее. Макс смотрел на него широко открытыми глазами, и в них читался страх — не за себя, за Шарля. Он не понимал, что происходит, но не пытался вырваться. Просто лежал, позволяя Шарлю держать себя, и ждал. — Расскажи мне, – сказал он тихо, — Всё расскажи. И Шарль рассказал. Слова лились потоком, бессвязным, рваным, прерываемым всхлипами и икотой. — Я не знал, проснусь ли завтра в том же дне, – говорил Шарль, и голос его ломался, срывался на шёпот, — Я не знал, будет ли завтра вообще. Я каждый день жил как последний, потому что думал, что снова окажусь в начале. Я не верил, что это когда-нибудь закончится. Я думал, что буду просыпаться там снова и снова, пока не сойду с ума. Он говорил про страх, который сидел в нём так глубоко, что стал частью его. Про одиночество, которое выело его изнутри. Про то, как он перестал есть, перестал спать, перестал чувствовать что-либо, кроме усталости. Про то, как Макс появился в его жизни и как он боялся, что это тоже исчезнет, когда он проснётся. — Я целовал тебя тогда на корте, потому что думал, что больше никогда не увижу тебя, – выдохнул Шарль, и слёзы снова хлынули, горячие и солёные, — Я думал, что это мой последний шанс. Что я проснусь, и тебя не будет. Что всё, что было между нами, исчезнет, и мне придётся завоёвывать тебя заново, и я был готов. Я был готов сделать это снова. Ради тебя я был готов. Макс слушал молча. Его лицо изменилось, страх исчез, уступив место чему-то другому, чему-то глубокому и тяжёлому. Он не перебивал, не задавал вопросов. Просто смотрел на Шарля, на его мокрые щёки, на дрожащие губы, на руки, которые всё ещё сжимали его лицо, и ждал. — Я так боялся, – прошептал Шарль, и голос его стал тише, слабее, как будто последние слова вытянули из него все силы, — Я так боялся, что это никогда не кончится. Что я застрял там навсегда. Что я никогда не узнаю, каково это, проснуться и знать, что завтра наступит. Что ты будешь рядом. Он замолчал. Дрожь в теле начала утихать, сменяясь пустотой, не той, мёртвой, которая была раньше, а другой. Опустошенность после бури. Макс медленно поднял руки, накрыл ладони Шарля своими, лежащие у него на щеках, и сжал. Потом заговорил. — Ты здесь, – сказал он, и голос его был твёрдым, несмотря на то, что в глазах стояло что-то влажное, — Ты здесь, Шарль. Со мной. Это не сон, не петля, не твой бесконечный день. Это настоящее. Ты проснулся, и завтра наступит. И послезавтра. И я буду рядом. Каждый день. Шарль закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но истерика отступила, оставив после себя только тихую, усталую благодарность. Он почувствовал, как Макс оторвал его ладони от своего лица, переплёл их пальцы и потянул на себя, обнимая так крепко, что стало трудно дышать. — Ты больше никогда не будешь один, – прошептал Макс ему в шею, — Слышишь? Никогда. Шарль уткнулся носом в его волосы, чувствуя знакомый запах, чувствуя, как руки обнимают его, как сердце бьётся где-то совсем рядом. Он всё ещё не верил до конца. Где-то глубоко внутри сидел страх, что он снова откроет глаза и увидит белый потолок, и услышит звонок телефона. Но сейчас, в этом утре, в этих руках, он позволил себе поверить. Хотя бы на минуту. — Я так устал, – прошептал он. — Знаю, – ответил Макс, — Отдыхай. Я никуда не уйду. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотистым светом. Где-то внизу шумел утренний Монако, но здесь, в этой постели, в этих объятиях, был другой мир. Тихий. Безопасный. Где время больше не зацикливалось, а шло вперёд, медленно, но верно. Шарль выдохнул. Руки Макса гладили его по спине, по волосам, по плечам, и он чувствовал, как напряжение, которое держалось в нём столько лет, наконец-то отпускает. Не полностью шрамы останутся навсегда. Но достаточно, чтобы можно было дышать. — Макс, – прошептал он, не открывая глаз. — М? — Спасибо, что нашёл меня. Даже когда я не мог найти себя. Макс ничего не ответил. Только поцеловал его в макушку и обнял крепче. За окном начинался новый день. Первый день, который не был началом петли. Просто день. Обычный, настоящий, живой. Утро наступило. И оно было настоящим.