Гроза над паддоком

Вечер четверга по завершении медиа-дня в Монако всегда наполнен специфическим ароматом: сочетанием раскаленного покрытия, морского бриза и запахом выхлопов люксовых авто, медленно движущихся по тесным переулкам. Паддок мало-помалу затихал: техники убирали инструменты в сжатых пространствах гаражей, инженеры с компьютерами возвращались в моторхоумы, а репортеры завершали свои статьи в прибрежных кафе. Где-то за горизонтом над Средиземноморьем рокотал гром, предвещая скорый ливень, однако пока небо лишь затягивалось свинцовыми тучами, которые зеркалились в темной глади залива. Джордж замер на тесном выступе на крыше штаба Red Bull, ощущая себя полным недоумком. Впрочем, сам замысел казался блестящим: подняться выше, дабы поймать безупречный ракурс для соцсетей. Изгибы трассы Монте-Карло возле легендарного бассейна, залитого золотом заходящего солнца, мерно качающиеся в гавани яхты, вспыхивающие вдали огни казино. Он уже придумывал заголовок: «Монако, ты восхитителен даже в преддверии шторма». Одобрения, отклики, может быть, даже упоминание от главного профиля Mercedes - всё шло по плану. Сложность была в том, что для снимка он присмотрел крышу моторхоума главных конкурентов. Не своего, само собой. У «серебряных стрел» вид был ограничен - их база располагалась в глубине паддока, зажатая бетонными блоками и техзонами. Зато с высоты «быков» открывался вид на весь порт и сектор трассы от Святой Девоты до бассейна. Рассел убедил себя, что это вовсе не слежка, а лишь поиск красоты. В конце концов, кто заметит? Он сделал пару кадров, корректируя ракурс, и уже намеревался уйти, как вдруг люк сзади со скрежетом открылся, и наверх вышел Ферстаппен. Британец оцепенел. Пилот казался спокойным: в одной руке он держал банку Red Bull, другой вынимал наушники. Он сделал шаг, взглянул вверх и почти столкнулся с неожиданным визитером. — Какого...? Рассел? — голос Макса звучал скорее удивлённо, чем враждебно, но брови уже сошлись на переносице. — Это крыша моей команды. Что ты тут делаешь? В Монако вообще-то полно смотровых площадок. Мог бы пойти на крышу казино, как все туристы. Джордж выпрямился, стараясь придать себе как можно более непринуждённый вид. Телефон всё ещё был в руке. — Снимал закат, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас тут лучший вид на порт и трассу, признай. А вот казино, серьёзно? Это банально. Голландец оглядел его с ног до головы, задержав взгляд на лёгкой ветровке с логотипом Mercedes, явно нерассчитанной на прохладный вечер и влажный морской ветер. — Признаю, у нас вид лучше всех, — согласился он, делая глоток энергетика. — Но для туристов вход закрыт. Тебе вниз, фотограф. Рассел лишь закатил глаза, решив не вступать в спор. Было бы безрассудно затевать ссору на чужбине, тем более в Монако, где каждое движение фиксируют вездесущие объективы папарацци. Он направился к люку, уже представляя, как окажется в своем моторхоуме, выпьет обжигающего чая и опубликует снимки, а эта стычка превратится в милый анекдот. Но фатум, или злополучный средиземноморский шторм, решил иначе. Внезапный порыв ветра, предвещавший бурю, обрушился на крышу. Массивная и неуклюжая металлическая створка люка под давлением воздуха выскочила из паза и с грохотом рухнула вниз. Раздался звук, напоминающий захлопывание двери тяжелого банковского хранилища. Пилоты синхронно рванулись к выходу. Макс дернул за ручку, но всё было тщетно. — Neuken... — пробормотал он по-голландски, и Джордж догадался, что это ругательство. — Что такое? — спросил он, хотя внутри уже холодело. — Открой. Ферстаппен рванул рычаг резче, затем с силой ударил по люку. Это не помогло. — Замок автоматический, — пояснил он, выпрямляясь и раздраженно глядя на Рассела. — С восьми вечера до шести утра весь периметр закрыт. Охрана активирует систему, как только уходит последний сотрудник. Требуется ключ-карта. А моя... — он проверил карманы джинсов, а следом и толстовки, видневшейся под курткой, — осталась внизу, в комнате отдыха. Британец лихорадочно ощупал карман ветровки. Телефон. Он зажег экран - связи не было совсем. — У меня нет сети, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — А у тебя? Макс вытащил свой телефон. Та же картина: «Нет сети». — Мёртвая зона, — констатировал он, добавляя долю иронии. — Потрясающе. Где-то вдали вновь раскатился гром, теперь уже ощутимо ближе. Первые капли ливня коснулись лица Джорджа. Он посмотрел вверх: облака сгустились, стали свинцово-серыми и готовы были обрушиться в любой миг. Над гаванью вспыхнула молния, на секунду высветив силуэты яхт. — Кажется, погода решила добавить драмы, — пробормотал голландец, следуя его взгляду. Рассел тревожно сглотнул. Он глянул на люк, затем на Макса и, наконец, на быстро сгущающиеся сумерки. — И как долго нам здесь торчать? — спросил он, прекрасно зная ответ. — До шести утра, — пожал плечами Ферстаппен с мрачным спокойствием человека, который уже смирился с абсурдностью ситуации. — Если, конечно, кто-нибудь не хватится меня раньше. Но есть одна проблема…моя команда думает, что я ушёл в отель час назад. Джордж закрыл глаза. «Отлично, — подумал он. — Заперт на крыше с Максом Ферстаппеном под грозой в Монако. Льюис будет в восторге, когда узнает». В ту же секунду небо озарилось ослепительной белизной, и на них полился сплошной поток дождя. Осадки начались внезапно, без всякого предупреждения, будто кто-то вылил на землю колоссальный резервуар. Тяжелые ледяные капли застучали по стальной кровле, по коробам вентиляции и по их телам. Британец рефлекторно сжался и попытался прикрыть шею воротником легкой куртки. Тщетно: материал мгновенно пропитался водой, плотно прилипая к телу. Голландец же выглядел совершенно умиротворенным. Его массивная темно-синяя экипировка Red Bull, судя по характерному шуму, была сшита из качественной водоотталкивающей ткани. Он замер, устойчиво расставив стопы, и допивал напиток, всматриваясь в трассу, скрывшуюся за плотной стеной воды. — Ты серьёзно собираешься просто стоять? — спросил Джордж, перекрикивая шум дождя. Его уже начало трясти. — А что ты предлагаешь? — отозвался Макс. — Танцевать? Или, может, вызвать вертолёт? У нас нет сигнала, нет ключа, и, судя по небу, эта гроза надолго. Рассел тяжело вздохнул, ощущая, как холодные капли затекают за воротник. Прекрасно. Просто великолепно. Он окажется насквозь мокрым всего в сотне метров от своего моторхоума, и завтрашние заголовки будут гласить: «Рассел захлебывается в луже под взглядом Ферстаппена». Настоящая ирония судьбы. — Ты как-то сильно драматизируешь, — вдруг сказал Макс, словно прочитав его мысли. — Это всего лишь вода. В Спа было хуже, помнишь? — В Спа у меня был дождевик, — процедил Рассел. — И команда с зонтиками. А сейчас у меня только телефон с семипроцентной зарядкой и британская гордость. Которая, как выяснилось, не греет. Его вновь пробила дрожь, но на этот раз не из-за мороза, а от осознания того, насколько жалко прозвучали эти слова. Он, надежда команды Mercedes и будущий триумфатор (по его собственному убеждению), застыл на крыше чужого моторхоума, жалуясь на ливень. Потрясающее зрелище. Голландец взглянул на него медленно, с явным прищуром. Затем выдохнул, оставил пустую жестянку на краю вентиляционной шахты и резким жестом скинул с плеч куртку. Под ней была толстовка такая же темно-синяя, но без каких-либо брендов, просто уютная и определенно теплая. — Бери, — сказал он, протягивая куртку Британцу. Тот уставился на него, не веря ушам. — Что? Нет. Я не могу. Это твоя куртка. С логотипом Red Bull. Меня увидят. Ферстаппен усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти доброе. — Кто увидит? Чайки? — он кивнул на пустой паддок, затянутый пеленой дождя. — Джордж, дождь усиливается. Ты дрожишь. Бери, пока я не передумал. Рассел колебался. С одной стороны, принять помощь от соперника, с которым его связывали весьма натянутые отношения, выглядело сомнительно. С другой зубы уже начали выстукивать дробь, а промокшая футболка плотно облепила кожу, провоцируя дрожь. Он вытянул руку, перехватил куртку и набросил её на плечи. Одежда оказалась увесистой, с мягким подбоем, и всё ещё отдавала теплом чужого тела. Рукава спускались почти до самых пальцев так как Джордж был выше, однако Макс шире в плечах, поэтому куртка сидела свободно. Но ключевое - она действительно не пропускала влагу. — Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как краска заливает лицо. — Но, если завтра в прессе появится фото, где я в цветах «быков», я скажу, что ты меня загипнотизировал. — Скажи лучше, что украл, — пожал плечами Ферстаппен. — Тебе поверят больше - ты же англичанин. Тем временем дождь перерос в полноценный ливень. Потоки воды с шумом срывались с крыши, барабаня по металлическому покрытию. Голландец, одетый лишь в толстовку, постепенно промок насквозь. Джордж уловил это боковым зрением и, поддавшись внезапному импульсу, придвинулся к нему. Теперь куртка укрывала их обоих, словно самодельный навес. Плечо Макса прижалось к его плечу - оно ощущалось горячим даже сквозь влажную одежду. Они замерли в тишине, наблюдая за дорогой. Вспышка молнии на миг выхватила из темноты пустые трибуны, а последовавший за ней грохот был настолько мощным, что Рассел непроизвольно вздрогнул. — Боишься грозы? — спросил Ферстаппен без насмешки. — Нет, — ответил британец. — Просто...громко. — Ага, — Макс, кажется, не поверил, но настаивать не стал. Они замерли в таком положении ещё на пару минут, пока струи воды не обнаружили брешь - хрупкий шов на капюшоне куртки. Медленно, капля за каплей, ледяная сырость стала проникать Джорджу за воротник. Он вздрогнул, однако сдержался. Голландец это увидел. Он обладал привычкой подмечать подобные детали - то, что оставалось незамеченным для остальных. Возможно, именно в этом и заключался секрет его трёхкратного чемпионства. — Слушай, — сказал он, поворачиваясь к пилоту. Вода стекала по его лицу, но он словно не замечал этого. — Там, в углу крыши, есть небольшой козырёк над вентиляционной шахтой. Не люкс, конечно, но дождь хотя бы не будет заливать за шиворот. Идём. Джордж порывался возразить, привести аргументы о британском самообладании и твердости духа, однако в итоге лишь молча кивнул. Они направились к краю кровли: Ферстаппен прокладывал путь, сопротивляясь сильным порывам ветра, а Рассел следовал за ним, глубже натянув капюшон заимствованной куртки. Убежище вышло тесным: бетонный проем с железным навесом, под которым с трудом могли разместиться двое взрослых мужчин. Голландец зашел первым, прижавшись лопатками к грубому бетону, и знаком позвал соперника пристроиться рядом. Тот опустился, прижав колени к груди, и внезапно заметил, что между ними осталось всего сантиметров пятнадцать. Он ощущал запах сырости, пропитанной водой ткани и, если вслушаться носом, едва уловимый шлейф дезодоранта или геля для душа от Макса. — Неловко, да? — спросил Ферстаппен, поворачивая голову в бок. — Немного, — признал Рассел. — Соревнуемся третий год, а вместе под дождём еще не сидели. — Всё когда-то бывает впервые, — философски заметил Макс и усмехнулся. — Только, наверное, не это я имел в виду, когда говорил, что хочу провести с тобой больше времени. Британец резко повернул голову, чтобы посмотреть на него, но второй пилот уже отвернулся, делая вид, что изучает трещину в бетоне. «Что это сейчас было?» — пронеслось в голове у Джорджа. Но спрашивать он не стал. В конце концов, они всё ещё были соперниками. А соперники не говорят друг другу таких вещей. Вместо этого он просто плотнее завернулся в куртку и сказал: — Сколько, говоришь, до шести утра? — Около девяти часов, — ответил Ферстаппен. — Если, конечно, не случится чудо. Гроза бушевала, однако над крышей будто возник крошечный островок безмолвия. Струи дождя барабанили, ветер ревел, но здесь, укрывшись одной курткой на двоих, ощущалось странное тепло. Британец чувствовал, как холод отступает, но вместе с этим возвращалось и иное - гнетущее чувство неловкости, которое больше нельзя было игнорировать. Он припомнил те газетные статьи. Вспомнил, как сам стоял перед объективами после заезда в Бахрейне и, ослепленный адреналином и злостью, бросил несколько реплик, о которых позже пожалел. «Ферстаппен слишком агрессивен», «Некоторые возомнили себя бессмертными». Пресса мгновенно подхватила это, раздув скандал, и следующие две недели все заголовки трубили о «вражде» между ними. А затем Макс перестал замечать его в паддоке. Просто шел мимо, словно Джордж перестал существовать. И эта пустота ранила гораздо глубже, чем любые открытые обвинения. — Знаешь... — начал британец, не глядя на второго гонщика. Из-за шума ливня его голос казался приглушенным. — Раз уж мы тут застряли, возможно, это подходящий момент. Я хотел кое-что сказать. Макс повернул голову, но лицо его оставалось в тени. — Если это про «я сожалею, что обогнал тебя в прошлом году», то я не приму. — Нет, — Джордж качнул головой, и брызги воды разлетелись в разные стороны. — Я насчет тех интервью. В самом старте сезона. Помнишь мои слова о том, что ты «излишне агрессивен» и что «некоторые мнят себя бессмертными»? Ферстаппен застыл. Затем тяжело кивнул. — Помню. — Тогда, после заезда, я был в ярости, — продолжил Рассел, стараясь придать словам искренность, чтобы они не походили на попытку оправдаться. — Ты вытеснил меня в том вираже, и я...я просто сорвался. Это было ошибкой. Ты лишь выполнял свою задачу. Жестко, но в рамках регламента. А я повел себя как обиженный подросток. Наговорил лишнего. И позже, когда заметил заголовки...я осознавал, что они преувеличены, но не пресек это. Не вышел и не признал: «Я вспылил». Просто позволил ситуации развиваться самой по себе. Дождь глухо стучал по крыше. Британец ожидал, что Макс сейчас отстранится или ответит чем-то колким, однако тот молчал, всматриваясь в ночную мглу. — Я читал эти статьи, — наконец ответил голландец. Его голос оставался ровным, но в нем чувствовалась затаенная горечь. — Они были повсюду. «Ферстаппен - грязный боец», «Рассел считает Макса опасным». Знаешь, что задело больше всего? Не сами фразы. Я слышал вещи и похуже. Обидно было то, что я полагал, будто мы... — он замолчал, подбирая нужное слово. — Ладно, не друзья. Но уважаем друг друга в гонках. Мы вместе начинали в картинге, мы знаем цену этому пути. А ты решил выплеснуть всё прессе, словно я для тебя лишь помеха, которую стоит очернить ради собственного имиджа. Джордж сглотнул. Слова пилота попали точно в цель. — Я в курсе, — негромко произнес он. — И мне искренне жаль. Позже, на следующем этапе, я пытался начать разговор, но ты постоянно избегал меня. — Терпеть не могу разборки вне гонок, — Макс равнодушно пожал плечами. — На трассе - без проблем, там всё прозрачно. А за её пределами...я просто отгораживаюсь. Проще игнорировать всё вокруг, чтобы не давать лишних поводов. — Я тоже так делаю, — признался британец. — Наверное, поэтому мы и оказались тут. Два идиота, которые не умеют говорить о том, что чувствуют, пока их не запрёт судьба на крыше в грозу. Ферстаппен коротко хмыкнул, и это был первый за весь вечер звук, отдаленно напоминавший смех. — Судьба или этот нелепый замок. Но ладно...я принимаю извинения. И... — он запнулся, и Рассел впервые заметил в выражении лица соперника нечто похожее на смущение. — Я тоже был не прав. Мог бы подойти первым, а не притворяться ледяной глыбой. Просто...меня задело, что человек, которого я считал...адекватным, думает обо мне подобным образом. — Я вовсе так не думаю, — поспешно возразил Джордж. — Ты один из сильнейших соперников, с которыми мне доводилось сражаться. И я уважаю твой боевой дух. Я просто...возможно, завидовал. Твоей непоколебимости. Тому, что ты всегда четко видишь свою цель. Голландец взглянул на него долго, пронзительно, изучающе. Затем уголок его рта едва заметно приподнялся в улыбке. — Мир? — Мир, — с облегчением выдохнул британец. — Но если ты снова обзовешь меня «грязным гонщиком» в новом интервью... — Я назову тебя «талантливым, но вспыльчивым», — перебил Макс. — Договорились? — Договорились. Они обменялись мимолетными улыбками, и тяжелое напряжение, копившееся месяцами, словно растворилось в дождевой воде. Джордж ощутил, как дыхание стало свободным, а внутренний зажим наконец исчез. Он даже не осознал, что его улыбка стала шире, пока не чихнул оглушительно и внезапно. Ферстаппен недоуменно приподнял брови. — Похоже, британский климат тебя не закалил? — Я родом из Кингс-Линн, — парировал Рассел, шмыгая носом. — Там дуют ветра с Северного моря. Но я редко стою под ними в одной лишь футболке. Он снова чихнул, и теперь дрожь была видна даже сквозь плотную куртку. Макс нахмурился. — Ты же насквозь промок, — заметил он, будто лишь сейчас поняв, как сильно британец замерз. — И куртка уже не помогает, верно? — Помогает, — соврал Джордж, хотя по позвоночнику струился ледяной холод. — Просто...кое-где протекает. Голландец скептически качнул головой и резко приложил тыльную сторону ладони ко лбу гонщика - движение вышло настолько стремительным, что тот даже не попытался увернуться. — Кожа совсем холодная, — заметил Макс. — Даже лоб ледяной. Это скверный знак. — Со мной всё нормально, — упрямо бросил Рассел, хотя голос заметно дрогнул. — Хватит лгать. Если ты сейчас что-нибудь отморозишь на моей крыше, Тото лично меня пристрелит. А затем воскресит, чтобы пристрелить еще раз. Британец хотел улыбнуться, но челюсть свело спазмом. Стужа проникала всё глубже, и он с тревогой понял, что больше не владеет собой - сильная дрожь сотрясала всё тело, от плеч до самых пальцев. — Чёрт, — прошептал Ферстаппен. Он огляделся по сторонам, будто ища решение, но крыша оставалась пустой, а дождь хлестал стеной. — Слушай, ты ведь просто не дотянешь до рассвета. — И что нам остается? — спросил Джордж, ощущая, как немеют губы. — Орать? Нас всё равно никто не услышит. — Так, — сказал Макс, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Иди сюда. Джордж моргнул. — Что? Нет, я же сказал, что в порядке. — Ты синий, — отрезал голландец. — Иди сюда, я сказал. Он не стал ждать, пока Рассел придумает новую отговорку. Просто протянул руки, обхватил его за плечи и притянул к себе, заворачивая в свою толстовку и остатки куртки. Джордж застыл, словно его ударило током, не зная, куда деть руки. Голландец прижал его ближе, начал растирать ладонями по спине - грубо, сильно, но с явной заботой. — Расслабься, — проворчал он, чувствуя, как напряжено тело пилота. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не в дождь. Это просто...теплообмен. Физика. — Я знаю физику… — голос британца прозвучал сдавленно, уткнувшись куда-то в чужое плечо. — Тогда заткнись и грейся. Макс не прекращал растирать его спину, ощущая сквозь тонкую влажную ткань футболки острые контуры лопаток. Рассел выглядел на редкость уязвимым: он весь дрожал, пряди мокрых волос прилипли ко лбу, а кончик носа покраснел от сырости. Ферстаппен поймал себя на мысли, что сейчас британец меньше напоминает пилота Mercedes и больше похож на продрогшего моряка, которого штормом выбросило на песчаный берег. В какой-то момент Джордж внезапно обмяк. Не окончательно, но вполне достаточно, чтобы перестать быть напряженным, как струна. Он прижался лицом к плечу голландца и замер. От него исходил аромат дождя, дорогого одеколона с оттенком морской соли и, едва заметно, тревоги. И это был не страх перед грозой, а опасение перед близостью, перед осознанием того, что этот момент значит гораздо больше, чем случайное соседство. Макс ощутил, как вспыхнули его собственные щеки, и внутренне выругал себя. Он всего лишь помогает согреться замерзшему напарнику. Ничего сверхъестественного. Просто два гонщика, оказавшиеся в ловушке на крыше в Монако. Совершенно обыденная ситуация. — Это так странно, — прошептал Джордж ему в плечо. — Что именно? — спросил Ферстаппен, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — То, что мы не пытаемся убить друг друга? Или то, что ты в моих объятиях на крыше моторхоума с видом на яхты миллиардеров? — Всё сразу, — выдохнул Рассел, и второй гонщик почувствовал его дыхание на своей шее - горячее, контрастирующее с холодным дождём вокруг. — И ещё то, что...мне больше не холодно. Голландец усмехнулся, и его дыхание коснулось макушки британца. — Вот видишь. А ты боялся. Джордж вскинул взгляд. В сумраке, прорезаемом лишь отсветами гавани и сполохами грозы, его глаза выглядели неестественно большими и лучистыми. Расстояние между ними сократилось настолько, что Макс заметил каждую ресницу и каждую застывшую на них дождевую каплю. И в этот миг он почувствовал собственное оцепенение, вызванное не стужей, а стремительно участившимся сердцебиением. Рассел, похоже, считал это состояние, так как его щеки вспыхнули румянцем, различимым даже в тени. Он поспешно отвернулся, глядя куда-то в сторону причала, но остался на месте. Его ладони, до этого безвольно опущенные вниз, робко коснулись талии Ферстаппена - без давления, лишь легким, едва уловимым касанием. — Я...я совсем не боюсь, — едва слышно произнес британец, и в его голосе слышала дрожь, не имевшая отношения к морозу. — Просто...всё это кажется слишком...личным. — Личное - это когда двое намеренно поднимаются на кровлю с бутылкой шампанского и панорамой Монако перед глазами, — ровным тоном парировал голландец, хотя сердце бешено стучало где-то в районе гортани. — А мы здесь по необходимости. Так что выдохни, Джордж. Твоё достоинство останется при тебе. Рассел издал странный звук, ставший помесью тихого смеха и сдавленного всхлипа. — Речь не о достоинстве, — прошептал он. — Просто...я не хочу, чтобы этот момент обрывался. Макс замер. Сказанное повисло в пространстве, заглушая шум ливня и отдалённый рокот волн. Он всмотрелся в пилота - в его промокшие волосы, пылающие скулы и губы, которые тот сейчас закусил, очевидно сожалея о своей откровенности. В этот миг внутри голландца что-то надломилось. Он не нашёл нужных слов. Вместо этого он плавно, оставляя Расселу возможность отступить, подался навстречу. Его рука переместилась с плеча выше к затылку, зарываясь пальцами в мокрые пряди. Британец вздрогнул, его взгляд стал растерянным, но он остался на месте. Напротив, он крепче сжал ткань толстовки Макса, а его дыхание стало прерывистым. Ферстаппен склонился и коснулся его губ. Поцелуй получился робким, почти спрашивающим. Холодные от дождя губы Джорджа сначала дрогнули, а затем, будто рухнула преграда, он ответил. Неуверенно, но искренне, приоткрыв рот и позволяя Максу сделать поцелуй глубже. Дождь барабанил по металлическому навесу, стараясь скрыть их от чужих глаз. Там, внизу, в порту, мерно покачивались яхты, а здесь, на крыше, двое наконец сбросили маски. Голландец целовал его неспешно, но настойчиво, будто смакуя каждое чувство, которое они так долго скрывали за колкими фразами и тишиной. Джордж тихо выдохнул в поцелуй, и этот звук, беззащитный, пропитанный облегчением, заставил сердце второго пилота сжаться. Он отстранился на мгновение, чтобы заглянуть в глаза партнёру. Он выглядел совершенно сбитым с толку. Слипшиеся от влаги ресницы, пылающие щеки и припухшие, ярко-алые губы. Взгляд, устремленный на Макса, выдавал ощущение, будто всё это лишь причудливый сон. — Ты... — попытался произнести он, но голос предательски дрогнул. — Я, — хрипло отозвался Макс. — Похоже, я грезил об этом с той самой секунды, когда ты окрестил меня «грязным гонщиком» при вспышках камер. Только не находил способа начать. Британец нервно рассмеялся, и смех этот был влажным: то ли от дождя, то ли от подступивших слёз. — Серьёзно? Лучший способ завязать отношения - это публичное оскорбление для тебя? — Сработало же, — Ферстаппен улыбнулся уголком губ и снова потянулся к нему, на этот раз без колебаний. Новый поцелуй стал более глубоким и решительным. Британец откликнулся мгновенно, обхватив шею голландца и плотно прижимаясь к нему. Стужа исчезла, сменившись обжигающим жаром, что исходил от каждого касания. Макс ощущал, как стремительно бьётся сердце пилота - в полном ритме с его собственным. Они целовались под стеной дождя на крыше моторхоума в Монако, и это казалось самым верным, самым фатальным, что происходило между ними за долгие годы. Снизу неожиданно раздался металлический лязг, а затем голос, усиленный мегафоном: — Эй! Кто-нибудь есть на крыше? Люк заклинило! Сейчас откроем, подождите! Они оторвались друг от друга не сразу. Еще несколько мгновений они оставались так, прижавшись лбами, сбито дыша и стараясь продлить это единство. Взгляд Джорджа лучился в полумраке, и Максу показалось, что прекраснее этого зрелища в жизни не существует. — Сейчас откроют, — прошептал Ферстаппен, убирая мокрую прядь с лица второго гонщика. — У нас есть минута. Рассел сглотнул, его пальцы всё ещё сжимали ворот толстовки голландца. — И что мы будем делать? Макс улыбнулся тепло, открыто, без тени обычной иронии. — Для начала, я, пожалуй, поцелую тебя ещё раз. А потом... — он замолчал, услышав, как заскрежетал замок люка. Люк открылся. Снизу ударил свет фонаря, и охранник заглянул на крышу, но они уже отстранились. — Месье Ферстаппен! И...месье Рассел? — охранник смотрел на них с нескрываемым шоком. Луч фонаря в его руке метнулся, выхватив из темноты промокшие лица гонщиков, затем эмблему Red Bull на куртке Джорджа и то, насколько тесно они прижимались друг к другу. — Как вы здесь оказались? Причем вместе? Пилоты встали синхронно - промокшие до нитки, но с каким-то странным чувством восторга. Рассел всё ещё плотнее закутывался в куртку Red Bull, которую голландец поспешно подобрал с пола и накинул ему на плечи, завидев охрану. На его лице застыла та самая «глупая улыбка», которую он безуспешно пытался спрятать. Ферстаппен выглядел не менее жалко: мокрая толстовка облепила плечи, волосы превратились в нелепые пряди, но во взгляде читалось новое, мягкое тепло. — Это долгая история, — бросил Макс, первым сходя по стальной лестнице и подавая руку британцу, чтобы тот не поскользнулся на влажных ступенях. — У вас найдется горячий чай? Побольше горячего чая. И полотенца. И вообще всё, что способно отогреть человека, который четыре часа провел под ливнем на крыше. Охранник кивнул, пребывая в полном замешательстве, и отступил, освобождая им путь из технического помещения. Но не успели они пройти и нескольких шагов, как он внезапно замер и пристально глянул на них. — Месье, — тихо произнес он, обращаясь к гонщику. — Я промолчу об этом. Но...будьте аккуратнее. В Монако камеры стоят повсюду. Макс на мгновение застыл, после чего медленно кивнул. — Спасибо. Я помню. Джордж остался в недоумении, однако решил промолчать. Мысли и так путались, а голова буквально шла кругом. Они вышли в центральный коридор моторхоума. В помещении царило тепло и безлюдье - сотрудники давно разъехались по гостиницам, а редкие дежурные механики расположились в другом крыле, погруженные в работу. Звуки шагов гулко отдавались в пустоте, и Рассел внезапно почувствовал, как сильно бьется его сердце - настолько ритмично, что Ферстаппен, шагающий рядом, наверняка это заметил. Они миновали зону отдыха (Джордж мельком увидел диваны, консоли и холодильник с напитками), прошли по узкому переходу, украшенному снимками триумфов Red Bull, и в итоге достигли служебного выхода. Охранник отпер дверь, и перед ними открылся ночной паддок. Ливень почти прекратился, сменившись легкой изморосью, но ветер по-прежнему пробирал до костей. Британец поежился от холода и уже хотел поблагодарить охранника, чтобы уйти, когда Макс внезапно замер и повернулся к нему. — Слушай, — начал он, засовывая руки в карманы мокрых джинсов. Голос его звучал непривычно неуверенно, словно он боялся услышать ответ. — Ты как добираться собираешься? У тебя отель где? Джордж моргнул. Он был настолько поглощён мыслями о том, что только что произошло на крыше, что совершенно не подумал о практической стороне вопроса. — Я...в Fairmont. Это недалеко, дойду пешком, тут минут пятнадцать по набережной. — В дождь? В мокрой одежде? — Голландец скептически изогнул бровь. — Через пятнадцать минут ты будешь выглядеть как утопленник, а завтра у тебя первая практика. Нет уж. У меня машина в порту, я живу недалеко, в квартире с видом на трассу. Поехали ко мне. Согреешься, переоденешься в сухое, выпьешь нормального чаю. А потом я тебя отвезу в отель. Джордж хотел было ответить отказом. Это казалось благоразумным, надёжным и верным решением. Просто уехать в отель, вернуться к привычному ритму будней и притвориться, будто на крыше ничего не случилось. Словно не было этого внезапного тепла, этих искренних признаний и поцелуев. Он взглянул на Макса. Тот замер под светом фонаря - промокший, с растрёпанными волосами, но с таким обезоруживающе честным взглядом, что у Рассела сбилось дыхание. В янтарных лучах капли дождя на его ресницах мерцали, подобно крошечным звёздам. — Я... — начал он. И вдруг осознал. Это было не просто предложение согреться, не было банальным предложением укрыться от холода. Это стало призывом. Продолжить историю, зародившуюся на крыше. Понять, куда всё ведёт, теперь без грозового неба, без закрытых дверей, без всяких случайностей. Ферстаппен не произносил этого вслух - он никогда не был прямолинеен, когда дело касалось эмоций. Однако всё его естество, каждое движение вопило об этом. Джордж медленно выдохнул и улыбнулся. — Хорошо. Поехали. Но только если чай будет с имбирём и лимоном. Я не намерен заболеть перед квалификацией. Голландец буквально засветился - искренне, по-детски, и от этого сияния Расселу стало уютно, невзирая на промокшую ткань и пронизывающий ветер. — Договорились. Идём, тут недалеко. Они направились через паддок к выходу в сторону порта. Ночной Монако сиял огнями сквозь завесу дождя: яхты плавно качались у пирсов, свет казино зеркалился в мокром дорожном покрытии, а где-то вдали всё ещё рокотал гром, медленно уходящий в сторону Италии. Макс двигался стремительно, однако периодически оборачивался, чтобы убедиться, что британец не отстал. Проходя мимо боксов Mercedes, Джордж неосознанно притормозил. Его личный моторхоум ждал там, в глубине зоны паддока - уютный, сухой, знакомый. Он мог бы просто свернуть, попрощаться, и жизнь снова стала бы прежней. Ферстаппен замер рядом, проследив за направлением его взгляда. — Передумал? — спросил он тихо. Рассел окинул его взглядом. Заметил влажные пряди, облепившие лоб. Тонкий материал толстовки не скрывал ничего - сквозь него проступали крепкие плечи и узкая талия, всё то, что он ощущал своими пальцами всего несколько мгновений назад. — Нет, — сказал он. — Не передумал. И двинулся вперед. Автомобиль Макса темно-синий Range Rover, который Джордж сотни раз встречал в паддоке, ждал на закрытой стоянке возле порта. Ферстаппен распахнул пассажирское сиденье и знаком позвал пилота зайти в салон. — Садись быстрее, а то я тут превращусь в сосульку, — проворчал он, но в голосе слышалась улыбка. Британец опустился на кожаный диван салона и с облегчением выдохнул, едва дверь захлопнулась, заглушив завывания ветра и стук дождя. Внутри царило уютное тепло, смешанное с ароматом кофе и тем самым гелем для душа, который он почувствовал на крыше. Голландец занял место водителя, запустил мотор и выкрутил регулятор подогрева сидений на максимум. — Ремень, — сказал он, кивая в сторону гонщика. Джордж пристегнулся и внезапно осознал, что смартфон всё ещё в его ладони. Взгляд упал на дисплей: уровень заряда опустился до двух процентов, однако в углу затеплился один слабый делении сигнала. Пришли уведомления: три пропущенных вызова от Тото, два от инженера и короткий вопрос от матери: «как дела?». Он зажал кнопку питания. Экран потемнел. — Не будешь отвечать? — спросил Макс, выруливая с парковки. — Завтра, — сказал Рассел, откладывая телефон в подстаканник. — Сейчас я...занят. Ферстаппен мимолетно посмотрел на него и усмехнулся именно той улыбкой, что заставляла сердце британца бешено колотиться. — Тогда держись. У меня там крутой подъём. Резкое нажатие на педаль, и Range Rover с мощным ревом исчез в тоннеле, унося их выше, к тем районам, где открывались самые захватывающие виды на трассу Монако. Джордж расслабленно откинулся назад, ощущая, как по телу растекается уютное тепло от работы печки, присутствия голландца и всего того безумия, что произошло за эти часы. «Я направляюсь домой к Максу Ферстаппену», — пронеслось в голове. — «И это после нашего поцелуя на крыше прямо во время грозы». Услышь он подобное сегодня утром, он бы лишь насмешливо фыркнул в ответ. Однако сейчас это ощущалось как нечто максимально верное и естественное из всего, что происходило в его жизни долгое время. Жилье голландца располагалось в современном ЖК прямо над гоночной трассой; панорамное остекление открывало вид на легендарный вираж у бассейна. В этот дождливый час ночи чаша бассейна светилась бирюзой, а безлюдный трек тянулся впереди темной атласной лентой. Блики порта дрожали на влажном стекле, и откуда-то снизу всё ещё доносился приглушенный рокот прибоя. Рассел вошел внутрь и на мгновение замер. Он предполагал встретить типичное логово холостяка с разбросанным экипом и горой пустых банок, однако интерьер оказался неожиданно обжитым: приглушенное освещение, лаконичная мебель, обилие теплых красок, стеллажи с книгами и живая зелень на подоконнике. На столике покоился профильный журнал, а рядом застыла чашка с недопитым кофе. Эта бытовая искренность и простота заставили сердце британца болезненно сжаться. — Не стой в дверях, заходи, — Макс уже избавился от промокшей обуви и теперь снимал толстовку. Под ней обнаружилась обычная белая футболка, плотно прилипшая к коже. Он вел себя непринужденно и спокойно, словно в этом не было ничего странного, будто приводить домой пилота Mercedes после поцелуев на крыше являлось его привычной рутиной по четвергам. — Ванная вон там, — он указал рукой вглубь коридора. — Сходи, согрейся под горячим душем, а я тем временем подберу тебе сухие вещи и включу чайник. Джордж кивнул, все еще пребывая в легком ступоре, и проследовал в ванную. Обжигающие струи воды коснулись озябшего тела, пространство заполнилось густым паром, и вместе с жаром пришло понимание: он находится в доме Макса Ферстаппена. Человека, которого еще недавно воспринимал как конкурента и почти врага и который целовал его под проливным дождем. Он замер под потоками воды с закрытыми глазами, стараясь структурировать свои мысли. Но разум отказывался подчиняться. Память раз за разом возвращала его к касаниям гонщика, к его губам и к признанию о том, что он желал этого с самого начала. Рассел открыл глаза и тяжело выдохнул. Что бы ни последовало за этим, возврата к прежнему уже не было. Когда он вышел, обернувшись в объемное махровое полотенце, на кровати в гостевой комнате его уже ждал комплект одежды: мягкие серые джоггеры, худи с эмблемой Red Bull (само собой) и теплые носки. Рассел с усмешкой переоделся. Одежда была велика, но дарила уют и пахла цитрусовым кондиционером для белья. Он заметил, что вдыхает этот аромат слишком глубоко, и тут же одернул себя. Он вернулся в гостиную. Ферстаппен уже сменил одежду на домашнюю: тёмные спортивные штаны и свободную футболку, и теперь замер у кухонного островка, наполняя большие керамические кружки чаем. В воздухе витал аромат имбиря, лимона и чего-то сладкого - мёда. Свет над столешницей окутывал его силуэт тёплым золотом, и британец внезапно осознал, что никогда не видел Макса таким спокойным, уютным, без привычного образа чемпиона. — Присаживайся, — голландец указал взглядом на диван у панорамного окна. — Вид, конечно, сейчас посредственный из-за дождя, но трасса всё равно выглядит эффектно. Джордж сел, забирая кружку. Сделал глоток - горячий, пряный, согревающий. Именно то, что было необходимо. Ферстаппен устроился рядом, соблюдая дистанцию, но оставаясь близко. Они молчали, наблюдая за каплями дождя и далёкими огнями порта. Тишина не была натянутой; она казалась насыщенной, будто каждый из них ждал первого слова другого. — Знаешь, — прервал молчание Рассел, — я всё ещё не до конца осознаю, что всё это происходит. — Я если честно тоже, — признался Макс, ставя кружку на стол. — Но... Он повернулся к британцу, и их взгляды пересеклись. В мягком свете ламп глаза второго пилота казались глубже, а черты лица открытыми и слегка уязвимыми. Джордж заметил, как пальцы Ферстаппена сжали ткань на колене, и внезапно понял: тот волнуется. Трёхкратный чемпион мира действительно нервничает перед ним, это что-то новое. — Спасибо, что согласился приехать, — тихо произнёс Макс. — Я опасался, что ты откажешься. Что уедешь в свой отель и завтра притворишься, будто ничего не случилось. — Я раздумывал об этом, — честно ответил британец. — Так было бы...легче. Но я не хочу, чтобы всё было просто. Потому что хочу... — он замолчал, подбирая подходящие слова. — Хочу узнать, что будет дальше. Голландец улыбнулся медленно, искренне, и от этой улыбки у Джорджа снова перехватило дыхание. — Тогда иди ко мне, — прошептал Макс. Он поднял руку, коснулся чужой щеки гонщика, медленно проведя большим пальцем по скуле. Рассел подался навстречу, стирая остатки пространства между ними. Их губы встретились теперь без суеты, без ледяного дождя и дрожи. Лишь обволакивающее тепло, мягкий свет и уют тишины в квартире, которую лишь отдаленно нарушал шум капель за стеклом. Поцелуй вышел трепетным, изучающим, пропитанным негласным обещанием. Ферстаппен касался его так, словно в их распоряжении была целая вечность. Его пальцы запутались в еще влажных после душа волосах Джорджа, а вторая ладонь легла на поясницу, притягивая к себе. Рассел ответил, обхватив его за шею и ощущая, как колотится сердце пилота стремительно, мощно, в унисон с его собственным. Они отстранились друг от друга лишь тогда, когда в легких окончательно иссяк воздух. Британец тихо рассмеялся - искренне и счастливо. — Чай ведь остынет, — прошептал он. — К черту чай, — отозвался Макс и снова прильнул к его губам. В этот раз поцелуй стал глубже, требовательнее. Ладони голландца скользнули под толстовку, и Джордж вздрогнул от жара пальцев на обнаженной коже талии. Он даже не заметил, как оказался прижат к кухонному островку, как край гранитной поверхности уперся ему в ягодицы. Макс отдалился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В расширенных зрачках дрожали блики лампы, и Рассел прочел в них немой вопрос, и молчаливое согласие. — Можно? — хрипло спросил он. Британец лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ферстаппен подхватил его под бёдра и резким движением усадил на столешницу. Джордж вскрикнул от неожиданности, но тут же замолчал, так как Макс оказался между его разведенных коленей; эта близость была настолько правильной, что в голове помутнело. Спортивные штаны задрались, обнажая лодыжки, толстовка соскользнула с плеча, и голландец подался вперед, запечатлев поцелуй на открывшейся ключице. Британец вновь ахнул, но звук застрял в горле, ведь второй пилот уже замер вплотную к нему, и это ощущалось настолько оглушающе интимно, что весь внешний мир перестал существовать. Гранит обжигал холодом сквозь тонкую ткань штанов, но сам Макс обжигал сильнее. Всей своей душой: ладонями, что скользнули под толстовку и легли на обнаженную талию, грудью, прижавшейся к его телу, и дыханием, едва касавшимся губ. Ферстаппен целовал его неспешно. Не так, как на крыше - исступленно и жадно. Теперь он исследовал каждый миллиметр губ Джорджа, каждый выдох, каждый полушепот. Когда его язык проник внутрь, Рассел застонал тихо, сдавленно, чувствуя, как эта вибрация проходит сквозь них обоих. Пальцы гонщика, будто высеченные из стали, сжали бедра сквозь тонкую ткань, раздвигая их еще шире, стремясь преодолеть ту ничтожную, но такую весомую преграду. Британец послушно раскрылся, обхватывая его ногами и притягивая к себе. Твердь столешницы и жесткий край, впивающийся в кожу, - всё это исчезло, растворившись в ощущении тела Макса, прижатого к нему максимально плотно. Ферстаппен отстранился от губ и спустился ниже. Горячие, трепетные прикосновения коснулись изгиба подбородка, четкой линии челюсти, того самого уголка губ, где сосредоточена вся хрупкая чувствительность. Джордж выгнулся, инстинктивно, с мольбой, подставляя шею, и голландец принял этот безмолвный, но такой ясный зов. Поцелуй лег на изгиб шеи сначала мягкий, почти невесомый, порхающий, как крылья бабочки, а затем влажное, обжигающее касание языка, пробуждающее к жизни самые потаенные желания. Рассел вцепился в сильные чужие плечи, ощущая под тонкой тканью футболки несгибаемую твердость мышц, и зажмурился, отдаваясь на волю нахлынувших чувств, которые волной смывали всё. Вкус. Запах. Влажная кожа после душа, смешанная с тем самым, до боли родным ароматом Ферстаппена, который британец когда-то уловил на той крыше, под проливным дождём. Теперь этот запах был везде: в каждом глубоком вдохе, на языке, на самих губах, проникая в самую душу. Макс прикусил кожу на плече, обнажая нежную ключицу. Мгновенная, но не мучительная боль, лишь острое, пронзительное ощущение, прокатившееся по позвоночнику волной дрожи. Джордж запрокинул голову, ударившись затылком о верхний шкафчик, но даже не почувствовал удара, только жар, разливающийся от места укуса по всему телу. Ладони голландца, словно ищущие, скользнули выше, подхватывая ткань худи. Прохладный воздух коснулся живота, трепетно заставив Рассела вздрогнуть, но тут же горячие, уверенные пальцы прижались к коже, согревая, лаская, нежно очерчивая контуры. Макс касался его рёбер, живота, груди медленно, с почтительным трепетом, словно перед ним была карта, которую он никогда не видел, но всегда жаждал познать, расшифровать каждое её прикосновение. Британец разомкнул веки и взглянул вниз. Ферстаппен замер между его ног, глядя снизу-вверх с каким-то первобытным чувством - смесью жажды, трепета и нежности. Их глаза встретились, и Макс на мгновение застыл, задавая немой вопрос. Джордж медленно кивнул, ощущая, как пылают щеки, а сердце исступленно бьется где-то в самом горле. Ферстаппен склонился и вновь коснулся губами его живота - чуть выше пупка, там, где кожа была особенно восприимчива. Британец выдохнул, и этот звук вышел рваным, почти переходящим в стон. Поцелуи поднимались выше вдоль ребер, по грудине, к ключицам, оставляя за собой влажный след. Когда он коснулся соска, Рассел не выдержал - сдавленный, тихий всхлип вырвался из груди, и он прикусил губу, подавляя крик. Голландец остановился и поднял голову. В полумраке блестели его губы, а взгляд стал темным и тяжелым. — Не сдерживайся, — едва слышно прошептал он. И вновь прильнул к его груди, лаская и покусывая, доводя до самого предела. Джордж вцепился в волосы Макса, погружая пальцы в еще влажные пряди, и потянул их, не пытаясь отстраниться, а притягивая ближе, моля о большем. Ферстаппен откликнулся. Его ладонь скользнула вниз по животу пилота, пальцы нашли край штанов, на миг замерли, и нырнули внутрь. Рассел выгнулся, упираясь свободной рукой в холодный гранит позади себя. Голова пошла кругом. В ушах стоял шум: то ли из-за дождя за окном, то ли от пульсации собственной крови. Макс двигался медленно и уверенно, и каждый толчок в руку отзывался вспышкой в основании позвоночника. Они не разрывали зрительного контакта. В глазах голландца читалась первобытная страсть, переплетенная с удивительной нежностью. Он пристально следил за каждой переменой на лице Джорджа, за тем, как тот кусает губы, пытаясь заглушить стоны. — Смотри на меня, — прошептал Макс, хотя Рассел и так не мог оторвать взгляда. Гранит обжигал холодом спину там, где задралась толстовка, обнажая кожу. Тепло тела Ферстаппена ощущалось в точках соприкосновения их бедер. Прохлада воздуха в комнате. И внутри растущее, неумолимое, сладостное напряжение, требующее немедленной разрядки. Британец ощутил, как немеют кончики пальцев, как перехватывает дыхание, и весь мир сжался до двух точек: глаз напротив и его руки, творящей нечто невероятное. — Макс... — выдохнул он, и имя прозвучало словно молитва. — Я здесь, — ответил голландец низким, хриплым, вибрирующим голосом. — Я никуда не уйду. Рассел зажмурился, полностью погружаясь в ощущения. Волна захлестнула его внезапно - теплая, солоноватая, оглушающая. Тело непроизвольно выгнулось, пальцы впились в плечи Макса, и где-то на пределе чувств он уловил звук собственного голоса - приглушенный, надломленный, совершенно чужой. Затем наступила тишина. Он разомкнул веки. Ферстаппен глядел на него мягко, почти с нежностью, и медленно облизал пальцы. Джордж ощутил, как к щекам приливает жар, но сил на смущение уже не осталось. Голландец притянул его к себе, и пилот подался вперед, укрыв лицо в изгибе его плеча. Макс медленно, успокаивающе гладил его по спине, плавно ведя ладонью вдоль позвонков. В его грудной клетке что-то отозвалось: то ли сдержанный смешок, то ли тяжелый вздох облегчения. Рассел ощущал, как бешено колотится сердце гонщика под его щекой в унисон. В эту секунду они слились в одно целое - измотанные, счастливые, опустошенные и в то же время переполненные чувством вопреки всему. — Иди ко мне, — прошептал Макс, подхватывая его под бедра и прижимая плотнее. — Пойдем в душ. А затем спать. Британец кивнул, не имея возможности ответить. Он позволил снять себя со столешницы, ощущая дрожь в ногах, и полностью оперся на него, делая шаги. Голландец обхватил его за талию и повел в ванную, и Джордж вдруг осознал, что впервые за долгое время ему не нужно ничего контролировать. Можно просто быть. Просто чувствовать. Просто остаться.