Простуженное небо

      

Глава 7. Хрусталь

             Эмма проснулась от того, что в комнату пробивался свет. Он был не резким, не слепящим, а мягким, золотистым, каким бывает только ранним утром, когда солнце ещё не поднялось высоко, а только касается горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки розового и персикового. Он просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился полосами на белое покрывало, на деревянный пол, на её лицо, и она чувствовала его тепло на закрытых веках. Девушка лежала неподвижно, чувствуя, как жар разливается по телу, как мышцы постепенно просыпаются, возвращаясь к жизни. Левая сторона отозвалась тупой, тянущей болью, но не острой – той, которая уже стала привычной, почти родной. Она уже знала, как с ней жить. Как дышать, не задевая, как поворачиваться, не тревожа, как вставать, не причиняя себе лишней боли.              Свон медленно приоткрыла глаза. Потолок был белым, с лёгкой трещиной в углу, которая тянулась от люстры к стене, как тонкая паутинка. Она смотрела на неё несколько секунд, не двигаясь, просто позволяя себе вернуться в реальность. Дом был тихим. Слишком тихим. Обычно в это время уже слышались голоса прислуги, звон посуды, шаги в коридоре, но сейчас – ничего. Только тишина. Только свет. Только её дыхание.              Она осторожно приподнялась, опираясь на правый локоть. Левая сторона отозвалась болью, и она замерла на секунду, пережидая волну. Швы стягивали кожу, напоминая о том, что было вчера. Она помнила, как Реджина кричала на неё. Как её голос срывался, как в нём звучало отчаяние, смешанное с гневом, когда она услышала, что Эмма погрузилась в горячую воду с раной. Она помнила, как брюнетка кричала: «Ты с ума сошла?! Тебе нельзя мочить швы! Ты хочешь, чтобы началось заражение?»              Блондинка чувствовала себя нейтрально. Не хорошо, не плохо. Просто никак. Тело было тяжёлым, но двигалось. Рана болела, но терпимо. В голове было пусто, но не тревожно. Она села на краю кровати, опустив ноги на пол. Доски были прохладными, гладкими, и она почувствовала, как холод поднимается по ступням, по щиколоткам, добираясь до колен. Это было приятно. Это помогало проснуться окончательно.              Она поднялась. Медленно, осторожно, прислушиваясь к себе. Голова не кружилась. Ноги держали. Она сделала шаг, потом второй. Боль была, но она не мешала двигаться. Она подошла к окну, раздвинула шторы. Свет залил комнату, и Эмма прищурилась, поднимая руку, чтобы защитить глаза. За окном был сад. Зелёный, ухоженный, с каплями росы на листьях, сверкающими на солнце, как мелкие бриллианты. Птицы пели на деревьях – звонко, радостно, будто приветствовали новый день. Небо было чистым, голубым, без единого облака. Она смотрела на это и чувствовала только лёгкое, почти незаметное спокойствие.              Свон пошла в ванную. Шаги были тихими, почти неслышными. Она вошла, закрыла за собой дверь. Встала перед раковиной. Посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, которые за ночь спутались в колтуны. Она смотрела на это отражение и не чувствовала ничего. Ни отвращения, ни жалости, ни удивления. Просто констатировала факт – она выглядит уставшей, больной, потерянной. Но это было неважно. Не сейчас.              Она открыла кран. Вода полилась – холодная, прозрачная, с лёгким запахом хлора. Она подставила руки под струю, чувствуя, как холод проникает в кожу. Набрала воду в ладони, плеснула в лицо. Капли стекали по щекам, по подбородку, падали в раковину. Она повторила это несколько раз, пока кожа не привыкла к холоду, пока глаза не открылись шире, пока сон окончательно не отступил.              Затем она взяла зубную щётку. Старую, потёртую, с изогнутой щетиной. Выдавила пасту, почистила зубы. Движения были механическими, привычными. Она не думала о том, что делает. Просто делала. Как делала сотни раз до этого. Как будет делать сотни раз после.              Снова вспомнила вчерашний день. Поздний вечер, когда она вернулась из офиса. Усталая, разбитая, с болью, которая уже стала привычной, но всё ещё мешала дышать. Она поднималась по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в левом боку. В доме было удивительно тихо – ни голосов, ни шагов, ни приглушённых разговоров, только редкое поскрипывание половиц где-то в глубине коридора, словно дом затаил дыхание, прислушиваясь к её шагам. Она почти дошла до своей двери, когда увидела Реджину.              Та стояла у двери её комнаты. Прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди. Лицо у неё было забавным. Не злым, не раздражённым, а именно недовольным – с тем особенным выражением, которое бывает у людей, которые ждали и устали ждать, которые хотят высказать всё, что накопилось, но сдерживаются из последних сил. Она ждала её. Наверное, долго. Уже переоделась в домашнюю одежду. Льняные брюки, мягкая футболка, волосы распущены. Она смотрела на Эмму так, будто та провинилась.              – Ты куда пропала? – спросила та, и голос её звучал ровно, но в нём слышалась сталь. – Я жду тебя уже час.              Эмма остановилась. Посмотрела на неё. Всё внутри было пустым, но она видела, как Реджина смотрит на неё. Как в её глазах плещется беспокойство. Как её пальцы сжимают локти, побелевшие на сгибах. Как она держится прямо, но в этой прямоте чувствуется напряжение.              – Простите, – сказала она тихо. – Я просто задержалась. Я не хотела, чтобы вы ждали.              Та вздохнула. Глубоко, шумно, будто выпускала воздух, который сдерживала слишком долго. Она покачала головой, но в этом жесте не было злости. Только усталость и облегчение.              – Иди в комнату, – сказала она. – Я проверю рану.              Эмма хотела сказать, что всё в порядке, что она может справиться сама. Но слова застряли в горле. Она просто кивнула и открыла дверь.              Реджина зашла следом. Закрыла дверь. Подошла к кровати, жестом указала лечь. Девушка подчинилась. Легла на спину, чувствуя, как матрас принимает её вес. Брюнетка села рядом, на край кровати. Её руки были осторожными, но уверенными, когда она отодвигала край футболки и смотрела на повязку. Сначала на то, как она лежит. Потом – приподнимая край, заглядывая под неё. Эмма не видела её лица, но слышала, как она дышит. Как её дыхание становится ровнее, когда она убеждается, что рана не разошлась, что швы целы, что нет покраснения, которое говорило бы об инфекции.              – Всё хорошо, – сказала та наконец. – Повязка чистая. Но в следующий раз, если ты задержишься, я позвоню в больницу.              Эмма не ответила. Только закрыла глаза и почувствовала, как на неё наваливается усталость.              Сейчас, утром, она смыла остатки пасты с губ, ополоснула лицо. Вытерлась полотенцем. Посмотрела на себя в зеркало ещё раз. Всё та же бледная кожа, те же тёмные круги, те же пустые глаза. Она сняла с себя ночную одежду – футболку, которая была ей мала и задиралась во сне, обнажая живот, и шорты, в которых она спала. Бросила всё в корзину для белья. Надела чистые боксёры – тёмно-синие, свободные, с резинкой на поясе, которая держалась хорошо. Наверх – топик. Чёрный, хлопковый, который не давил на тело.              Она взяла грязную одежду, которая лежала в корзине, и вышла из комнаты. Коридор был пуст. Она спустилась вниз по лестнице, в прачечную. Там пахло стиральным порошком и кондиционером, и этот запах был знакомым, почти успокаивающим. Она закинула одежду в машинку, засыпала порошок, включила стирку.              Когда она вышла из прачечной, то увидела Реджину. Та стояла в холле, одетая в джинсовые свободные бермуды и простую оранжевую футболку. Волосы были собраны в небрежный хвост. На руке часы. Она смотрела на Свон с тем же недовольным выражением, что и вчера, но в нём уже не было напряжения – только привычная забота.              – Ты уже проснулась, – сказала женщина. – Я собиралась зайти к тебе. Проверить рану.              Блондинка подошла к ней. Остановилась в нескольких шагах. Почувствовала, как утренний свет падает на её лицо, согревая кожу. В доме было тихо – прислуга ещё не начала работу, Хавьер и Карла, наверное, спали. Только они вдвоём.              – Давай я посмотрю? – спросила Реджина, делая шаг вперёд. Голос её был мягче, чем вчера, но в нём всё ещё слышалась та настойчивость, которая появлялась у неё, когда она говорила о здоровье. – Мы можем сделать это здесь, быстро, и потом ты сможешь...              Свон прервала её, не глядя в глаза.              – Слушайте... А давайте на улице? – предложила та. Голос прозвучал ровно, почти без интонаций, но в нём было что-то новое – лёгкое, почти неуловимое, как проблеск солнца сквозь облака. – А то погода такая хорошая.       Реджина кивнула.              – Хорошо, – сказала она. – Пойдём в сад. Я возьму аптечку.              Она развернулась и пошла в комнату, где оставила аптечку. Эмма осталась стоять в холле, глядя на солнечный свет, который пробивался через стеклянную поверхность. Она чувствовала, как он касается её лица, как он согревает её кожу. В груди было пусто, но в этой пустоте было что-то новое – лёгкое, почти незаметное ожидание.              Женщина вернулась через минуту с аптечкой в руках. Она подошла к Эмме и остановилась рядом. Они стояли друг напротив друга и выглядели почти мирно.              – Ну что, пошли? – спросила та. Голос её был мягким, почти нежным.              Эмма кивнула. Они вышли на крыльцо. Солнце ударило в лицо, и Свон прищурилась, поднимая руку, чтобы защитить глаза. Воздух был чистым, свежим, с лёгким запахом травы и цветов. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются светом, как что-то в груди начинает оттаивать, медленно, почти незаметно. Реджина шла рядом. Их шаги были тихими, почти неслышными на мягкой траве. Они дошли до скамейки под старым фиговым деревом. Крона была густой, зелёной, листья шелестели на ветру, создавая лёгкую, успокаивающую музыку.              Эмма села первой. Откинулась на спинку, подняла лицо к солнцу. Чувствовала, как лучи касаются её кожи, проникают в каждую клетку, согревая изнутри. Закрыла глаза. Вдыхала запах листвы, земли, жизни.              Миллс опустилась на скамейку рядом. Достала перевязочные материалы. Она действовала быстро, но аккуратно, и спустя несколько минут, когда повязка была надёжно закреплена, тихо спросила:              – Тебе лучше?              Девушка приоткрыла глаза. Посмотрела на солнце, пробивающееся сквозь листву. Чуть заметно кивнула, повернула голову к Реджине, заглянула в её глаза:              – Да. Теперь да.              Они сидели в тишине, слушая, как ветер играет с листьями, как где-то вдалеке поёт птица, как мир просыпается и живёт своей жизнью. Эмма чувствовала, как тепло разливается по телу, как боль отступает на второй план, как тишина перестаёт быть пустой и становится наполненной – светом, звуками, присутствием другого человека. Она не знала, сколько они так просидели. Минуту, пять, десять. Время текло иначе – медленно, тягуче, как мёд.              Реджина сидела неподвижно, глядя перед собой, но она чувствовала на себе взгляд Эммы. Она не оборачивалась, не спрашивала, не нарушала эту хрупкую гармонию. Она просто была рядом. И этого было достаточно.              ***              После утренней погоды они зашли домой. Воздух в особняке был прохладным и неподвижным, пахло старым деревом и лаком для мебели. Тишина внутри была другой – не той, что на улице, а более плотной, более осязаемой, как будто стены впитывали звуки и не выпускали их обратно. Эмма остановилась в прихожей на мгновение, позволяя глазам привыкнуть к полумраку после яркого утреннего света. Реджина прошла мимо неё, легко коснувшись плеча, и направилась к лестнице. Жест был почти невесомым, но Эмма почувствовала его – как напоминание о том, что всё наяву. Она смотрела, как та поднимается по ступеням, как её волосы качаются в такт шагам, как солнечный свет падает на её спину, окрашивая плечи в золотистый цвет. И в этом зрелище было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.              Эмма поднялась к себе в комнату. Лестница встретила её знакомым скрипом. Скрип этот был особенным – третья ступенька сверху всегда издавала протяжный звук, когда на неё наступали, и Свон знала его так хорошо, что могла бы узнать с закрытыми глазами среди тысячи других скрипов. Она шла медленно, касаясь перил, чувствуя гладкое дерево под пальцами, нагретое утренним солнцем, проникающим через высокое окно. На каждой ступеньке лежал прямоугольник света, и она переступала через них, как через пороги, каждый раз чувствуя разницу температур – прохладный воздух лестницы и тёплые пятна солнечного света.              Она не хотела сегодня никуда ехать, поэтому накинула футболку и шорты. Футболка была простой, хлопковой, светло-голубой, со средним рукавом, мягкой и разношенной. Она пахла стиральным порошком и солнцем – тем особенным запахом, который появляется, когда бельё сушат на улице. Блондинка прижала ткань к лицу на мгновение, вдыхая этот запах. В нём было что-то детское, беззаботное – запах летних каникул, запах свободы. Шорты – джинсовые, потёртые на коленях до белых нитей, с разводами старой краски на бёдрах и маленькой дыркой на левом бедре, которую она не заметила, когда покупала их в Орегоне. Волосы она собрала в низкий хвост, оставив несколько прядей у лица, чтобы они обрамляли скулы. Она не хотела выглядеть строго, собранно, по-деловому. Она хотела быть собой. Настоящей. Той, кого она забыла за столь короткий срок.              Спустилась вниз. В гостиной горел свет, и оттуда доносились голоса – приглушённые, но напряжённые. Тётя и дядя уже проснулись и обсуждали что-то недовольно. Она слышала, как они говорили – перебивали друг друга, повышали голоса, потом замолкали, потом снова начинали. В голосе Карлы слышались истеричные нотки, а голос Хавьера был глухим, срывающимся на рык. Они обсуждали что-то острое – она слышала это по интонациям, по тому, как их голоса становились резче, как они делали паузы, будто собирались с силами для следующего удара. Слова не были отчётливыми, но она уловила несколько обрывков фраз – «…это не может продолжаться», «…ты сам видишь, что происходит», «…мы не можем вечно…» Голоса то затихали до шёпота, то снова взрывались резкими выкриками, и в этом чередовании слышалось что-то усталое, почти отчаянное. Но она не обратила внимание, просто поздоровалась.              – Доброе утро, – сказала она ровно, проходя мимо открытой двери, даже не замедляя шага.              Голос её прозвучал в тишине коридора, и на мгновение разговор в гостиной затих. Она чувствовала, как воздух за её спиной становится плотнее, как атмосфера сгущается, превращаясь в нечто осязаемое. Она знала, что они смотрят на неё. Чужие взгляды – тяжёлые, оценивающие, недовольные.               Она знала, что если обернётся, то увидит нечто, что разрушит её утреннее спокойствие. Карла, наверное, уже хотела что-то сказать, но Хавьер остановил её. Блондинка слышала, как тётя открыла рот и как он шикнул на неё. Потом дверь гостиной закрылась – тихо, но отчётливо. Щелчок замка прозвучал как финальная точка, отделяющая их мир от её. Она не стала оборачиваться.              Свон чувствовала, как её сердце бьётся ровно, спокойно. Она не позволила себе ускорить шаг или замедлиться. Шла с той же скоростью, той же походкой, которую выбрала, когда вышла из своей комнаты. И в этом было что-то новое – осознанное решение не поддаваться атмосфере, которую создавали другие. Она не их эмоциональная губка. Не их мишень. Она просто идёт на завтрак.              В столовой было тихо. Солнечный свет падал на длинный стол, накрытый белой скатертью. Ткань была крахмальной, с мелкими складками по краям, которые горничные не успели разгладить утюгом. По краям свисали кисточки, и они слегка колыхались от ветерка, проникающего через открытое окно. Фарфор был белым, с тонкой золотой каймой – старый сервиз, который достался ещё от бабушки. Эмма провела пальцем по краю тарелки, чувствуя гладкую, прохладную поверхность. Серебряные приборы блестели, отражая утренний свет. В центре стола стояла ваза с белыми розами, с каплями воды на лепестках, которые сверкали как маленькие бриллианты. Розы пахли сладко, приторно, настойчиво, перебивая запах свежего хлеба и кофе, который доносился из кухни. Свон села на стул у окна.               Сиденье скрипнуло под её весом – старое, дубовое. Она положила руки на стол, провела пальцами по гладкой поверхности скатерти, чувствуя её фактуру. Из кухни доносились запахи – свежий кофе, хлеб, яичница с зеленью, поджаренный бекон и что-то сладкое, возможно, ванильные булочки. Она закрыла глаза на мгновение, позволяя этим запахам окутать её, позволить им напомнить ей о том, что мир всё ещё полон простых радостей.              Она слышала, как на кухне звенят тарелки, как шипит масло на сковороде, как кто-то тихо разговаривает – голоса были приглушёнными, неразборчивыми, но в них слышалась привычная утренняя суета. Блондинка смотрела на розы, на то, как свет проникает сквозь лепестки, окрашивая их в полупрозрачный белый цвет. Она заметила, что одна роза чуть наклонилась к краю вазы, и её лепестки начали слегка увядать – края их стали коричневыми, сухими. Она подумала о том, как быстро всё меняется, как даже цветы, такие красивые утром, к вечеру начинают погибать. Но сейчас, в это утро, они были прекрасны. И она решила просто наслаждаться их красотой, не думая о том, что будет потом. Она решила, что сегодня она будет здесь. В этом моменте.              Из кухни выбежала служанка – молодая женщина в белом переднике, с тёмными волосами, собранными в тугой пучок. Передник был накрахмален, хрустел при каждом движении. На ногах – чёрные туфли на низком каблуке, стёртые на носках от долгой работы. Она остановилась у стола, перевела дыхание, улыбнулась – улыбка была быстрой, почти механической, но глаза её были живыми, смотрели с любопытством и лёгким волнением. В руках она держала поднос с чайником, чашкой и маленьким кувшинчиком с молоком. Набор был фарфоровым, с такой же золотой каймой, как и сервиз, и от него поднимался пар, смешиваясь с утренним воздухом. Служанка подбежала и затараторила:              – Доброе утро, сеньорита, – сказала она. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась лёгкая дрожь – то ли от волнения, то ли от того, что она спешила. – Завтрак готов. Я принесу всё сейчас. Что бы вы хотели? Яйца? Тост? Может быть, фрукты? У нас есть свежая клубника, только что с грядки. И вишня. И ещё донья Карла просила сделать омлет с травами, так что я могу...              – Спасибо, – сказала Свон, и голос её был мягче, чем обычно. Блондинка не хотела, чтобы служанка суетилась, не хотела, чтобы чувствовала себя обязанной угождать. Она видела, как та нервно перебирает пальцами край подноса, как её глаза бегают по столу, проверяя, всё ли на месте. – Всё хорошо. Я просто возьму то, что есть. Не нужно ничего специального. Правда, не беспокойтесь.              Служанка поставила поднос на стол. Она налила кофе – чёрный, крепкий, с тонкой пенкой, которая держалась на поверхности, как облако. Пар поднимался над чашкой, смешиваясь с утренним воздухом, и аромат разлился по всей столовой, переплетаясь с запахом роз и свежей выпечки. Служанка поставила чашку перед Эммой, поправила блюдце – дважды, проверяя, точно ли оно стоит ровно, – отодвинула сахарницу ближе. Блондинка заметила, как дрожат её руки, когда она ставила чашку.              – Спасибо, – сказала Свон, беря чашку. Пальцы её коснулись тёплого фарфора, и она почувствовала, как тепло разливается по рукам, поднимается к локтям, к плечам. Она сделала маленький глоток – кофе был горячим, горьковатым, с лёгкой кислинкой, которую она любила. Она поставила чашку на блюдце и посмотрела на служанку.              Та стояла неподвижно, сложив руки перед собой, явно ожидая следующих распоряжений. Её взгляд был устремлён куда-то в сторону, чтобы не смотреть прямо на сеньориту – так её учили. Но Эмма видела, как она смотрит на стол, как её глаза останавливаются на крошках или на пятнах от воды, которые нужно было бы вытереть. Она была готова к любой просьбе, к любому приказу. Она ждала, когда ей скажут, что делать дальше.              Блондинка смотрела на неё, и в ней поднималось что-то – не жалость, а что-то другое, более сложное. Она видела в этой женщине не прислугу, а человека. Человека, который встал рано, который работал, который улыбался, даже когда был уставшим. Она видела в ней себя – такую, какой она была много лет назад. Такую, которая всегда делала то, что нужно, и никогда не просила о помощи. Такую, которая считала, что её работа – это её обязанность и она не должна никого беспокоить. Она видела себя в каждой линии её лица, в каждом напряжённом движении.              Она попросила помочь, что Эмма сама загрузила стирку и нужно развесить. Служанка замерла. Её глаза расширились, и она несколько секунд смотрела на Эмму так, будто та сказала что-то невероятное. Её руки, которые держали поднос, слегка дрожали – теперь это была уже не просто нервозность, а настоящее потрясение. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Она перевела взгляд на свои руки, потом снова на Эмму. На её лице отразилась борьба – между долгом и тем, что она чувствовала. Она не привыкла, чтобы сеньорита говорила с ней так – не как с прислугой, а как с равной. Не о работе, а о просьбе. Она не знала, как реагировать. Она не знала, что сказать.              Взгляд служанки метался по комнате, как будто она искала подтверждение тому, что это не шутка. Она смотрела на дверь, через которую могли войти Хавьер и Карла, на часы на стене, на свои руки. Её пальцы сжимали край подноса так сильно, что костяшки побелели. Она сглотнула, и Свон видела, как двигается её челюсть. Она переступила с ноги на ногу, и туфли тихо скрипнули по паркету.              – Сеньорита, – сказала она, и голос её дрогнул. – Я... я могу сделать это. Это моя работа. Я должна стирать вещи. Вы не должны беспокоиться. Я сама всё сделаю, если нужно. Я всегда так делаю. Это моя обязанность. Вы не должны...              Она замолчала, не зная, как закончить фразу. В её голосе слышалась паника, смешанная с благодарностью.              – Я знаю, – сказала Свон, перебивая её. – Но я уже загрузила. Просто помогите развесить. Пожалуйста.              Служанка смотрела на неё, и в её глазах стояло что-то – удивление, растерянность, благодарность. Она не знала, что делать. Она не знала, как реагировать. Она привыкла, что её не замечают, что её работа – это просто работа, что она должна быть невидимой. Но сейчас её увидели. Её попросили о помощи – не как слугу, а как человека. И это было так неожиданно, так ново, что она не могла найти слов.              Девушка кивнула – быстро, прерывисто, будто боялась, что передумает. Потом исчезла за дверью кухни.                     За спиной блондинки послышались шаги. Тяжёлые, нервные, быстрые – такие, какими ходят люди, когда внутри всё кипит, а наружу выплёскивается только раздражение. Эмма не обернулась. Она уже знала, кто это. Она узнала этот шаг за годы детства – тяжёлый, уверенный, с лёгким прихрамыванием на правую ногу, которое становилось заметнее, когда Хавьер был в плохом настроении. Сегодня он хромал сильнее обычного, и каждый шаг отдавался в паркете глухим, почти угрожающим звуком, как будто он не нёс своё тело, а бросал его вперёд, заставляя пол подчиняться.              Мужчина зашёл в столовую, и его появление было похоже на взрыв – не громкий, но ощутимый. Дверной проём, казалось, стал уже, когда он прошёл через него, заполняя пространство собой. На нём была свежая рубашка, тёмно-барбарисовая, с длинным рукавом, закатанным до локтя, и коричневые брюки со стрелками, часы массивные и на ногах мюли в цвет образа. Рубашка была идеально выглажена, без единой складки, пуговицы накрахмалены и блестели на свету, но воротник был расстёгнут на две верхние пуговицы, открывая шею, на которой вздулась жилка от напряжения. Волосы ещё влажные после душа, зачёсаны назад, но одна прядь уже выбилась и упала на лоб – он не замечал этого или ему было всё равно.              Он не посмотрел ни на Эмму, ни на пустое место за столом. Просто подошёл к своему стулу, сел, и тут же принялся за еду. Не поздоровался. Не спросил, как прошло утро. Просто взял вилку – левой рукой, хотя он был правшой, – наколол кусок яичницы, отправил в рот и начал жевать быстро, почти механически, будто это было не завтраком, а обязанностью, которую нужно выполнить как можно быстрее. Его челюсти двигались ритмично, но в этом ритме не было ни малейшего удовольствия – только необходимость. Только раздражение, которое он пытался утопить в еде.              Звон вилки о тарелку был резким, нетерпеливым. Он стучал по фарфору, оставляя на белой поверхности тонкие царапины – следы своего гнева. Он ел хлеб, отламывая куски пальцами, не пользуясь ножом, и крошки падали на белоснежную скатерть, оставаясь там – но не обращал на них внимания. Мужчина пил кофе большими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь. Он не смотрел по сторонам. Просто жевал. Просто существовал в своём раздражении, как в коконе.              За ним, следом, вошла Карла. Она была в шёлковом халате – длинном, цвета спелой смородины, с кружевными вставками на вороте и манжетах. Халат струился при каждом её движении, издавая лёгкий шелест, как ветер в сухой листве. Волосы уложены в высокий пучок, безупречный, без единой выбившейся пряди – каждый волосок лежал на своём месте, уложенный с такой тщательностью, будто от этого зависела её жизнь. На лице – утренний макияж, безупречный, как всегда. Пудра легла ровно, скрывая утреннюю бледность, подводка подчёркивала глаза, делая их холоднее и острее.               Но лицо её было недовольным. Очень недовольным. В каждой морщинке вокруг глаз читалось раздражение, в каждом движении губ – напряжение. Она шла быстро, цокая каблуками по паркету – каблуки были высокими, толстыми, и каждый шаг звучал как выстрел, – и остановилась у серванта, где стояла фарфоровая статуэтка – маленькая, изящная, изображающая танцовщицу в пачке. Статуэтка была старой, антикварной, с тонкой росписью, изображающей золотые листья на подоле пачки. Она стояла на полированной деревянной подставке.              Карла взяла её в руки – резко, грубо, не так, как берут хрупкие вещи. Её пальцы сжали хрупкий фарфор, и на секунду показалось, что она сломает его просто от злости. Она повертела статуэтку, нахмурилась – на её лице появилось выражение глубокого, почти личного оскорбления – и громко, с раздражением в голосе, крикнула:              – Кто это поставил? Кто посмел переставить мои вещи? Я же говорила, что статуэтки должны располагаться в строгом порядке! Вот эта должна стоять рядом с графином, а не с подсвечником! Кто это сделал? Это неучи, которые не знают своего места! Я не для того плачу им, чтобы они переставляли мои вещи как им вздумается!              Голос её звенел, прорезая утреннюю тишину, как нож. Она кричала в пустоту, в никуда, выпуская пар, который копился в ней с самого утра. Она резко поставила статуэтку обратно, немного сдвинув её в сторону – будто это могло исправить ситуацию, будто это был акт правосудия. Потом подошла к столу, села на своё место – слева от Хавьера, напротив Эммы. Придвинула стул – громко, с резким скрипом ножек по паркету, – поправила салфетку на коленях, взяла вилку. Её движения были быстрыми, порывистыми, как у птицы, которая бьётся о стекло. Сервис был идеальным – фарфор, серебро, хрусталь, каждая деталь на своём месте – но она смотрела на него так, будто он был недостоин её внимания. Будто всё вокруг было недостойно её внимания.              Тишина в столовой стала плотной, почти осязаемой. Только звон приборов от парочки – Хавьер ел быстро, нетерпеливо, и вилка его иногда звенела о тарелку, нарушая тишину. Карла не прикасалась к еде, только смотрела на мужа с недовольным выражением лица, иногда переводя взгляд на племянницу, иногда на пустой стул, который всё ещё ждал кого-то, кто так и не пришёл. Женщина не произносила ни слова, но её молчание было громче любых криков. Она ждала, когда кто-то скажет что-то, что она сможет использовать как повод для скандала. Она ждала, когда мир подставится под её недовольство.              Эмма сидела неподвижно, глядя в свою тарелку. Она чувствовала на себе взгляд Карлы – горячий, колючий, оценивающий. Она чувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее, как напряжение сгущается с каждой секундой. Она слышала, как Хавьер жуёт, как Карла дышит – быстро, поверхностно, как перед тем, как сказать что-то резкое. Но она не поднимала глаз. Она не давала им повода. Она просто сидела и ждала.              В этот момент в столовую зашла Реджина. Она была в той же футболке, что и утром, но вместо бермуд на ней была длинная юбка в пол – тёмно-синяя, струящаяся, с лёгким блеском. Юбка была простой, но элегантной, и она делала её фигуру более стройной, более женственной. Ткань переливалась при каждом шаге, как вода на солнце. Волосы она распустила, и они падали на плечи мягкими волнами, касаясь ключиц, подчёркивая линию шеи. На ногах – лёгкие сандалии на плоской подошве, из мягкой кожи, с ремешками, обвивающими щиколотки. Она остановилась на пороге, окинула взглядом стол. Её глаза пробежали по лицам, по тарелкам, по тому, как Хавьер не смотрит на неё, как Карла сжимает вилку, как Свон сидит неподвижно. Она всё поняла в одно мгновение. Потом тихо, почти шёпотом, поздоровалась:              – Доброе утро.       Голос её был спокойным, ровным, как вода в неподвижном озере. В нём не было напряжения, не было страха. Только тихое, уверенное присутствие. Она не ждала ответа. Она знала, что его не будет. Хавьер не поднял головы. Карла не ответила – только коротко кивнула, не глядя в её сторону, и этот кивок был таким холодным, что мог бы заморозить воздух между ними. Реджина прошла к своему месту, села. Её движения были плавными, грациозными.              Эмма посмотрела на неё, и в её взгляде был вопрос – немой, но понятный. Она указала глазами на чашку, потом на кофейник. Миллс чуть заметно кивнула. Свон взяла кофейник и налила бодрящий напиток в её чашку.              Карла заметила это. Её глаза сузились, превратившись в узкие щёлочки, и она наклонилась к Хавьеру, прошептав ему что-то на ухо – неразборчиво, но интонация была явно недовольной. Эмма услышала только обрывок: «...почему мы должны ждать...» – и дальше что-то о том, что время уходит, что все уже собрались, а они всё ждут, что это неуважение, что она устала от такого отношения.              Слова были тихими, почти шипящими, но в них чувствовалась такая злоба, что даже Хавьер, который казался погружённым в свою еду, на мгновение замер и сжал челюсть сильнее. Он не ответил. Он просто продолжал жевать, не поднимая головы, но его челюсть сжалась чуть сильнее, и желваки заиграли на скулах, побелевшие от напряжения. Эмма видела, как его рука, сжимающая вилку, дрогнула. Как он сделал паузу. Как проглотил, и в горле его что-то булькнуло – от раздражения или от того, что он сдерживал слова, которые рвались наружу.              Брюнетка не смотрела на них. Она взяла чашку, сделала маленький глоток кофе – аккуратно, чтобы не обжечься, – поставила её обратно на блюдце. Потом она взяла вилку – свою вилку, серебряную, с изящным узором на ручке, – подцепила кусочек омлета, поднесла ко рту. Омлет был нежным, с зеленью и тонкими ломтиками грибов, и Реджина жевала его медленно, с явным удовольствием, не обращая внимания на напряжение, которое витало в воздухе.              Только когда Миллс принялась за еду, когда вилка её коснулась тарелки, Эмма тоже притронулась к своей вилке. Она тоже начала есть. Медленно, без аппетита, но начала.              Металл коснулся яичницы – та была холодной, масло застыло на поверхности, и Свон почувствовала, как жир обволакивает язык. Она жевала механически, не чувствуя вкуса, просто выполняя действие. Она смотрела на свои руки, на то, как они двигаются, как вилка поднимается ко рту, как зубы смыкаются на еде. В этом не было жизни. Только привычка. Только необходимость.              Карла смотрела на неё. Её взгляд был тяжёлым, колючим, и Эмма чувствовала его кожей, каждой клеткой своего тела. Она знала, что та смотрит на неё, оценивает, ищет повод для критики. Она чувствовала, как взгляд тёти скользит по её лицу, по её одежде, по тому, как она держит вилку – не так, как надо, не с той грацией, которой требовали правила. Но Эмма не поднимала глаз. Она просто ела. Медленно. Механически. Ждала, когда этот завтрак закончится.              Жжение в груди – не от раны, а от напряжения, которое нарастало с каждой секундой, – становилось всё сильнее. Но она не показывала этого. Она сидела ровно, держа спину прямой, и смотрела в свою тарелку, позволяя тишине делать свою работу.              Эмма чувствовала себя странно. Переводила взгляд с одного лица на другое, пытаясь уловить нить, которая связывала их в этот момент. Что-то произошло, она чувствовала это кожей. Что-то, о чём ей не сказали, но что витало в воздухе, как запах гари после пожара. Она видела, как Карла сжала вилку так, что побелели костяшки, и как Реджина, напротив, была спокойна, почти невозмутима, и это спокойствие было для Свон как красная тряпка для быка. Что-то было не так.              Она повернулась к паре, потом к Реджине – они не смотрели друг на друга. Никакого взаимодействия. Словно между ними была невидимая стена, которую никто не хотел рушить. Эмма чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение. Она хотела спросить, что происходит, но слова застревали в горле. Она не знала, с чего начать. Не знала, как спросить то, что боялась услышать.              Только к концу завтрака, когда прислуга стала собирать тарелки, а тишина за столом стала почти невыносимой, Хавьер отложил вилку, вытер губы салфеткой и откашлялся. Его голос, когда он заговорил, был сухим, как песок в пустыне, и в нём слышалась та же металлическая нотка, которая появлялась у него каждый раз, когда он говорил о чём-то, что выходило за пределы его контроля.              – Эмма, я так понимаю, свадьба состоится, раз уже и Реджина согласна, – выплюнул он, и последние слова прозвучали как яд.              Блондинка недоумённо перевела взгляд на брюнетку. Та невозмутимо поднесла чашку с кофе к губам, сделала маленький глоток и поставила её обратно на блюдце. Её лицо было непроницаемым, как стена, но в глазах, на мгновение, мелькнула искорка – может быть, вызова, может быть, боли. Она не смотрела на Эмму. Она смотрела на тётю. И в этом взгляде была та самая сталь, которую блондинка видела у неё только раз – в поле, когда пистолет был направлен на неё.              – Ааа, ну да.. А что? – переспросила Эмма, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она не знала, что сказать. Она не знала, что вообще происходит.              Дядя усмехнулся, и этот звук был лишён всякой радости. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на брюнетку с тем же холодным презрением, с которым смотрел на неё с самого первого дня.              – Мне сообщила Карла, – сказал он, и в его голосе послышалась угроза, – что вчера произошёл вопиющий разговор между ней и Реджиной.              Он сделал паузу, давая Эмме осознать услышанное, и его взгляд метнулся к жене. Тётя сидела, прижавшись спиной к спинке стула, и её лицо было напряжённым. Она не сводила глаз с Реджины, которая, в свою очередь, смотрела прямо на неё, и между ними пробегала та самая невидимая искра, которая могла в любой момент перерасти в пожар. Миллс в это время невозмутимо жевала тост, откусывая маленькие кусочки и пережёвывая их с той же спокойной методичностью, с какой она когда-то делала сложные хирургические процедуры.              – И он закончился весьма грубо, – продолжил Хавьер, и его голос стал громче. – Я, конечно, понимаю, что она скоро станет твоей женой, – он сказал это с очень большим трудом, и в его голосе слышалось отвращение, которое он даже не пытался скрыть, – но это не повод открывать свой рот и грубить. Она должна знать своё место. Особенно если хочет оставаться в этом доме.              Свон задумалась. Она ничего не знала об этом. Миллс ничего не говорила ей о каком-то разговоре с тётей. Она смотрела на брюнетку, пытаясь прочитать по её лицу, что произошло, но та оставалась невозмутимой, как статуя. Только её пальцы, сжимавшие чашку, чуть дрожали – единственный признак того, что внутри неё всё кипит.              – Смерть моего брата, – продолжал Хавьер, и его голос стал сухим, официальным, будто он читал лекцию, – на всех нас повлияла и многое поменялась. Но это не повод менять традиции, заложенные раньше до нас. Мы – семья Чиньо. И в этой семье всегда был порядок. И этот устой не должен нарушаться из-за чьих-то амбиций, особенно у тех, кто не является её частью по праву крови.              Мужчина замолчал, и в его глазах мелькнула та же холодная решимость, которую Эмма видела у него, когда он смотрел на Реджину в день похорон. Он ждал, что она согласится. Ждал, что она признает его правоту.              Но Свон не была той, кто молча соглашается. Она чувствовала, как внутри неё поднимается гнев – не на Реджину, а на Хавьера, на его высокомерие, на его попытки контролировать всё и всех.              – Дядя, а что случилось-то? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. – В чём суть вопроса? Что такого сказала Реджина, что вы все так взбесились?              Хавьер резко повернулся к ней. Его лицо покраснело, и в его глазах мелькнула ярость, которую он пытался сдержать, но она прорывалась наружу, как пар из перегретого котла.              – ДА КАКАЯ РАЗНИЦА! – заорал он, ударив кулаком по столу. Тарелки подскочили, звякнули, и одна ложка упала на пол, звеня, как маленький колокольчик. – Дело не в том, что она сказала, а в том, как она это сказала! Она позволила себе грубить! Она поставила себя выше нас! Это недопустимо!              Дядя тяжело дышал, и его глаза бегали по лицам сидящих за столом. Эмма смотрела на него, и в её голове щёлкали шестерёнки, собирая пазл. И в этот момент она поняла, что произошло. Карла пыталась в очередной раз унизить Реджину, а та – впервые за много лет – дала отпор.              – Я считаю, – сказал Хавьер, переводя дыхание, и его голос стал более спокойным, но в нём всё ещё слышалась угроза, – что и ты, и я, и Карла – мы в равной степени тут хозяева. И не нужно умалять роли каждого. Мы – семья. А Реджина... – он запнулся, подбирая слова, и его лицо исказилось от отвращения, – она здесь не для того, чтобы качать права. Она в принципе тут должна подчиняться, а не выставлять всех дураками. Если она не способна на это, то ей не место в этом доме.              Он посмотрел на племянницу, ожидая поддержки. Ожидая, что она согласится, что она скажет, что он прав.              Эмма глубоко вздохнула. Она смотрела на Хавьера, на его сжатые челюсти, на его глаза, которые горели яростью, и чувствовала, как внутри неё разливается холодная решимость. Она поднялась из-за стола, и стул скрипнул по деревянному полу, нарушая тишину, которая повисла после слов Хавьера.              – Дядя, – сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность озера, но в нём слышалась та сталь, которая появлялась у неё каждый раз, когда кто-то пытался забрать её независимость, – а я считаю, что Реджина уже много лет живёт тут. Она была женой моего отца. Она заслужила право голоса. И если она что-то высказывает, то мы должны хотя бы выслушать её, а не терроризировать. Она не просто гостья в этом доме. Она – его часть. И я не позволю вам обращаться с ней как с вещью.              Она сделала паузу, глядя на Хавьера, на его лицо, которое исказилось от гнева и неверия. Она чувствовала, как внутри неё нарастает уверенность, которая не давала ей отступить.              – Поэтому давайте все вместе договоримся, что мы не подавляем друг друга, – продолжила она. – Мы равны, и если мы не можем уважать друг друга, то нам придётся разъехаться. Я не хочу жить в доме, где каждый день – это война за власть. Я не хочу, чтобы Реджина чувствовала себя чужой. И я не хочу, чтобы ты, дядя, продолжал унижать её. Это не семья. Это тюрьма. И я не хочу быть в ней тюремщиком.              Она замолчала. Тишина, которая повисла в комнате, была тяжёлой, почти осязаемой. Хавьер смотрел на неё, и его лицо было бледным, как полотно. Он открыл рот, но не издал ни звука. Карла смотрела в свою тарелку, и её руки дрожали. Миллс сидела неподвижно, глядя на свои руки, и её лицо было непроницаемым, как маска.              Блондинка встала из-за стола. Стул скрипнул, и этот звук разнёсся по тихой столовой, отражаясь от стен. Она чувствовала, как адреналин пульсирует в её крови, как сердце бьётся где-то в горле.              – Я больше не намерена это терпеть, – сказала она, и в голосе её слышалась твёрдость. – Если вы не можете уважать друг друга, то я не буду здесь оставаться. У меня и так хлопот много, чтобы вас разгонять по разным углам. Я буду наверху.              Она повернулась и вышла из столовой. Она чувствовала на себе взгляды всех троих – Хавьера, Карлы, Реджины. Но она не обернулась. Она не хотела видеть их лица. Она не хотела видеть, как они реагируют на её слова. Она просто шла вперёд, чувствуя, как её шаги становятся всё более уверенными.              Дверь за ней закрылась с глухим стуком, отсекая её от них.              Блондинка поднялась на второй этаж, прошла в свою комнату и закрыла дверь. Остановилась посреди комнаты, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала, наконец прорывается наружу. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. В груди всё кипело – гнев, обида, чувство несправедливости. Она не знала, что делать дальше. Она не знала, как исправить то, что уже было сломано. Но она знала одно: она не позволит, чтобы Реджину унижали. Не позволит, чтобы её загоняли в яму, как опасного зверя. Она не знала, что будет завтра. Но сегодня она сделала то, что должна была сделать.              Блондинка подошла к окну и посмотрела вниз, на двор, на солнце, которое уже поднялось, заливая всё вокруг золотистым светом. Где-то внизу птицы пели, и ветер шевелил листья старого фигового дерева. Она смотрела на этот мир, который казался таким спокойным, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она не знала, что принесёт ей будущее. Но она знала, что готова бороться.              ***              Эмма простояла у окна, наверное, с час. Может, больше. Она потеряла счёт времени, глядя, как тени от фигового дерева медленно ползут по газону, как солнечные зайчики перепрыгивают с листа на лист, как ветер лениво перебирает сухие травинки на клумбе. Внизу было тихо – не напряжённо, не тревожно, а той особенной тишиной, какая бывает в доме, когда все разошлись по своим углам и заняты своими делами. Тишиной, которая не давила, а просто существовала, как фон.              Мысли метались в голове, как мухи в закрытой банке. Она провела рукой по стеклу, и пыль на подоконнике осталась на её пальцах серым, бархатистым следом. Смахнула её о край футболки. Тело ныло от бездействия, мышцы требовали привычной нагрузки, той здоровой, изматывающей боли, которая всегда помогала ей думать. Эмма знала это чувство – когда голова переполнена, а руки пусты, единственное спасение – занять их. Сделать что-то простое, физическое, такое, что не требует мыслей.              Топор – лучшее средство.              Блондинка накинула старую, выцветшую на плечах кофту, которая висела на спинке стула, и вышла из комнаты. В коридоре было пусто. Лампы бра горели приглушённым жёлтым светом, и её шаги тонули в ковровой дорожке, как в песке. Лестница была такой же тихой и пустой.              Она открыла дверь и вышла на крыльцо.              Солнце уже поднялось высоко, и жара наступила по-настоящему – плотная, тяжёлая, почти осязаемая, как одеяло, которое накинули на плечи. Воздух дрожал над гравийной дорожкой, и на асфальте плавились тени от пальм. Где-то в саду играла музыка – тихая, далёкая, похожая на старую мексиканскую балладу, которую кто-то слушал на радио в доме прислуги.              Она пошла по дорожке, наслаждаясь тем, как солнце припекает плечи, как ветерок обдувает лицо. У клумбы с розами она столкнулась с садовником – пожилым мужчиной с морщинистым, как старая пергаментная бумага, лицом и в выцветшей соломенной шляпе. Он обрезал сухие ветки большими садовыми ножницами, которые сверкали на солнце. Увидев её, он выпрямился, снял шляпу и поклонился, прижимая её к груди, как делают старые слуги.              – Сеньорита, – сказал он, и голос его был низким, хрипловатым, с сильным керетанским акцентом. В нём звучала та особенная почтительность, которая бывает у людей, которые знают своё место и не пытаются его переступить. – Доброе утро. Чудесный день, не правда ли? Цветы сегодня просто пышут, посмотрите на них.              Он указал ножницами на куст, и Эмма посмотрела. Розы действительно были прекрасны – крупные, тёмно-бордовые, почти чёрные, с бархатистыми лепестками, на которых сверкали капли утренней росы. Они пахли сладко, приторно, настойчиво, и этот запах смешивался с запахом нагретой земли и зелени.              – Да, красивые, – сказала она, останавливаясь.              – Вот этот куст я посадил, когда дон Энрико только взял меня на работу, – продолжал старик, и в его голосе послышалась гордость. – Семь лет назад. А он всё растёт. Каждый год цветёт, как в первый раз. Такие вещи – они не умирают. Они просто живут дальше. Как память. Как традиции, – добавил он, и в его глазах мелькнула какая-то мудрая искорка.              Блондинка кивнула, не зная, что ответить. Она не была сильна в разговорах о цветах и традициях. Но старик не обиделся. Он просто улыбнулся беззубой улыбкой и снова надел шляпу, приподняв её за поля в прощальном жесте.              – Хорошего дня, сеньорита. Берегите себя.              Она пошла дальше, за угол дома, где в тени старого сарая аккуратными рядами лежала поленница. Дрова были сложены ровно, как солдаты на плацу: толстые полешки внизу, тонкие сверху, на самом верху – несколько коротких обрезков, оставшихся от прошлой рубки. Рядом стоял чурбак, весь в щербинах и трещинах от бесчисленных ударов. А на чурбаке, прислонённый к нему, ждал топор.              Эмма уже почти подошла к поленнице, чувствуя, как привычный ритм движений начинает заполнять пустоту внутри, когда вдруг услышала голос за спиной. Тихий, спокойный, но с той стальной ноткой, которую она уже начинала узнавать.              – Стоять.              Голос прозвучал как приказ – не громкий, но твёрдый, без тени сомнения. Голос охотника, который заметил добычу и не собирается упускать её. Блондинка замерла на полпути, даже не успев протянуть руку к топору. Она медленно, нехотя, развернулась.              Реджина находилась в каркасном гамаке, который был подвешен между двумя старыми деревьями у самой стены дома, в тени, где солнце почти не доставало. Гамак был широким, цвета тёмного индиго, с выцветшими краями, и она лежала в нём, откинувшись назад, как на троне. Ноги её были скрещены в лодыжках, и она слегка покачивалась, плавно, почти незаметно, словно ветерок касался её.              В руках она держала книгу в мягкой обложке, но не читала. Уже смотрела на Эмму в упор. Поверх её носа сидели очки – тонкая, почти невидимая оправа, с прозрачными линзами. Она выглядела так, будто только что проснулась от долгого, спокойного сна.              – Куда направляемся? – спросила Миллс, чуть приподняв бровь, выглядывая из-под очков. В её голосе была лёгкая насмешка, почти игривость, но под ней чувствовалась та же непоколебимая твёрдость, которую Свон видела у неё в столовой. Она отложила книгу на колени, и её пальцы, тонкие, загорелые, легли на обложку. – Смотрю, опять решила нарушить режим?              Девушка остановилась, чувствуя, как жара и солнце смешиваются с внезапным замешательством. Она не ожидала, что Реджина будет здесь. Не ожидала, что та будет наблюдать за ней. Она стояла на полпути между домом и поленницей, застигнутая врасплох, как нашкодивший ребёнок, которого застали за чем-то запретным.              – Ну, – сказала она, разводя руками, – я хотела дрова порубить.              Миллс рассмеялась – тихо, почти беззвучно, но в её глазах заплясали смешинки.       – Неа, – сказала она, и качнула головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Не тот курс выбрала. Тебе нельзя.              – Почему? – Эмма нахмурилась. Она чувствовала, как внутри неё поднимается раздражение, но оно было каким-то лёгким, почти приятным. – Я же осторожно буду. Контроль над собой не потеряю.              – Ха-ха, – брюнетка приподняла книгу, как щит, и прищурилась. – Уверена? Ты слишком импульсивна. Я знаю таких. Сначала «осторожно», потом «ой, а что случилось?», а потом мне снова тебя зашивать.              Блондинка хотела возразить, сказать, что она не такая, что она контролирует себя, что она просто хочет чем-то занять руки, чтобы не думать о том, что произошло за завтраком. Но слова застряли в горле. Она смотрела на Реджину, на её спокойное, почти беззаботное лицо, и чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней всё утро, начинает потихоньку таять.              Она постояла, потом улыбнулась – сама не заметив как. Широко, открыто, наслаждаясь тем, как солнце припекает плечи, как ветер касается лица, как Миллс смотрит на неё из-под очков с той самой насмешливой теплотой, которую она не видела ни у кого в этом доме.              – Хорошо, – сказала она, и в её голосе послышалась капитуляция. – Придётся потерпеть без физической нагрузки.              Она отошла от поленницы, обошла гамак и села в тени, прямо на траву, прислонившись спиной к стволу старого дерева. Трава была сухой, колючей, но земля была тёплой, и Эмма чувствовала, как эта теплота проникает сквозь ткань её шорт, согревая спину. Она вытянула ноги, сложила руки на коленях и закрыла глаза, впуская в себя солнечный свет и тишину.              – Так-то лучше, – сказала та, и в её голосе слышалось одобрение. – А то я уж думала, тебе придётся зашивать себя самостоятельно.              Блондинка открыла один глаз и посмотрела на неё.              – Вы всегда такая заботливая? – спросила она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. – Или только когда кто-то пытается разрубить дрова после пулевого ранения?              Реджина улыбнулась – той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она была довольна собой, и в глазах её заплясали смешинки.              – Только с особо упрямыми пациентами, – сказала она, и в её голосе слышалась та же игривость. Она сняла очки, сложила их и положила на колени. – А ты, как я вижу, пациентка из категории «трудных». Таких, которые не умеют сидеть на месте. Которые всё время ищут, чем бы заняться, чтобы не думать о плохом.              Свон хотела возразить, сказать, что это не так, что она просто любит движение, что ей нравится чувствовать себя полезной. Но она снова промолчала.              – Может, и так, – сказала она наконец. – Но это лучше, чем сидеть и смотреть в стену.              – Или в потолок, – добавила Реджина, и в её голосе послышалась лёгкая грусть. – Я знаю, это приятно, но иногда нужно и просто дышать, не пытаясь что-то делать.              Они замолчали. Солнце медленно пробивалось сквозь листву, отбрасывая на землю причудливые тени, которые колыхались на ветру, как живые существа. Где-то в кустах застрекотал кузнечик, и его стрекот смешался с далёким пением птиц, создавая ту особую летнюю симфонию, которая так характерна для этих мест.              Эмма чувствовала, как её тело постепенно расслабляется. Как мышцы, сжатые в тугие узлы, начинают отпускать, как голова, которая болела весь день, наконец перестаёт стучать. Она не думала о Хавьере, не думала о Карле, не думала о завтрашнем дне. Она просто сидела в тени старого дерева и дышала.              Она открыла глаза и посмотрела на брюнетку. Та уже не смотрела на неё – она снова взяла книгу и углубилась в чтение, и её пальцы, тонкие и бледные, перелистывали страницы с той же мягкой, почти медитативной осторожностью, с какой она делала всё. Но в её взгляде всё ещё была та теплота, которая заставляла Эмму чувствовать себя... иначе.              – А что вы читаете? – спросила она, чтобы нарушить тишину.              Миллс подняла голову от книги, улыбнулась и показала обложку. Это была старая, потрёпанная книга на испанском, с выцветшей обложкой и пожелтевшими страницами.              – «Сто лет одиночества»  Габриэль Гарсиа Маркес, – сказала она. – Перечитываю. В который раз. Каждый раз нахожу в ней что-то новое.              – Хорошая книга, – сказала Свон, и в её голосе послышалось уважение. – Я читала её в школе. Давно.              – Я тоже, – сказала Реджина, закрывая книгу и кладя её на колени. – Но сейчас она кажется мне другой. Может быть, потому что я сама стала другой. Или потому что жизнь стала другой.              Эмма смотрела на неё, и в этот момент она вдруг поняла, что Реджина – не просто тень её отца. Не просто женщина, которая жила в этом доме и подчинялась его правилам. Она была живой, настоящей, со своими мыслями, со своей болью, со своей историей.              – А ты жалела, что вернулась сюда? – спросила она вдруг, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. – О том, что осталась здесь?       Блондинка посмотрела на неё. Долго, внимательно, будто искала что-то на дне её глаз. Потом улыбнулась – той же грустной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она говорила о прошлом.              – Каждый день, – сказала она. – Но я знаю, что не могла по-другому.              Они снова замолчали. Солнце медленно двигалось по небу, и тени на земле становились длиннее. Где-то вдалеке, на кухне, зазвенела посуда – прислуга готовила обед. Эмма чувствовала, как её сонливость постепенно уходит, сменяясь лёгкой, приятной бодростью, которая появляется только в такие моменты – когда ты не думаешь ни о чём, кроме того, что чувствуешь.              Вдруг они перешли к разговорам ни о чём.              Реджина лежала в гамаке, слегка покачиваясь, и говорила без остановки. Её голос лился мягко, свободно, будто она сбрасывала с себя груз, который носила годами. Она рассказывала о детстве, о маленьком городке на побережье, где воздух пах солью и рыбой, где по утрам рыбаки выходили в море, а вечером возвращались с уловом.               Она говорила о том, как бегала босиком по мокрому песку, как собирала ракушки, как мать ругала её за то, что они лежали на подоконниках, напоминая о лете. Она говорила о школе, о первой учительнице, которая ставила ей пятёрки за сочинения.              Эмма слушала, не перебивая. Она сидела на траве, прислонившись спиной к стволу дерева, и смотрела на женщину. Та редко была такой – расслабленной, открытой, почти беззаботной. Обычно она была напряжена, собрана, готова к удару. Но сейчас, в этом гамаке, под тенью старого дерева, она была другой. Она была живой. Её руки двигались, когда она рассказывала, она улыбалась, иногда смеялась, и в этом смехе не было горечи, только лёгкая грусть по тому, что ушло.              – Знаешь, – сказала Реджина, и в голосе её послышалась тёплая улыбка, – у меня была сестра. Зелина. Старше на пять лет. Мы были очень разными. Она – смелая, решительная, никогда не боялась говорить то, что думает. А я тихая, застенчивая, всегда пряталась за её спиной. Она защищала меня. От всех. От мальчишек в школе, от учителей, даже от родителей, когда они ссорились. Она говорила: «Не бойся, сестричка. Я всегда буду рядом».              Эмма смотрела на неё, на то, как загораются глаза Миллс, когда она говорит о сестре. Это было похоже на ребёнка, который вспоминает что-то светлое, что осталось в прошлом. Блондинка не видела её такой никогда. Она всегда казалась ей сдержанной, закрытой, будто между ней и миром стояла стена. Но сейчас эта стена исчезала, и девушка видела ту, кто прятался за ней.              – А что случилось потом? – спросила она тихо, боясь спугнуть этот момент.              Реджина помолчала. Её взгляд стал далёким, будто она смотрела сквозь время, сквозь годы, которые разделяли её с тем далёким прошлым. Она покачалась в гамаке, поправила подушку под головой и продолжила, и в голосе её появилась лёгкая грусть, которая окутала её слова, как облако.              – Мы выросли. Зелина уехала учиться в Мехико. Я осталась в нашем городке. Мы редко виделись – она была занята, у неё была своя жизнь, свои друзья, свои мечты. А я... я не настаивала на личном общении. Потом она вышла замуж, родители не одобрили её выбор, сказав , что он ей не ровня. В конце этой истории оказалось, что он просто альфонс, и она его выгнала. Но отношения между нами испортились, а потом погибли и родители - автокатастрофа.              Она замолчала, и в тишине слышно было только, как ветер шелестит листьями, как где-то вдалеке птицы перекликаются друг с другом.              – Моя сестра, – сказала она, и в голосе её послышалась горечь, – была единственным человеком, который меня по-настоящему понимал. Единственным, кто видел меня настоящую. Когда она уехала после похорон... я осталась одна. В этом мире. Без опоры, без защиты, без надежды. Я научилась выживать сама.              Свон молчала. Она не знала, что сказать. Слова казались пустыми, бессмысленными.              – Зелина сейчас в Мехико, – сказала та, и голос её стал тише, почти шёпотом. – Она живёт своей жизнью. Мы изредка общаемся. А после того, как я вышла за твоего отца, общение вообще сошло на нет. Она не знает, что происходит со мной. Я не говорю ей. Не хочу её тревожить. У неё своя жизнь, свои заботы. А у меня сейчас... у меня ничего.              Она снова улыбнулась, но в этой улыбке была горечь, которая не исчезала.              – Прости, – сказала она, и голос её стал снова ровным, будто ничего не произошло. – Я не должна была... Я не хочу тебя обременять своей болью.              – Всё нормально.              Реджина посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то – удивление, благодарность, надежда. Она не привыкла, чтобы кто-то хотел знать её. Не привыкла, чтобы кто-то хотел видеть её настоящую. Но сейчас, глядя на Эмму, она чувствовала, что это возможно. Что есть кто-то, кто не отвернётся. Кто не уйдёт.              Они сидели так, глядя друг на друга, и тишина между ними была наполнена тем особенным теплом, которое появляется, когда два человека понимают друг друга без слов. Свон чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие.              Спустя некоторое время, Эмма осторожно нарушила тишину. Она чувствовала, как внутри неё нарастает любопытство и желание понять Миллс глубже, но она также чувствовала, что ступает на тонкий лёд, который может треснуть в любой момент.              – Кстати, насчёт близких, – сказала она, и голос её был тихим, почти неуверенным. – На свадьбу, наверное, нужно будет кого-то позвать всё-таки. Хотя бы самых близких...              Она не успела договорить.              Брюнетка вдруг изменилась в лице. Не резко, не театрально – просто улыбка медленно сползла с её губ, как будто кто-то стёр её. Глаза стали пустыми, холодными, и в них мелькнула та самая боль, которую она так старалась скрыть. Она села в гамаке, и он качнулся. Её пальцы сжали край гамака.              – Нет, – сказала она, и голос её был ровным, но в нём слышалась сталь. – Я не буду никого звать.              Свон растерялась. Она не ожидала такой реакции. Она думала, что Реджина обрадуется, что она сможет увидеть кого-то из своих близких. Но вместо этого она увидела холод. Чистый, ледяной холод, который женщина пыталась скрыть за ровным тоном.              – Почему? – спросила Эмма, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Если они далеко живут, мы можем...              – Я сказала нет, – перебила та, и голос её стал жёстче. – Мои родители умерли, друзей нет, поэтому я буду одна.              Эмма помолчала. Она чувствовала, что за этим «нет» стоит что-то большее, чем просто нежелание видеть людей.              – А сестра ваша? – спросила она мягко. – Может быть, пригласить её? Это ведь близкий человек. Я уверена, она будет рада увидеть вас.              Она не знала, что в этот момент наступила на самую больную мозоль. Миллс резко повернулась к ней, и в её глазах вспыхнул гнев. Не ослепительный, не театральный – холодный, сдержанный, но от этого не менее страшный. Она встала с гамака, и тот качнулся, но она не обратила на это внимания.              – Не надо, – сказала она, и голос её был низким, почти шёпотом, но в нём слышалась угроза. – Не надо упоминать мою сестру сейчас.              Свон поднялась на ноги, чувствуя, как внутри неё нарастает напряжение. Она не понимала, что произошло. Она не понимала, почему брюнетка так реагирует. Она хотела помочь, но вместо этого только сделала хуже.              – Простите, я не хотела... – начала она, но Реджина перебила её, и голос её стал громче, хотя она всё ещё говорила тихо.              – Ты не знаешь, что я чувствую, – сказала она, и в голосе её слышалась боль, которую она так долго прятала. – Ты не знаешь, что я пережила. Моя сестра... она не приедет. Она ни за что не приедет. И я не хочу, чтобы она приезжала. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой.              Блондинка смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Она видела, как дрожат руки Реджины, как она сжимает кулаки, чтобы скрыть эту дрожь. Она видела, как её глаза наполняются слезами, но она не даёт им пролиться. Она видела, как та борется с собой, пытаясь сохранить контроль.              – Я не хочу, чтобы кто-то жалел меня, – сказала Миллс, и голос её стал тише, почти шёпотом. – Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.              Она развернулась и пошла к дому. Быстро, не оглядываясь. Эмма смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри неё разливается холод. Она не знала, что делать. Она хотела бежать за ней, хотела остановить её, хотела сказать, что всё будет хорошо. Но она знала, что сейчас это только ухудшит ситуацию. Реджине нужно было время. Нужно было пространство.              Свон стояла в саду, глядя на дверь, за которой скрылась брюнетка, и чувствовала, как внутри неё нарастает пустота.       – Чёрт, – прошептала она, и голос её дрогнул. – Кто меня за язык тянул?              Она закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Ровно. Спокойно. Она не знала, что делать дальше. Но она знала, что должна что-то сделать. Должна понять. Должна исправить.              Эмоции не выдержали. Руки дрожали от напряжения, пальцы сжимались и разжимались сами собой. Она не могла понять, что именно её так задело. То, что Реджина ушла? То, что она не объяснила ничего? То, что Эмма снова осталась одна с этим чувством, которому не могла найти названия? Может быть, всё вместе. Или ничего из этого. Она просто стояла и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, но верно нарастает.              Девушка сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Боль была острой, но она не обратила на неё внимания. Она хотела что-то сломать. Схватить первое, что попадётся под руку, и швырнуть об стену, чтобы услышать звон, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой тупой, давящей пустоты внутри. Она уже шагнула к старой садовой скамейке, уже протянула руку, чтобы схватить её и перевернуть, как вдруг в кармане джинсов зазвонил телефон.              Звук был резким, неожиданным. Он выдернул её из того состояния, в котором она находилась. Она замерла на секунду, потом резко достала смартфон из кармана. Экран горел белым светом, и на нём высветился незнакомый номер. Без имени. Без определённого кода города. Просто цифры.              Она смотрела на экран несколько секунд, не решаясь ответить. Кто мог звонить ей в это время? Кто вообще знал её номер? В Керетаро почти никто не знал её телефона. Семья, пара сотрудников из офиса. Все остальные были где-то далеко, в другой жизни, которую она оставила за спиной.       Телефон продолжал звонить. Настойчиво, требовательно. Она нажала на зелёную кнопку и поднесла телефон к уху.              – Да-да-да, – ответила она резко, и голос её прозвучал грубее, чем она ожидала. – Кто это?              На том конце провода слышались басы – глухие, пульсирующие, ритмичные. Где-то играла музыка, громкая, навязчивая. Слышался шум голосов, звон стекла, чей-то смех. Сквозь этот хаос пробивался женский голос, пьяный и уставший, с той особенной интонацией, которая бывает у людей на грани.              – Эмми... – сказал голос, и в нём слышалась мольба. – Помоги...              Свон нахмурилась. Она не сразу узнала голос. Он был чужим, искажённым, будто человек, говоривший по ту сторону трубки, был не в себе. Или очень пьян. Или и то, и другое.              – Я не слышу, – сказала она, прижимая телефон к уху плотнее, стараясь перекричать музыку. – Кто это?              Голос на том конце запнулся, и на фоне послышался какой-то шум – звон стекла, чей-то смех, а потом снова басы, которые заглушали слова. Потом голос повторил, громче, с отчаянием:              – Это я... Это я, Изи...              Эмма моргнула. Она на секунду замешкалась, перебирая в памяти, кто такая Изи. Потом вспомнила. Изабель Сото.              – Аа, Сото, – сказала она, и голос её стал чуть спокойнее. – Так, ты где?              С другой стороны трубки послышался звук, похожий на икоту. Два коротких, судорожных звука. Потом снова голос Изабель, который звучал сбивчиво, будто слова путались, натыкались друг на друга, не желая складываться в предложения.              – Я в клубе... – сказала она, и голос её дрогнул. – Ик... Мне плохо... Очень плохо... Я не знаю, что делать... Помоги, я в беде...              Блондинка сжала телефон в руке. В её голове быстро пронеслась мысль, что она могла бы просто сказать «вызови такси» и повесить трубку. Изабель была пьяна, это было очевидно. Она могла просто попросить кого-то из персонала помочь ей. Но голос пьяный, сбивчивый, почти плачущий, заставил её задержаться.              Она вдруг вспомнила, как Изабель обнимала её на парковке, как её глаза светились радостью, когда она узнала, что Эмма жива. Как она говорила: «Я так рада, что ты жива. Ты даже не представляешь». И сейчас этот голос, полный отчаяния, просил о помощи. Свон не могла просто бросить её.              – Ты можешь говорить внятно? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось. – Где ты конкретно?              Изабель что-то пробормотала, потом, собравшись с силами, сказала громче:              – Я в клубе «Неон»... На улице Хуарес... Эмми, пожалуйста... Мне страшно...              Свон кивнула, хотя Изабель не могла её видеть. Она знала это место. Слышала давно о нём от Матео, который как-то упоминал, что там собирается вся золотая молодёжь Керетаро, и что там часто случаются неприятности. Матео всегда говорил об этом клубе с лёгким презрением, называя его «рассадником проблем».              – Жди, – сказала Эмма коротко. – Я сейчас приеду.              Она сбросила вызов и сунула телефон обратно в карман. Её движения были резкими, почти грубыми. Она развернулась, даже не взглянув в сторону дома, где за закрытой дверью скрылась Реджина, и направилась к машине, которая стояла у крыльца – серая, с пылью на капоте и следами дальних дорог.              Она подошла к машине и открыла дверцу. Салон встретил её знакомым запахом – смесь бензина, пыли и дешёвого освежителя. Она села за руль, с силой захлопнула дверь и вставила ключ, который лежал на приборной панели, в замок зажигания. Двигатель завёлся с пол-оборота. Она включила кондиционер.              Девушка выехала со двора, даже не дожидаясь, пока охранник откроет ворота. Тот увидел её через камеру и нажал кнопку, и створки начали разъезжаться, пропуская её наружу. Она не сбавила скорость, и машина проскочила в ворота, едва не задев левую створку.              Она выехала на дорогу, ведущую в центр города, и нажала на газ. Колёса мягко шуршали по асфальту, и в салоне было тихо – только приглушённый гул двигателя и редкие щелчки поворотников. Она смотрела на дорогу, на силуэты города, которые постепенно становились ярче, ближе. Где-то вдалеке светились вывески, и голубое небо над Керетаро было насыщенным.              Она ехала быстро, но не опасно. Внутри неё всё ещё клокотало то раздражение, которое осталось после разговора с Реджиной, но теперь оно смешивалось с тревогой за Изабель. Что с ней случилось? Почему она позвонила именно ей, а не кому-то из своих друзей? Эмма понимала, что та была слишком пьяна и вряд ли осознавала, что делает. Но она была здесь. И Свон не могла оставить её одну.              Машина неслась по выжженым улицам Керетаро. Она миновала акведук – чёрные арки подсвечивались снизу жёлтыми огнями, и их отражения дрожали на мокром асфальте. Проехала мимо собора, где на ступенях сидели несколько человек, разговаривая и смеясь. Свернула на узкую улочку, которая вела прямо к центру, где огни становились ярче, музыка – громче, а воздух – плотнее.              Улица Хуарес была одной из центральных. По обеим сторонам стояли старые колониальные здания, фасады которых были украшены коваными балконами и цветочными горшками. Днём здесь было тихо и почти безлюдно, но по вечерам жизнь оживала. Из открытых окон доносилась музыка, и редкие прохожие прогуливались по тротуарам. Но одно из зданий всё ещё полыхало энергией.              Клуб «Неон» оказался большим двухэтажным зданием, выкрашенным в чёрный цвет. Он стоял в центре квартала, и его неоновые огни пульсировали синим и розовым, привлекая внимание прохожих. Над входом висела огромная вывеска, которая светилась и меняла цвета, создавая ощущение движения. У входа стояли несколько машин – дорогих, блестящих, с тонированными стёклами. У дверей толпились люди, и гул голосов смешивался с музыкой, которая доносилась изнутри.              Эмма припарковалась у обочины, заглушила двигатель и вышла из машины. Ноги ступили на нагретый за несколько часов дня асфальт, и она сразу же почувствовала, как обеденный воздух обнимает её, смешиваясь с запахом бензина и сладких духов, которые доносились из клуба. Она направилась к входу, чувствуя, как на неё смотрят – охранник у двери, несколько парней, стоящих у входа, кто-то из прохожих. Но ей было всё равно.              Она подошла к охраннику – крупному мужчине в чёрной форме, с наушником в ухе и тяжёлым взглядом, который скользнул по ней, оценивая. Он был почти на голову выше её, с широкими плечами и короткой стрижкой. Его руки были сложены на груди, и он стоял неподвижно, как каменное изваяние.              – Я ищу подругу, – сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. – Она звонила мне, сказала, что ей плохо. Изабель Сото.              Охранник нахмурился, но сняв очки, узнал кто перед ним и после короткой паузы сказал:              – Проходите.              Эмма толкнула тяжёлую дверь клуба и шагнула внутрь. Музыка ударила по ушам плотной стеной – басы пульсировали в груди, в висках, в кончиках пальцев, заставляя воздух вибрировать. Свет струился разноцветными лучами, разрезая полумрак, выхватывая из темноты то блеск украшений, то силуэт танцующего тела, то край стеклянного столика. Запах был густым, сладковатым, с нотками алкоголя, духов и чего-то ещё, что блондинка не могла определить – возможно, просто усталости, которая витала в этом месте в такое раннее время.              Она остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к смене освещения. Снаружи был день, жаркий и бодрый, с редкими машинами для полива и гамом. Внутри – другой мир, искусственный, шумный, живущий по своим законам. Мир, в котором она не была давно и в который не хотела возвращаться.              Немножко сфокусировав взгляд, она огляделась.              Основная масса посетителей с ночи уже разошлась. Танцпол опустел, только пара человек всё ещё двигались в такт музыке, но их движения были вялыми, почти сонными – они держались из последних сил, не желая признавать, что ночь подходит к концу. Остальные либо сидели за столиками, либо стояли у барной стойки, и все они были либо постоянными клиентами, которые знали здесь каждый угол, либо недопитой молодёжью, которая ещё не решила, куда отправиться дальше.              Свон медленно переводила взгляд с одного лица на другое, выхватывая детали. Внутреннее убранство клуба было продумано до мелочей, рассчитано на то, чтобы создавать иллюзию роскоши и эксклюзивности.              Стены были отделаны тёмным бархатом, который поглощал свет, делая пространство более интимным. Местами бархат сменялся панелями из матового чёрного металла, на которых приглушённо отражались неоновые огни. Вдоль стен тянулись диваны с низкими столиками из тёмного стекла, на которых стояли подсвечники с догорающими свечами. Свечи уже почти оплавились, и их свет был тусклым, жёлтым, почти живым.              Слева от входа находился бар. Длинная стойка из чёрного полированного камня, подсвеченная снизу синим светом, который отражался в бутылках, выстроенных ровными рядами на полках за спиной бармена. Бутылки были разного размера и формы – от простых стеклянных до матовых, с золотыми этикетками и замысловатыми узорами. Бармен – мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами – ловко орудовал шейкером, смешивая коктейли, и его движения были отработаны до автоматизма. Рядом с ним сидели несколько человек, которые тихо переговаривались, не повышая голосов, будто не хотели нарушать ту особенную атмосферу, которая царила в этом месте.              В центре зала находился танцпол – небольшой, но достаточно просторный, чтобы вместить несколько десятков человек. Сейчас на нём было пусто, только одна девушка в коротком серебристом платье двигалась в такт медленному треку, её глаза были закрыты, а руки подняты над головой. Она покачивалась, словно в трансе, и её движения были плавными, почти сонными.              Над танцполом, на небольшом возвышении, находилась сцена. Там, в окружении неоновых огней и дымовой завесы, крутилась танцовщица. Она двигалась вокруг металлического шеста, и каждое её движение было отточено до совершенства. Тонкая, гибкая, в облегающем костюме, который сверкал и переливался в свете прожекторов, она казалась нереальной – больше похожей на проекцию, чем на живого человека. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, будто она была где-то далеко, в своём собственном мире. Музыка замедлялась, и её движения становились более плавными, почти медитативными.              Справа от входа, за бархатными шнурами, находилась vip-зона. Там было меньше света, больше теней. Диваны были глубже и мягче, столики – выше и шире. На них стояли бутылки с дорогим алкоголем, фруктовые нарезки и вазы с закусками. Там сидели несколько мужчин в дорогих костюмах, которые курили сигары и переговаривались вполголоса. Их лица были скрыты полумраком, но Эмма могла различить блеск золотых запонок и часов. Рядом с ними сидели женщины в ярких, блестящих платьях, которые держали бокалы с шампанским и улыбались, но в их улыбках не было искренности – они были частью декорации, как и всё вокруг.              Свон остановилась на мгновение, пытаясь понять, куда ей идти. Она не наблюдала Изабель, и это вызывало лёгкую тревогу. Она шагнула в сторону барной стойки, намереваясь спросить у бармена, не видел ли он её, но в этот момент её взгляд упал в правый угол зала, ближе к vip-зоне.              И она увидела её.              На переднем плане, у самого края танцпола, стояла Изабель. Она не сразу узнала её – та изменилась. Или, скорее, её образ, её маска, которую она надевала, когда выходила в свет, стала более яркой, более вызывающей, чем в тот день на парковке.               Эпатажная блондинка с длинными небрежно волнистыми волосами, которые спадали на плечи и спину, обрамляя лицо с идеально очерченными скулами. Лисьи ресницы – длинные, пушистые, делали её взгляд глубоким и загадочным. На губах блестела помада, яркая, почти сосульная, и в сочетании с блеском для губ создавала эффект влажного, манящего рта. Она была пьяна – это было видно по тому, как она держалась, как её тело слегка покачивалось, как она пыталась удержать равновесие, но не могла.              В одной руке она держала бокал с ярким алкогольным коктейлем – оранжево-розовым, с трубочкой и долькой лайма на краю. Жидкость плескалась в бокале, и девушка иногда подносила его к губам, делая маленькие глотки, хотя, казалось, она уже не чувствует вкуса. Она улыбалась – широко, но сбивчиво, почти механически, как будто её лицо делало это само, без её участия.              На ней было короткое платье глубокого красного оттенка, которое сидело на ней как влитое. Верх был корсетного типа – он подчёркивал грудь и талию, облегая тело, как вторая кожа. Низ был расклешённым, лёгким, и при каждом движении ткань взлетала, открывая стройные ноги. Платье было простым по крою, но дорогим по исполнению – шёлк или хороший сатин, который переливался при свете. На шее – акцентный чокер. Маникюр был идеальным – аккуратный френч, квадратная форма, ни одной сколотой краски.              Она танцевала. Медленно, почти вальяжно, будто двигалась сквозь воду. Её тело покачивалось в такт музыке, и она явно ничего не соображала – глаза были полузакрыты, взгляд расфокусирован, и она смотрела куда-то вдаль, не видя никого вокруг. Она двигалась откровенно, расслабленно, не замечая, как на неё смотрят.              За её спиной стоял мужчина. Лет сорока, с короткой стрижкой и ухоженной бородкой, в дорогой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими массивные часы. Он улыбался, глядя на неё, и в его улыбке было что-то томное, почти хищное. Он смотрел на Изабель так, будто она была его собственностью, которую он уже приобрёл и теперь просто наслаждался зрелищем. Он томно кивал в такт музыке, и его рука иногда касалась её спины, но она не обращала на это внимания. Она была слишком пьяна, чтобы замечать что-либо вокруг.              Свон замерла на мгновение, наблюдая за этим зрелищем. Она чувствовала, как внутри неё поднимается холодная злость – не на Сото, а на этого мужчину, который смотрел на неё как на вещь. Но она не позволила себе действовать импульсивно. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд стал жёстче.              Изабель в этот момент снова наклонилась – она хотела опереться о столик или, возможно, просто удержать равновесие. Но её движения были слишком резкими, и она почти упала, пошатнувшись. Эмма рванула вперёд, схватив её за локоть, когда та хотела вновь нагнуться перед мужчиной.              – Изи, – сказала она, и голос её был низким, почти рычащим, чтобы перекрыть музыку. – Это я. Пошли.              Изабель подняла голову. На её лице промелькнула растерянность – она не сразу узнала Эмму. Её глаза были мутными, стеклянными, и она моргала несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Потом её лицо озарила слабая, почти жалкая улыбка.              – Эмми... – прошептала она, и голос её дрогнул. – Ты приехала...              – Я здесь, – сказала та, поддерживая её за талию. – Пошли, мы уходим.              Мужчина за её спиной вдруг ожил. Он сделал шаг вперёд, и в его голосе послышалось раздражение.              – Эй, ты куда её тащишь? Мы только начали общаться, – сказал он, и его голос был наглым, требовательным.              Эмма повернулась к нему. Она не кричала, не повышала голоса. Она просто посмотрела на него тем взглядом, который останавливал людей, которые думали, что могут диктовать ей свои условия. Оскал, который появился на её лице, был не улыбкой – это была демонстрация силы.              – Не трожь, – сказала она медленно, выделяя каждое слово. – Чиньо.              Она сказала это так, будто это было не просто имя, а предупреждение. Будто это слово само по себе было щитом, который защищал её и всех, кто был с ней. Она не знала, сработает ли это, но она знала, что имя её семьи в этом городе значило многое.              Мужчина замер. Его лицо изменилось – сначала на нём появилось недоумение, потом понимание, потом страх. Он узнал это имя. Он понял, кто стоит перед ним. Его взгляд стал растерянным, и он сделал шаг назад, почти незаметно, но достаточно, чтобы показать, что он отступает.              – Извините, – сказал он быстро, и его голос стал тише. – Не хотел... Я не знал...              Он, как шакал, который столкнулся с более сильным хищником, быстро ретировался. Развернулся и исчез в полумраке, даже не оглядываясь. Эмма смотрела ему вслед, пока он не растворился среди столиков, потом перевела взгляд на Изабель, которая едва стояла на ногах.              – Пошли, – сказала она, притягивая её к себе справа, поддерживая за талию и плечи. – Дыши. Выходим.              Она повела её к выходу, двигаясь медленно, чтобы Сото могла идти, не спотыкаясь. Ноги Изабель почти не держали её, и она всем весом повисла на плече Свон. Она была легче, чем казалась, но её тело было обмякшим, почти безжизненным.              Проходя мимо барной стойки, Эмма встретилась взглядом с барменом. Она подняла бровь, молчаливо спрашивая о счёте, и он покачал головой, жестом показывая, что уже оплачено. Она кивнула в ответ – коротко, без лишних слов – и продолжила двигаться к выходу.              У двери охранник уже открывал перед ними створку. Жаркий воздух ударил в лицо, и она почувствовала, как огонь проникает под кожу. Снаружи было тихо – только редкие машины проезжали по улице, и где-то вдалеке слышалась музыка из другого клуба. Блондинка сделала глубокий вдох и, поддерживая Изабель, повела её к машине.              – Мы почти у цели, – сказала она тихо. – Ещё немного.              Изабель что-то пробормотала в ответ – неразборчиво, пьяно, но в её голосе слышалось облегчение. Она сделала шаг, потом ещё один, и они медленно двинулись к машине, стоящей у обочины.              Свон открыла заднюю дверцу, и знойный воздух, пропитанный выхлопными газами и далёким запахом жасмина с клумб у входа, ворвался в салон, смешиваясь с тяжёлым, сладковатым духом алкоголя, который исходил от Изабель. Эмма, с усилием сдерживая дыхание, просунула руки под мышки подруги, чувствуя, как тонкая ткань платья влажная от пота, а под ней – горячая, обмякшая кожа.              Тело Изабель было подобно мешку с песком – оно не слушалось, перекатывалось, и каждый миллиметр этого движения требовал от Эммы невероятного напряжения. Она подхватила её за плечи, пальцы впились в мягкие ткани, и с глухим стоном, который вырвался из её собственного горла, затащила обмякшее тело на заднее сиденье.              Сото не помогала, но и не сопротивлялась – она просто существовала в какой-то вязкой, полубессознательной реальности, где её собственное тело было самым тяжёлым грузом. Её голова мотнулась, и длинные волосы рассыпались по кожаной обивке салона, пахнущей дорогим кондиционером. Эмма действовала быстро, но осторожно: она подтянула ноги Изабель, изящные лодыжки в туфлях на шпильке, внутрь, чтобы те не мешали закрыть дверь. Туфли, казалось, были на пару размеров меньше, чем нужно, и Свон мельком подумала о том, как адски больно Изабель будет завтра утром.              Захлопнулась дверца. Звук был глухим, почти приглушённым, и он словно отрезал их от мира снаружи, от звуков клуба, от чужой жизни. В салоне воцарилась тишина – гул двигателя на холостых оборотах, мягкий, утробный, который передавался через сиденье, вибрируя где-то в позвоночнике. Тишина, нарушаемая лишь редкими, прерывистыми звуками, которые издавала Изабель: то всхлип, то невнятное бормотание.              Эмма обошла машину и села за руль, и кожаное сиденье приняло её, холодное и гладкое. Она захлопнула дверцу с мягким, почти гидравлическим звуком, и мир сжался до размеров этого салона. Запах кожи, пластика, вишневого освежителя и… Изабель. Этот тяжёлый, хмельной аромат теперь был везде. Свон вдохнула, стараясь не поморщиться.              В зеркале заднего вида она видела только тень. Изи валялась на сиденье, одна рука свесилась вниз, касаясь пальцами коврика. Она попыталась приподняться, и Эмма увидела, как напряглись мышцы на её шее, как она собрала все силы, чтобы просто сесть. Но тщетно – её тело, предавшее её, снова упало, ударившись плечом о дверцу.              – Какой адрес? – спросила старшая блондинка, стараясь, чтобы голос звучал ровно и громко, чтобы пробиться сквозь туман, в котором находилась её пассажирка. Она чувствовала, как внутри неё пульсирует раздражение – холодное, контролируемое, но от этого не менее острое. Она не любила хаос. А то, что происходило сейчас, было чистейшим бардаком.              Изабель что-то пробормотала. Это было похоже на сдавленный стон, на звук, который издают, когда язык во рту становится ватным и непослушным. Она снова дёрнулась, инстинктивно пытаясь побороть гравитацию. Это движение заставило её качнуться, и голова ударилась о стекло – не сильно, но достаточно, чтобы вызвать у Эммы нервный спазм.              – Я хочу танцевать… – простонала Сото, и в этом всхлипе было столько обиды, столько детской беспомощности, что Свон на мгновение почувствовала что-то похожее на гнев. – Зачем ты меня увела? Там было весело… Мне было так хорошо… Там музыка… Ты слышала эту музыку? Эмми…              Она говорила медленно, растягивая слова, как будто каждое из них приходилось вытаскивать из глубины вязкого болота. Эмма вздохнула. Этот вздох был долгим, усталым. Она опустила голову на руль на секунду, собираясь с силами, но тут же выпрямилась – надо было сохранять контроль. Она ждала, давая Изабель время наговориться, на выпустить пар. Иногда это помогало.              – Она была такая… грустная и красивая… – продолжала младшая, её голос становился то тише, то громче, как радиоволна, которая теряет сигнал. – Я хотела танцевать с тобой. Почему ты не танцевала со мной? Ты всегда такая серьезная, Эмми. Слишком серьезная. Тебе нужно расслабиться…              Она снова затихла, и в тишине салона было слышно только её дыхание – тяжёлое, неровное.              Но потом, когда пауза затянулась, Изабель вдруг произнесла что-то более членораздельное. Голос её стал чётче, хотя всё ещё был хриплым. Она назвала адрес – коротко, отрывисто, словно это была команда сама себе. Благо, район оказался недалеко отсюда, в центре Керетаро. Элитный квартал, где прятались за высокими стенами дорогие апартаменты, где по ночам гуляли только ветер и патрули охраны. Эмма знала это место. Она проезжала мимо пару раз, её поразила атмосфера богатой, холодной красоты этих улочек.              – Хорошо, – сказала она, и в её голосе появилась стальная нотка. – Едем.              Она завела двигатель. Машина отозвалась низким, мощным рокотом, и Эмма плавно вырулила с парковки. Ветер, врываясь в приоткрытое окно, доносил запахи цветущих деревьев, влажной листвы и, возможно, реки, которая протекала где-то внизу, в долине. Свон вела машину спокойно, уверенно, хотя её плечи были напряжены. Она поглядывала в зеркало заднего вида, проверяя, в порядке ли её пассажирка.              Изабель была далека от порядка.              Она внезапно закричала – резко, пронзительно, и этот звук был похож на бой стекла. Крик тут же перешел в смех, а затем снова в бормотание. Она пыталась сесть, хватаясь руками за спинку переднего сиденья, но пальцы скользили по гладкой коже, и она снова падала. Она говорила бессвязно, перебивая саму себя, её голос перескакивал с шёпота на крик, и в нём было что-то истеричное, почти животное.              В какой-то момент она, собрав остатки координации, подалась вперёд. Эмма почувствовала, как тёплые руки обхватывают её за плечи. Изабель прижалась к ней сзади, и её голова, тяжёлая и горячая, упала на плечо водителя. Она начала что-то шептать на ухо, и её дыхание обжигало кожу. Слова были неразборчивыми, сбивчивыми, но в них чувствовалась странная нежность, смешанная с пьяной агрессией. Пахло от Изабель терпким алкоголем, дорогими духами с нотками сандала и, как ни странно, лёгкой сладостью – возможно, от блеска для губ.              – Эмми… – шептала она, и её голос вибрировал, касаясь барабанной перепонки. – Ты такая… тёплая. И пахнешь… Как дождь. Почему ты не осталась? Там было так весело… А ты всё время куда-то бежишь. Бежишь, бежишь…              Свон чувствовала её пальцы, сжимающие её плечи, тяжесть её тела, которое давило на неё. Сото водила носом по её шее, вдыхая запах, и это было странно – слишком интимно, слишком навязчиво. Эмма сжала руль, костяшки пальцев побелели. Она старалась не обращать внимания на это прикосновение, на это дыхание у самого уха. Она сосредоточилась на дороге, на полосах разметки, которые уходили вперёд, на свете фонарей, который мелькал за окном.              Изабель вдруг наклонилась и укусила её за плечо. Укус был несильным, скорее игривым, но зубы на мгновение сжались, и Эмма вздрогнула от неожиданности. Она дёрнула плечом, пытаясь освободиться.              – Ты что творишь? – спросила она резче, чем хотела. Но в голосе проскользнула нервозность.              Та не отпустила. Она прикусила кожу ещё раз, теперь уже с нажимом, и засмеялась – тихо, хрипло.              – Ты вкусная, – сказала она, и голос её был сонным, почти бессознательным.              – Солёная. Хочу ещё. Я хочу тебя съесть, Эмми. Ты знаешь, что ты вкусная?              Старшая блондинка вздохнула, чувствуя, как внутри неё нарастает глухое раздражение, которое грозило перерасти в гнев. Она мягко, но настойчиво высвободилась из объятий, отстранившись от Изабель. Ей пришлось приложить усилие, чтобы разжать эти липкие, настойчивые пальцы, которые цеплялись за её одежду. Она почти толкнула подругу обратно на сиденье, стараясь, чтобы это выглядело как забота, а не как отказ.              Изабель обиженно заворчала, как котёнок, у которого отобрали игрушку. Она попыталась снова потянуться к Эмме, но силы окончательно покинули её. Через несколько секунд она успокоилась, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Дыхание её стало ровнее, но всё ещё было прерывистым, со всхлипами.              Они подъехали к блок-посту. Он был стильным, почти архитектурным сооружением – камень, кованое железо, камеры наблюдения. Шлагбаум был опущен, и у ворот стоял охранник в идеально отглаженной униформе, с дубинкой в руке. Он выглядел профессионально, настороженно – смены в таких местах требуют особой бдительности. Эмма опустила стекло, и свежий воздух ворвался в салон, разбавляя тяжёлый запах алкоголя. Охранник наклонился к машине, и луч фонарика на мгновение ослепил её, затем скользнул по салону, задерживаясь на фигуре Изабель, которая лежала на заднем сиденье.              – Добрый вечер, сеньора, – сказал охранник вежливо, но в голосе звучала стальная настороженность. – Ваш адрес?              Эмма улыбнулась той улыбкой, которая не касалась глаз – вежливой, но отстранённой. Она жестом показала на заднее сиденье.              – Я везу подругу домой, – сказала она ровно. – Она плохо себя чувствует. Адрес на улице Реформа, дом 12. Это здесь, в этом районе.              Охранник ещё раз посмотрел на Изабель, которая что-то пробормотала во сне, не открывая глаз. Он, видимо, узнал её – или просто удовлетворился объяснением. Кто-то из жильцов, богатый и беззащитный в своей пьяной уязвимости. Он кивнул, и его лицо чуть смягчилось.              – Проезжайте, – сказал он, и шлагбаум бесшумно поднялся.              Эмма проехала вперёд, и мир за стеклом изменился. Улица Реформа была одной из самых красивых в Керетаро. Старые колониальные здания, выкрашенные в тёплые, терракотовые цвета, были переделаны в современные апартаменты. Их фасады украшали кованые балконы, увитые плющом, и у каждого подъезда стояли кадки с пальмами и яркими цветами. Воздух здесь был чище, пахло зеленью и тишиной. Даже автомобильные звуки казались приглушёнными, словно этот квартал был отделён от мира звуконепроницаемым куполом.              Она припарковалась у подъезда, и двигатель, мягко вздохнув, заглох. Тишина в салоне стала абсолютной. Эмма на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как усталость разливается по мышцам. Она вышла из машины, подошла к задней двери, открыла её. Изабель лежала неподвижно, и на мгновение Эмме показалось, что она потеряла сознание. Но нет – она дышала, и веки её дрожали.              – Изи, – позвала она, мягко, но настойчиво. – Мы приехали.              Та не ответила. Свон наклонилась, обхватила её за талию, чувствуя, как горячее и расслабленное тело обмякает в её руках. Она вытащила её из машины, и Изабель, словно кукла, повисла на ней. Эмма придержала её, обхватив одной рукой за спину, и направилась к подъезду.              Консьерж – пожилой, но подтянутый мужчина с седыми волосами и цепким, внимательным взглядом – уже стоял у двери. Он открыл её перед ними, и девушка перешагнула порог. В холле пахло полированным деревом и сухим цветочным ароматом, который исходил от огромной вазы с лилиями. Консьерж взглянул на Изабель, затем на Эмму, и в его глазах мелькнула лёгкая тень тревоги. Но это была профессиональная тревога – он проверял, всё ли в порядке.              – Какой этаж? – спросила коротко, не задавая лишних вопросов.              – Пятый, – сказал мужчина, и голос слегка дрогнул от напряжения.              Эмма благодарно кивнула ему и повела Изабель к лифту.              Лифт был отделан деревом и зеркалами, и в его тусклом свете Свон видела их отражения – себя, собранную, напряжённую, и Изи, которая, прильнув к ней, казалась почти безжизненной. Сото обнимала её за плечи, и её дыхание было ровнее, чем на улице. Она шептала что-то неразборчивое, и в этом шёпоте слышалась странная, почти детская нежность.              – Ты не уйдешь? – спрашивала она. – Никогда не уйдёшь? Ты же моя, да?              Эмма смотрела в зеркальную дверь и ничего не отвечала. Ей казалось, что время растянулось, что лифт поднимается слишком медленно, и каждая секунда этого пути была полна странного, давящего напряжения. Она чувствовала, как горячие пальцы подруги сжимают её плечи, как она пытается найти опору в ней, как будто Эмма была единственным якорем в этом бушующем море алкогольного бреда.              Двери лифта открылись с тихим, мелодичным звонком. Коридор на пятом этаже был устлан мягким ковром, и шаги тонули в нём. Блондинка вытащила из сумочки Изабель ключ-карту. Сумочка была маленькой, дорогой, из мягкой кожи, и пахла той же сладкой смесью духов. Ключ-карта была похожа на обычную пластиковую карту, и Эмма поднесла её к считывателю. Дверь щёлкнула, открываясь, и перед ними предстала квартира.              Она была небольшой (по сравнению с пентхаусами наверху), но безупречно обставленной. Здесь чувствовался вкус Изабель – дорогие вещи, но без кричащей роскоши. Мебель была светлой, скандинавской, с чистыми линиями. Стены – тёплых, бежевых тонов. В воздухе витал аромат её духов, смешанный с запахом алкоголя, который теперь казался диссонансом, оскверняющим эту идеальную, аккуратную жизнь. Эмма затащила тело внутрь и закрыла за ними дверь. Щелчок замка прозвучал как точка, которая отделила их от внешнего мира.              Она повела её в спальню. Комната была большой, с огромной кроватью, застеленной белоснежным постельным бельём, которое казалось таким мягким, что хотелось упасть в него и провалиться. На полу лежал пушистый ковёр из натуральной шерсти, и ноги утопали в нём. Изабель, не переставая обнимать её, не хотела отпускать. Она цеплялась за плечи Эммы, и её руки дрожали – от холода? от напряжения? от всего сразу?              – Не уходи… – шептала она, и её голос был похож на плач. – Останься со мной… Полежи со мной… Пожалуйста. Я боюсь. Мне страшно быть одной. Ты не знаешь, как мне страшно…              Она будто играла, и её голос становился всё более жалобным, детским. Но в этом была и настоящая мольба, искренний страх одиночества, который пробивался сквозь туман алкоголя. Свон чувствовала, как её собственное тело становится тяжёлым – усталость давала о себе знать. Она была готова упасть на эту кровать и провалиться в сон вместе с Изабель, но она заставила себя держаться.              Она дотронулась до её плеча, стараясь усадить её на кровать.              – Давай, ложись, – сказала она, и голос её был мягче, чем она хотела. – Тебе нужно поспать. Всё будет хорошо. Утром всё пройдёт.              Но Сото не слушала. Она продолжала тянуться к ней, обнимая за талию, прижимаясь всем телом. Она подняла голову, и её глаза – глубокие, блестящие от слёз или от алкоголя, – встретились с глазами подруги. На одно мгновение в них мелькнуло что-то осознанное, искорка ясности. Она притянула Эмму к себе, и её губы коснулись губ напротив.              Это было быстро. Одно короткое, почти невесомое прикосновение. Губы Изабель были тёплыми, мягкими, и пахли алкоголем и мятой. В этом поцелуе не было страсти – была только потребность, отчаяние, жажда близости. Эмма замерла на мгновение, чувствуя, как этот электрический разряд пробегает по её коже. Шок. Не гнев, не отвращение – просто чистый, кристальный шок, который парализовал её на долю секунды.              Она отстранилась. Мягко, но настойчиво. Она взяла Изи за плечи и, почти силой, уложила её на подушку. Изабель, потеряв равновесие, упала, и её глаза уже были закрыты. Дыхание стало ровным, и она, казалось, провалилась в сон, не осознавая, что только что произошло. Она спала с выражением безмятежности на лице, как ребёнок, который только что перестал капризничать.       Далее действовала механически, как во сне. Она сняла с Изабель обувь и увидела, как на ногах остались красные следы от тесной обуви. Она осторожно положила ноги Изабель на кровать, укрывая их краем пледа. Она поправила подушку, чтобы голова лежала удобнее. Она накрыла её лёгким, тонким пледом, который был перекинут через спинку кровати. Та не шевельнулась. Она крепко спала, и её дыхание было глубоким, почти не слышным.              Эмма оглянулась по сторонам, чувствуя, что ей нужно что-то ещё. Она прошла в ванную, и её взгляд упал на открытую аптечку. Там лежали таблетки – много разных: от головной боли, от простуды, от похмелья. Она взяла одну упаковку, которая была ей знакома, и положила её на тумбочку рядом с кроватью. Рядом поставила стакан воды – холодной, из кувшина, который стоял в мини-баре. Изабель проснётся – и сможет принять их, если захочет.              Она постояла ещё несколько секунд, глядя на спящую подругу. Изабель казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Её лицо было спокойным, почти ангельским.              Свон вышла из квартиры, тихо закрыв за собой дверь. Щелчок замка показался ей оглушительным в тишине коридора. Она стояла в этом пустом, безликом пространстве с мягким ковром под ногами и тишиной, которая давила на уши. Её шаги отдавались эхом, когда она направилась к лифту. Она спустилась вниз, прошла мимо консьержа, который проводил её взглядом, но ничего не спросил.              Она села в машину и выдохнула. Этот выдох был долгим, судорожным, как будто она задерживала дыхание весь вечер. Она сидела несколько минут, глядя на пустую улицу. Думала о доме, о Реджине, о том напряжении, которое царило в особняке.              Завела машину, и двигатель ожил, наполнив салон привычным гулом. Она выехала на дорогу, направляясь обратно в особняк. Улицы Керетаро проплывали за окном, таяли в зеркалах. Она сжимала руль, и её пальцы всё ещё помнили тепло плеч Изабель.