Человек искусства

      Арс, признаться, представлял себе не раз, как даёт интервью какому-нибудь популярному в сию минуту ведущему. В начале, как обычно, видятся фрагменты, которые потом растащат на цитаты, и вот «я всегда знал, как выглядеть нормально» звучит прямо до мурашек хорошо. Это было не врождённым талантом — кропотливой работой родителей, которая в какой-то момент начала играть против них. Как правильно держать спину. Как улыбаться так, чтобы тебя запомнили, но не заподозрили. Как говорить «спасибо» и «мне не сложно» в нужных местах. Как вовремя промолчать.        В детстве Арсений рано понял: внимание — это форма любви. Если он забавный — его ценят. Если красивый — им гордятся. Если умный — его не трогают. В их доме не кричали, не били, не выясняли отношения. Просто ожидали, что всё будет правильно, и выразительно молчали, если ты оступался. Такая система работала для Арсения предельно понятно и всех устраивала. А оказывается, можно вообще без системы, и вовсе не касаясь земли. Арс у родителей уже давно подолгу не задерживался, а всё равно родно. От мысли, что он сам может сегодня этот оплот спокойствия для себя разрушить, крутит где-то в животе. Но он большой мальчик, правильный. Нет, «пра-а-а-авильный» — с прищуром так. Чуть менее удобный, но они-то этого ещё не знают. К четвёртому курсу Арсений успел возненавидеть январь, затем полюбить и смириться с его существованием. Праздники закончились, но гирлянды ещё висят, потому что вешал их Арсений, и все автоматом предполагают, что и снимать ему. А зачем? Мило же. В его съёмной комнате гирлянда включена круглый год. Но там это и практически основной источник освещения. Сейчас Арсений сидит на краю дивана и листает hh, особо не читая — просто удостовериться, что ему есть куда податься. Ну, в крайнем случае. Не то чтобы он планировал садиться на чью-то шею, но боже, эта шея… Он вот здесь, в гостиной, а мыслями где-то на полпути между Омском и Петербургом, между острыми ключицами и блядской дорожкой. Мама в третий раз перекладывает печенье в вазочке. Сначала она напекла его шести видов — как на роту солдат, — а теперь вот репетирует презентацию. — Мам, — говорит Арсений, не поднимая глаз от телефона, — оно от этого вкуснее не станет. — Таня, — усмехается папа. — Ты так не хлопотала, даже когда Арсений приходил с этой… ну, одногруппницей, как её… — С Элиной, — бросает Арс. — Вот-вот, с ней. А тогда ты уже их и поженила, и детьми обзавела.        «Ну жених!» прилипло к Арсению лет с четырнадцати, так что отрицать свою красоту было бы кощунством. Девочки с тех пор появлялись в его жизни регулярно — красивые, подходящие, влюблённые в его лицо, шутки и перспективы. Он держал их за руки бережно и многообещающе. Чмокал в щёки без неловкости, но и без желания продолжать. Потому что вокруг всегда находились причины, почему каждая конкретная девушка — не вариант. Арсений вспоминает это даже с теплом. Просто лёгкое, почти философское ощущение: вы пока не знаете, я тогда тоже не знал — и это нормально. — Ты не понимаешь, — сдвигает мама креманку на два сантиметра влево. — Люди искусства такие штучки подмечают! Вот тут чуть-чуть обидно, потому что человеком искусства Арсений считает себя. Да и все остальные, как правило, это замечают! Ему ещё временная спутница его шестнадцатилетия однажды мечтательно сказала: «Ты такой творческий! С тобой интересно, ты всё время как будто где-то витаешь». У Арса тогда была бунтарская стрижка почти под ноль и толстая цепочка на шее; он ей улыбнулся, и девчонка влюбилась ещё сильнее. Он себе такого позволить не мог: влюбляться значило отвлекаться и от учёбы, и от искусства, и от прокачки в себе желанного всеми мужественного, правильного Попова-младшего. А вот Антона Андреича однажды представили на мероприятии как деятеля искусства, и он только нелепо булькнул в свой мохито. Арсений усмехается. Он сидит на покрытом пледом диване, вытянув длинные ноги, и чувствует себя удивительно спокойно. Сегодня Антон придёт к его родителям. Арс задолжал этот визит и предупредил почти между делом: — К нам в гости зайдёт Антон. Антон Шастун, тот режиссёр, из жюри, помните? Мама ахнула, как будто это был Михалков или хотя бы Тарантино. Отец хмыкнул: — Будем соответствовать. Арсению с детства все говорили, что у него данные. И голос, и пластика, а фантазия какая! Сеня сменил семь кружков и две секции и был везде хорош. А такие хорошие дети выбирают нужные факультеты и не задают вопросов, на которые взрослым нечего ответить. В университете будущий краснодипломник Арсений не только изучает экономику — он ещё состоит в трёх студорганизациях и возглавляет старостат. Вот что они в следующем году без него делать будут? А главное, Арс — актёр студенческой театральной студии и двукратный лауреат Студвесны! Родители, конечно, несказанно рады. Умный мальчик должен иногда отвлекаться, у него ещё работа в DNS, а в добавок совсем недавно всё так положительно двигалось с Дашей. Родственники на него никогда не давили с поиском избранницы. Им, скорее, нравилась воспитанная ими избирательность. Что он-таки знает себе цену. В контексте их жизни десять месяцев — недавно, в его студенческой реальности Дашка успела сделать удачную ринопластику и сдать на права, а Арсений — влюбиться, найти себя и понять своё предназначение. И стать пиздец каким пафосным, походу. Парень подрывается на звон домофона раньше всех — не потому что волнуется или торопится, просто тело само так реагирует, как собака на брошенную палку. И колет во всех конечностях, пока Антон не входит, стряхивая снег с плеч. Высокий, чуть сутулый, с красными от холода щеками. — Здравствуйте, — говорит он родителям через плечо Арсения и улыбается.        Он вообще всегда в разной степени улыбается, и Арсений ещё несколько месяцев назад считал, что человек его возраста — Арс к тридцати уже планировал стать главным бухгалтером, жениться, завести ребёнка и взять семейную ипотеку, а Антон уже перерос, и ничем из этого не может похвастаться — не имеет столько поводов для улыбки. А Шасту много поводов и не надо. У Арсения в голове его маленькая версия танцует и орёт в мегафон: Люблю широкие плечи! Такие сильные руки, такие ручищи да на ночь! Мне нравятся парни-и-и! Он раньше никогда не позволял себе формулировать это так прямо. Всегда через «но», «возможно», «наверное». Сейчас — вообще без знаков препинания и жирным капсом. Сегодня он планирует найти подходящий момент, чтобы об этом упомянуть. Может, не так яростно, конечно. — Добрый день, — тут же отзывается, заземляя, мама. — Проходите, пожалуйста. Вы…высокий очень. — Есть такое, — смеётся гость. Он даже выше Арсения, худощавый, но с мягким животом, который видно только тому, кто смотрит внимательно и тянется пощупать. Большие ладони, чуть неловкие движения, зелёные глаза, в которых за уверенностью таится детская наивность.        Арсений наблюдает, как Антон снимает дублёнку. Как развязывает шарф, расстёгивает олимпийку… и ловит себя на том, что стоит слишком близко. Раньше он бы отскочил, испугался бы собственного тела. Сейчас — уже нет. Антон вот всегда прижимается в лифте, как будто ощущает себя вдвое больше собственного тела или готов, что следом войдут ещё трое и они общим весом нарушат технику безопасности.        Комната будто слегка сужается. Антон привычно занимает пространство — ростом, жестами, беспокойством, которое он никак не может обуздать, сколько ни приходится общаться с новыми людьми. А у Арсения в его присутствии плечи сами собой расслабляются. Шастун всегда смотрит, не отводя глаз, и мама бы, возможно, назвала это профессиональным наблюдением, свойственным зоркому глазу режиссёра. Арс от такого взгляда говорит чуть выше голосом, двигается плавнее и позволяет себе быть очень заметным. Сперва пугался этого — теперь ловит кайф. Он помнит, как однажды Антон, смеясь, сказал: «Ты когда волнуешься, становишься невыносимо красивым. Типа, обычно я ещё терплю…» И Арс тогда не знал, что делать с этим полукомплиментом-полуоскорблением от мужика — да такого важного. Они были на закрытой премьере спектакля в Москве, а мимо, порою здороваясь с Антоном, проходили люди, за жизнью которых Арс следил в соцсетях. В зале была грёбаная Юлия Снигирь — как же стыдно за такую грубую мысль! — а Шастун на Арсения пялился. Теперь-то он знает: можно молчать и вертеть этим дядей как угодно.        Чай наливается быстро. Папа приносит из комнаты для Антона такой же стул, как у Арсения, потому что иначе длинные ноги не помещаются. Никто, к сожалению, не обращает внимания, как стоит миска с печеньем, — просто берут по штуке. Говорят о погоде, о том, как сложно сейчас с перелётами. Антон рассказывает о съёмках и репетициях. Он как начнёт своё ебучее «пауза — это тоже текст, выразительно стоять надо уметь» — Арсений сразу отключается. Это ещё папа не знает, что у этого эстета и вышки оконченной нет.        В Арсеньевой комнатушке в футболке с Бритни Спирс, стоя босиком чрезвычайно выразительно, этот «человек искусства» в бусиках за пол-ляма спросил: «Ты флиртуешь или просто не знаешь, куда руки деть?» Парень покраснел и почти сказал: «Я вообще-то не…» — «Да знаю, — перебил Антон, конечно, уже не Андреевич. — Ничего страшного». Страшного и впрямь ничего не было, а Арс оказался вообще-то очень да. — Арсений говорил, вы в театре? — возвращает за стол мама. — В театре, в кино, — пожимает плечами Антон. — Когда как. Если бы папа увидел клипы, которые снял Шастун в возрасте Арсения, он бы точно сказал, что стоило тому уделить внимание образованию. А уж когда мама посмотрит короткометражку, в которой Шаст снял и Арсения, и себя любимого, она может и пожалеть, что угостила своими печеньями. — Вы видели, да, что у нас Сеня в их кружке творит? — говорит она гордо. — Сценки их. Антон кивает довольно: — Я видел. Арсений блестящий актёр! Мини-Арсений обсыпается блёстками и тянет всё настойчивее: Люблю, чтобы парни выше меня! Люблю, когда они на меня смотрят! Мне нравится, и вообще не стыдн-о-о! — Антон, — панибратствует папа. — А ты часто к нам в Омск приезжаешь? — Да, — спокойно отвечает тот. — Раз в месяц, наверное. На недельку. Иногда чаще. — Далеко мотаешься. По делам? Антон на секунду смотрит на Арса. Потом обратно: — По личным. Арсений чувствует, как внутри что-то радостно подпрыгивает. Раньше он бы испугался этой формулировки. Сейчас — нет. А Шаст пиздит немножко, естественно: за лето он вот в Омске появлялся лишь раз. Они с Арсом все фестивали в России, наверное, изъездили. И, может, Поповы-старшие и удивятся, что в Дубай сын катался не со студенческими отрядами… С сентября, да, Антон возненавидел свой рабочий режим в Петербурге и прописывает себе регулярные командировки в Сибирь для вдохновения. Зажравшийся, что говорить: Арсения вот вдохновила их вылазка в Париж — Гранд-Опера и места, где снимали «Амели», — а этому «человеку искусства» только дай полежать с Арсом и картошкой фри на диване-полуторке, цитируя «Друзей». У Шаста есть гугл-календарь и есть Дмитрий Темурович, который совсем уж старчески вздыхает, этот календарь ведя. Омск Антон отмечает голубым сердечком, а Поз, которому не особо нравится быть Дмитрием Темуровичем, хоть он и старше Шаста, а Арс вообще, по его словам, «зумер ебаный», эмодзи исправляет на сухое «не в городе». Запасайся магнием, Димазавр: Попов теперь умеет ломать систему и купил чемодан побольше — хоть Арсений родителям и не объяснял, почему в гости завалилась селеба, широко известная в узких кругах. Повод как раз в том, что голубое сердечко скоро будет означать просто «не беспокоить». О Петербурге они говорили с прошлого мая как о чём-то очевидном. Антон всегда говорил: «Когда ты переберёшься…», «как только…» — и никогда не «если». У Антона в феврале проект с Мигелем, в марте съёмки рекламы, в мае — снова Студвесна. На прошлой Арсений впервые увидел Антона Шастуна вживую. Саша и Слава считали его крутейшим председателем жюри, потому что были на последней постановке, Арс только за пару дней до российского этапа сопоставил фамилию и забытый всеми по причине наличия там пропаганды фильм, который смотрел лет в пятнадцать в группе вроде «Случайное кино» во «ВКонтакте». Их номер стал лауреатом в номинации «Театр малых форм». Антон Андреевич вообще-то горел больше «Оригинальным жанром», но после раздачи всех дипломов сам подошёл к Арсению. Похвалил, сказал, что Арсу точно не в омскую экономику. Что есть в нём что-то характерное — с ударением на вторую «а». Арс тогда улыбнулся вежливо, а внутри пылал и уже представлял, как всем утирает носы вот этой цитатой. Антон Андреевич спросил: «А не хотите пообщаться? Или устали?» Арсений соврал, что бодр и свеж, залил в себя банку энергетика и сел с Шастуном в такси, потому что предвкушал инсайты от любимца шоу-бизнеса. Минут через сорок Шастун уже был просто Антоном, да таким нетрезвым, что с каждым словом извергался флиртом. Не очень умелым, но, признаться, весьма незаурядным: «Арс, ты нагнулся, и я отчётливо понял, что тебе нет места в театре малых форм. Понял? Это я про твою задницу. Нет места!». Попов сначала успокоил себя тем, что, как папа и предупреждал, в этой сфере все мужики пидоры, и всё через постель. Он был в ужасе, но хохотал и заливался краской. Позволил за себя платить и касаться себя на танцполе. И как-то быстро решил, что в его возрасте и при так потрясающе складывающихся обстоятельствах можно, в принципе, и через постель. Вот только Антон ничего не предлагал и не требовал. Он просто попросил обменяться телефонами, стал слать голосовые, ссылки на книжки по перформансу и истории кино, потом QR-коды с «Озона», по которым Арсу выдавали всратые кружки и подушку в форме куриной ноги. Прилетел в Омск с ним гулять, свозил за компанию на кучу премьер, познакомил со своими друзьями из Воронежа, и, да, уже побратавшись с Арсовым соседом по квартире, позволил Попову сдаться и себя поцеловать. Как только парень перестал пытаться быть тем, кем его хотели видеть, жизнь перестала сопротивляться. И вот они здесь. В январе, за накрытым столом Поповых. Антон молчит рядом. Большой, тёплый, реальный. И жизнь вдруг перестаёт быть сложной. Сестра приходит, как и предупреждала, с небольшим опозданием. Скинув пальто, смотрит на Антона и сразу узнаёт. — Ой, а это же вы… Из того интервью. — Ага, — лыбится гость. Антон Андреевич в эдитах повсюду говорит: «В моей личной жизни всё хорошо, сердце занято». — Искусством? — Искусством. Арсу как-то извращённо хочется верить, что вот этот скользящий от Антона к нему взгляд сестры — это понимание. Вечер еле-еле движется, и лишь сестра приближает необратимое: — Ты после выпуска-то что планируешь, Арсений? — Да, я как раз хотел вам всем сказать… — Мама, папа, мне нравятся парни. — …что мы много обсуждали это с Антоном… Антоном Андреевичем, и я решил — в Санкт-Петербург. Здесь удар на себя принимает Шаст, уверяющий, что знает, где Арсению нужно учиться на актёра, и объясняющий, почему это правильное решение. — И мы с Антоном будем вместе работать! — пытается Арсений одновременно успокоить родителей и ненавязчиво заложить идею «них» с Антоном. Говорят о переезде, о съёмных квартирах, о том, что Питер сырой. Отец многозначительно пыхтит, сестра всё переводит взгляд с Арсения на гостя. Мне нравятся такие, как он. Когда он потный играет в баскет, когда тоненько режет помидор в салат — гладковыбритый и бородатый, серьёзный начальник и рубящийся в приставку. Когда он в трениках и когда примеряет кружево. Вот на этом всём я помешан. И да, мам, пап, мальчикам я тоже нравлюсь. Вот этот конкретный дядя меня любит.        Тишина в гостиной становится чуть неуютнее. Антон под столом накрывает его ладонь своей и сразу отпускает. Мама смотрит не на Арсения, а на то, как Антон поправляет рукав олимпийки — совершенно незначительный жест, но она задерживает на нём взгляд на пару секунд дольше, чем нужно. Папа молча наливает себе ещё чаю, хотя вода уже остыла. Сестра улыбается и смотрит в окно. — Ты уверен? — тихо спрашивает мать. Она, конечно, не о том же, о чём Арсений думает. Но ответ по-прежнему положительный. — Да, — отвечает Арсений. — Очень.