Благодать наших жизней

Крис 15 февраля 2015 год. Вашингтон.  Кофе-машина хрипнула в последний раз и затихла. Крис потёр глаза — веки не слушались, тяжёлые, будто присыпанные битым стеклом. Кухня ещё не проснулась: серый свет из окна ложился на столешницу мутной плёнкой, в углах жались тени. Он стоял у стойки и смотрел на чашку, которую только что наполнил. Забыл, зачем подошёл. Вспомнил, взял. Сделал глоток.  Горячо, но он почти не почувствовал. Тело было чужое, неповоротливое, словно его собрали из деталей не по размеру. Воскресенье, утро. Где-то за серой пеленой облаков угадывался шпиль монумента, но Крис не смотрел в ту сторону. Он вообще старался не думать о том, что этот город слишком велик для случайных встреч — и слишком мал, чтобы чувствовать себя в безопасности от собственных мыслей. — Выглядишь отстойно. Джилл вошла неслышно. Его рубашка — серая, старая, с потёртым воротником — висела на ней до середины бедра. Рукава закатаны до локтей, волосы ещё влажные после душа. Она потянулась к кофейнику, и рубашка натянулась на плечах. — Ты вообще спал? — Пытался. Он не обернулся. Сел за стол. Чашка стукнула о столешницу громче, чем нужно. Она устроилась напротив, поджав под себя ногу. Помешивала кофе — медленно, размеренно, ложка позвякивала о керамику. Не давила. Просто смотрела. Крис молчал. Это было их обычное молчание — уютное раньше, тягостное теперь. — Слушай, — она отпила кофе, — я всё хотела спросить. Та миссия в ноябре, в Нью-Йорке. Ребекка говорила, вы там с Кеннеди работали. Он не дёрнулся. Не изменился в лице. Просто пауза перед ответом затянулась на секунду дольше, чем нужно, чтобы вспомнить. — Было дело. — Вы с ним ведь не первый год друг друга знаете. Ещё с Раккун-сити, кажется? — Угу. Они тогда с Клэр там застряли, сдружились. Я позже о нём узнал.  — И как он тебе? Сработались?  Крис отпил кофе. Горячо. Он всё ещё не чувствовал вкуса. — Нормальный оперативник. Своё дело знает. — И всё? — А что ещё? Он тебе нужен? Спроси у моей сестры, я с ним не общаюсь.  Может, самому у Клэр спросить про Леона? — мелькнуло у него. Клэр, вероятно, до сих пор общалась с Кеннеди — они дружили ещё с Раккун-сити, с той самой ночи, когда он вытащил её и Шерри из города. Если кто и знал, как там поживает агент, — так это Клэр. Но Крис тут же задавил эту мысль. Звонить сестре и спрашивать про мужика, с которым он три месяца назад грубо трахнулся и разбежался, — это будет выглядеть ровно так, как оно есть. Редфилд-младшая всегда была довольно проницательной, особенно, что касалось Криса, так что вопросов и подозрений не избежать. Как и то, что он не может выкинуть его из головы. Как и то, что ему не всё равно. Нет. Не будет он звонить Клэр. Это дикость, глупость и совершенная бессмыслица. Да он даже не уверен, что Леон в принципе помнит эту ночь и вкладывал в их секс хоть что-то, кроме ярой похоти и желания сбросить напряжение.  Джилл хмыкнула. Поставила чашку, провела пальцем по ободку. — Не знаю. Ты после Нью-Йорка сам не свой был. Я думала, может, там что-то случилось. Ну, знаешь… — Ничего не случилось. — Крис. Он поднял глаза. Она смотрела на него — без давления, без допроса. — Если вы поссорились или вроде того…Если он правда тебе друг — помиритесь. Хватит, на тебе лица нет.  — Я в порядке. — Конечно. Это прозвучало почти ласково. Без улыбки, но и без укора. Как бы там ни было, Джилл за него действительно переживает.  Он не ответил. Смотрел в окно. Серое небо. Голые ветки. В голове — ни одной связной мысли. Только образ, который он давил, давил, давил — и не мог раздавить. — Карлос звонил вчера, — сказала Джилл, меняя тему. Помешала кофе. — Спрашивал, как я. Крис вынырнул из своих мыслей. Звонок от бывшего — это что-то новое.  — И что ты? — Сказала, что всё хорошо. — И всё? — Чтоб он говна поел. — В это больше верю. Она пожала плечами. Он смотрел на неё — не из ревности, а потому что она была его другом. Он переживал. Но слов не находил. — Знаешь, к чёрту. Нам обоим нужна разгрузка. Я возьму отгул на пару дней, они мне давно должны выходные, тебе тоже, уверена — сказала она. — Давно не были нигде вдвоём. Можно съездить куда-нибудь, подумай пока. Особых запросов нет… Просто... сменить картинку. — Да, это то, что нам не помешает. Слишком быстро. Он даже не задумался. Она заметила. Ничего не сказала, но устала от постоянного напряжения и недоговорок с обоих сторон.  Допила кофе. Встала, отнесла чашку в раковину. Проходя мимо, положила ладонь ему на плечо — привычный, машинальный жест. Пальцы чуть сжались, задержались на секунду. Он дёрнулся. Не отшатнулся — просто мышцы под её ладонью на мгновение окаменели. И тут же расслабились. Он накрыл её руку своей — прикрыл, запоздало, на секунду позже, чем нужно. — Мне надо к себе, — сказал он, поднимаясь. — Кое-какие вопросы по работе. Завтра увидимся. Он поцеловал её в висок — быстро, почти машинально. Взял разгрузку со спинки стула. — Я позвоню насчёт выходных, — сказала Джилл. — Давай. В дверях он обернулся. Хотел что-то добавить. Не добавил. Дверь закрылась. Джилл осталась одна. Кофе остыл окончательно. Тишина на кухне стояла такая плотная, что звенело в ушах. Она проводила взглядом дверь, за которой он исчез, потом поднялась и отнесла чашки в раковину. Крис вышел на улицу. Февральский воздух резанул по лёгким. Он сунул руку в карман разгрузки за ключами от машины — и пальцы наткнулись на холодный металл. Зажигалка. Та самая, потёртая, хозяин которой находится с ним в одном городе, но от этого не легче, скорей наоборот. Он достал её. Повертел в пальцах. Колёсико прокрутилось вхолостую — искра вспыхнула и погасла. Что логично, бензин ведь засох. Три месяца он таскал её с собой — из Нью-Йорка на базу, с базы в Краков, из Кракова обратно в Вашингтон. Из кармана в карман. Потому что выбросить — значило признать, что той ночи не было. А она была. Чёрт бы её побрал. И он бы отдал всё за то, чтобы такие ночи были каждый блядский день. Он не заметил, как пальцы сжались. Зажигалка впилась острыми краями в ладонь — резко, глубоко, до красных полос. Кровь выступила сразу — тонкая алая нитка поползла по линии жизни, скатилась к запястью, закапала на джинсы. Он разжал руку, только когда боль стала не игнорируемой. Посмотрел на ладонь — порез, неглубокий, но длинный, от указательного пальца почти до мизинца. Кровь всё ещё сочилась. Посмотрел на зажигалку — на остром крае остался тёмный след. Сунул обратно в карман. Кровь вытер о штанину — не потому что было больно, а потому что не хотелось пачкать руль. Сел в машину. Завёл двигатель. За окном — серое небо без единого просвета. Он сидел, положив руки на руль, и ни о чём не думал. Почти. Джилл Джилл закрыла входную дверь. Прислонилась к ней спиной. Несколько секунд стояла так, слушая тишину собственной квартиры. Крис молчал за завтраком. Крис дёрнулся, когда она его коснулась. Крис смотрел в одну точку, и в этой точке была не она. Она оттолкнулась от двери. Прошла в спальню — их спальню, если это можно было так назвать. Не включая свет, села на кровать. Пружины скрипнули. За окном ветер гнал по карнизу сухой снег. Она запуталась. Не в фактах — фактов у неё не было, только ощущения. Крис был хорошим. Надёжным. Он держал слово. Он возвращался. Он не кричал, не бил посуду, не хлопал дверью. С ним было спокойно. Так спокойно, что хотелось выть. Она помнила, как сама предложила это. Декабрь, Крис вернулся из Нью-Йорка мрачнее тучи, и она сказала: «Мы оба никого не ищем. Но мы оба одни. Может, попробуем?» Ей казалось — разумно. Два взрослых человека, пятнадцать лет знакомства, общая работа, общий риск. Никаких сюрпризов. Никаких ураганов. Они могут дать друг другу покой и стабильность.  А её бывший…Карлос. Первая, самая болезненная, самая настоящая любовь, он был ураганом. Вечно громкий — смеялся так, что стены дрожали, злился так, что закладывало уши, любил так, что у неё подкашивались ноги. И всё время неопределённость. Где он. С кем он. Вернётся ли. Она ненавидела эту неопределённость. И жила ею. Крис — другое. Крис — стабильность. Миссия — дом. Миссия — дом. Он предсказуем, как восход солнца. Все знают, чего он хочет: нормальной жизни, жены, детей. Джилл не была уверена, что хочет того же. Но так было проще. Она не трепала нервы. Всё плыло по течению. «Как бы это спокойствие не свело меня с ума», — подумала она. В коридоре скрипнула половица. Она вздрогнула — и тут же поняла: не половица. Воспоминание. Карлос. Их последняя ссора, последняя личная встреча. 

***

1 февраля 2010 год Маленькая кухня в съёмной квартире, где-то на окраине Праги. Чёртов Карлос стоял у окна, сложив руки на груди, и в каждой его мышце была ярость. Он кричал — нет, он никогда не кричал на неё, он просто говорил громко, слишком громко, заполняя собой всё пространство. Она кричала в ответ. В тот вечер они оба сказали то, что нельзя забрать назад. — Ты никогда не выбираешь меня, — бросила она. — Ты выбираешь войну, очередной контракт. Да что угодно, сука. — А ты? — он развернулся, и глаза у него были чужие. — Ты сама хоть раз выбрала меня? Или я просто удобно подвернулся, когда твой Редфилд опять пропал? Она влепила ему пощёчину. Звук вышел сухой, как выстрел. Он не дёрнулся. Стоял и смотрел на неё. Потом развернулся, взял куртку, вышел. Дверью не хлопнул — закрыл аккуратно. Почему-то это было хуже всего. — Ты идиот, — сказала она, и голос звенел от ярости. — Ты конченый идиот, Оливейра. Я не понимаю, зачем несёшь этот бред. Крис — мой друг, ты прекрасно это знаешь. Мой боевой товарищ. Он затащил в STARS, когда никто в меня не верил. Он вытащил меня из особняка Спенсера. Он пошёл против «Амбреллы», пока я валялась после Т-вируса. Я обязана ему жизнью — да. Но я не любила его. Никогда. Я любила тебя. Одного тебя, придурок. И ты, сука…ты же это знаешь! Что за концерт, Карлос?! Карлос молчал. Желваки ходили под кожей. Она думала — сейчас ответит, сейчас скажет хоть что-то. Но он просто смотрел на неё этим своим пустым, непробиваемым взглядом, которым смотрят на цель перед выстрелом. — Тогда почему ты с ним спишь? — спросил он наконец. Она замерла. Не от вопроса — от того, как он его задал. Без ревности. Без злости. Как будто констатировал факт. — Серьезно? Продолжаем? Я с ним не спллю! — Значит будешь. Когда он вернётся из очередной миссии, а меня не будет рядом. И правильно сделаешь. Он — надёжный, хороший, правильный. Он подходит тебе, я это понял ещё в девяносто восьмом, когда ты впервые заговорила о нём в той часовне. Я тогда, знаешь, подумал: вот человек, за которого она выйдет замуж. Не за меня, я просто временный, забавный, хоть и довольно симпатичный, вариант. Тебе с ним будет лучше, правда. — Это неправда...Зачем ты вообще эт… — Правда, — он взял рюкзак. — Я не виню тебя. Я ни в чём тебя не виню. Просто... так будет лучше.  — Для кого?! Карлос, ты скажешь наконец, что это за монолог-ширма, за которым скрывается истинная причина этой ебучей постановки?! — Прости, Джилл. Будь счастлива.  — Что значит «прости»? Что это нахуй значит?! Он не ответил. Открыл дверь и вышел — тихо, аккуратно, без хлопка. — Ты не можешь вот так просто уйти, не после всего, сукин ты сын! Дело ведь не в Редфилде, я знаю! Но больше он ничего не ответил, след простыл. Всё это напоминало дурной сон, очень дурной.  — Блять! Она стояла посреди разгромленной кухни. Думала о самом паршива и давящем на грудь — что он ошибался. Тогда, в девяносто восьмом, в разрушенном городе, она полюбила не спасителя. Не героя. Не правильного мужчину с ровной спиной, отличным воспитанием и большим достоинством, а наёмника с дурацкими, иногда абсурдным и не к месту шутками и привычкой называть её «дамочкой. Полюбила того, кто всегда знал, как рассмешить, как заставить поверить в себя, успокоить, поддержать. Карлос был лёгок, в нем будто совсем отсутствовали комплексы и тёмные, токсичные мысли. Он был прост, как пять копеек. Джилл всегда так считала, но в этот день её образ в голове разрушился. Оказалось, было что-то, что не дало им быть счастливыми. И это что-то Оливейра признавать отказывался.  Она так и не побежала за ним. Из гордости, из злости и обиды.  Девушка осталась одна посреди разгромленной кухни. Вокруг только осколки кружек, обрывки фотографии, разбитая посуда. В воздухе ещё висел запах его куртки — кожа, порох, что-то ещё, что она так и не смогла выветрить из памяти. Она опустилась на пол. Не плакала — просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. На следующий день она разбила зеркало. Не специально — запустила в стену подушкой, та срикошетила в трюмо. И она сидела на полу, смотрела в осколки и понимала: разрыв она не пережила. Она его задавила. Заставила себя забыть. Сказала себе: хватит. Нельзя сидеть и страдать. Надо думать, как двигаться дальше.  Она двигалась дальше почти пять лет. Работа, миссии, отчёты, тренировки. BSAA стало её жизнью. Крис был рядом — друг, напарник, человек с такой же пустотой внутри. А потом, в декабре 2014-го, когда он вернулся из Нью-Йорка мрачнее тучи, она сказала: «Мы оба никого не ищем. Но мы оба одни. Может, попробуем?» Это был жест отчаяния и принятия ситуации. 

***

15 февраля. 2015 год. Вашингтон Она опустилась на пол и закрыла лицо руками. — Трус. Открыла комод, трясущимися руками схватила спрятанную распечатанную фотографию, селфи — их единственную общую, где они оба не в бронежилетах, а просто люди: обычная, гражданская одежда, легкий макияж у Джилл, который не скрывал легкий загар, какая-то несуразная кепка у Карлоса, хорошо видимый след от помады на щеке, но главное — свет в глазах, в обоих. Ни секунды не думая, она разорвала её пополам. Потом ещё раз, и ещё. Пока в руках не остались мелкие куски. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то рвётся вместе с бумагой. Давно её не срывало, но тут она снова разбила зеркало, как пять лет назад. За то, что не смогла доказать. За то, что он ушёл, думая, что она любит другого. За то, что спустя годы он оказался прав — она действительно будет спать с Крисом. Но не потому, что любит. А потому, что устала быть одна. Потому что она пытается быть счастливой с кем-то другим. Построить что-то…да просто что-то. Что не сломается, если подует ветер.  Ей было стыдно за эти мысли. Будто она предаёт Криса.  Это ведь…можно считать изменой, да? Чёрт. Валентайн, что с тобой не так?! Там буквально сидит мечта любой, в здравом уме, женщины, а ты тут…киснешь по какому-то клоуну! Чтоб он провалился.  Она пытается, честно пытается. Готовит кофе по утрам, покупает шарфы, предлагает совместные выходные. Всё то, что делают нормальные женщины для своих мужчин. Но правда была в том, что Крис не её мужчина, особенно она это понимала, когда он спал рядом, Джилл смотрела в потолок и считала его вдохи — не потому что это успокаивало, а потому что не могла уснуть. Не могла расслабиться. Крис — прекрасный человек, но…Тело помнило другое: руки, которые сжимали до боли, смех, от которого дрожали стены, родной запах, который хотелось выдать и вдыхать, а тут… кофе и лосьон, хороший, дорогой, терпкий: мужчины часто пахнут одинаковыми одеколонами или популярным парфюмом, предпочитая сильно не задумываться, лишь бы не вонять. Крис более избирателен в этом вопросе, но это всё равно не то. Редфилд не заслужил, чтобы его сравнивали. Он вообще ничего плохого не сделал — кроме того, что не был Карлосом. И зачем только этот мудак позвонил?! «Слышал, ты всё-таки сошлась с ним. Поздравляю.» Сходи нахуй, Оливейра. Просто сходи нахуй.  Ещё и Редфилду врать пришлось, будто и так мало стен между нами.  И тут, Джилл замерла. Посмотрела на свои руки — из правой ладони, у самого запястья, текла кровь. Осколок чиркнул по коже, она даже не заметила когда. Неглубоко, но длинно — от большого пальца почти до локтевого сгиба. Будет ещё один шрам или несколько. К тем, что остались от прошлого раза. Она не стала перевязывать. Просто сидела на полу, смотрела, как кровь капает на осколки, и думала: тогда было то же самое. Те же руки. Та же дурацкая подушка. То же чувство, что всё кончено, а ты всё ещё здесь. Только тогда она разбила зеркало из-за него. А сейчас — из-за себя. За то, что не смогла забыть. За то, что соврала Крису. За то, что ответила Карлосу «спасибо», хотя хотелось заорать: «Где ты был столько лет, ублюдок?!» Темнота в спальне была густой, почти осязаемой. Она нашарила телефон. Открыла контакты — Карлос был всё ещё там. Она не удалила его. Не переименовала в «мудака». Оставила как есть. Даже спустя столько лет Зазвонит ли? Нет. Напишет ли? Спросит ли, как прошёл её день, как она вообще, не мерзнет ли в этом чёртовом Вашингтоне? Нет. Она не понимала, зачем был сегодняшний звонок, но явно не для того, чтоб всё вернуть. Она положила телефон экраном вниз. С Крисом было по-другому. Совсем по-другому. Он был отличным кандидатом. Он старался — она видела. Когда у них получалось в постели, он был осторожен, внимателен, почти нежен. Но только с Карлосом она искренне смеялась. Только с ним чувствовала, что она — это она, а не роль. Не боец. Не оперативник. Не та, кто ждёт. Не та, какой от неё ждут быть. Просто Джилл. Она измученно легла, закрыла глаза. Рука всё ещё кровоточила — капля скатилась по запястью и впиталась в простыню, но её это нисколько не волновало. Одеяло пахло Крисом — не тем мужским запахом, от которого у неё когда-то кружилась голова, а просто чистым бельём и кофе. Она не перевязала рану. Не обработала. Даже не посмотрела, просто легла. Может, эти выходные что-то изменят. Может, там, в другом городе, без рации, без отчётов, без базы за окном, они наконец поговорят. Или хотя бы просто побудут вдвоём. И она перестанет думать о человеке, который ушёл и ни разу не вернулся. Может быть. Тем временем, Крис сидел у себя на кухне. Крутил в пальцах пустую зажигалку и залипал в одну точку, думая о своём.  Оба думают не друг о друге. И ни один не скажет об этом вслух.

***

Леон 17 февраля. Вашингтон Ранее утро  Новая футболка размера L легла свободнее, чем он привык. Раньше он любил приталенные, по фигуре, чтобы видно было, ради чего он пашет в зале. Тело у него было хорошее, и он это знал, иногда пользовался. Не стеснялся. Но теперь только такие: с запасом, на вырост. В прямом смысле. Он провёл ладонью по животу — тот был ещё почти плоским, но под пальцами чувствовалась странная, чужая плотность, которой не было раньше. Не жир. Не мышцы. Что-то третье. Леон задержал руку на пару секунд, потом одёрнул. Хватит.  Он заправил футболку в штаны, проверил, как сидит. Нормально. Пока без шансов— никто ничего не заметит. Бронежилет надел поверх. Лямки подтянул чуть свободнее, чем обычно — там, где раньше давило на диафрагму, теперь оставил зазор. Пластина легла не так плотно, как он привык за годы службы, — край упирался ниже, почти в пояс, и при каждом вдохе напоминал о себе. Он пару раз наклонился вперёд, проверяя. Терпимо. Неудобно, но терпимо. Раньше он затягивал ремни до предела, чтобы чувствовать себя защищённым. Теперь защищённым он себя не чувствовал. Мысль о том, что бронежилет не спасёт, если придётся стрелять из чего-то серьёзнее пистолета, он отогнал ещё в магазине три дня назад. И ещё раз отогнал сегодня. И ещё.  Отдача бьёт не в плечо. Отдача бьёт во всё тело. Но думать об этом сейчас — значило бы вообще не выйти за дверь. Соберись. Ты делал это кучу раз. Он взял больше снаряжения, чем обычно. Раньше был готов почти голыми руками на мутантов лезть. Теперь — нет. Дополнительные магазины. Дополнительный нож. Аптечка с запасом. Совсем на него не похоже. Перед выходом он бросил взгляд на журнальный столик. Там сидел игрушечный лев — тот самый, с дурацкой улыбкой. Рядом стояли витамины. Фолиевая. Цинк. Магний. — Я вернусь, — сказал он льву. — Присмотри тут. Лев не ответил. Леон вышел. Ближний Восток. Граница. 18 февраля. Работал он иначе. Держал дистанцию. Не лез под пули. Выбирал позицию с учётом отхода — всегда так делал, но теперь это было не просто правило, а физическая необходимость. Каждое движение он теперь просчитывал на два шага вперёд: где укрытие, какой угол обзора, сколько времени займёт перебежка. Раньше он полагался на интуицию и скорость — они редко подводили. Теперь интуиция кричала: не рискуй. И он слушался. Впервые в жизни слушался. Самое главное — он чувствовал тело иначе: где раньше была сталь, теперь была хрупкость. Не его, а того, что внутри. Того, кто даже имени ещё не имел. Эта мысль одновременно придавала сил и выбивала почву из-под ног. Он не мог позволить себе упасть, не мог позволить себе пропустить удар. Не мог позволить себе вообще ничего из того, что раньше считал приемлемым риском, дающим адреналин, повышение самооценки и отличное настроение на всю следующую неделю. Даже если потом придется зашивать рванные раны или страдать от болезненных синяков где-то в области рёбер, бедер и прочих уязвимых мест.  Информатора вели через границу. Всё прошло почти штатно — если не считать получасовой перестрелки, в которой Леон четырежды пожалел, что вообще согласился на эту миссию, и дважды — что не сказал Ребекке. При каждом выстреле он прижимался к укрытию плотнее, чем нужно. При каждом разрыве где-то внутри поджималось что-то, о чём он старался не думать. Он стрелял ровно, хладнокровно, как всегда, — но между выстрелами делал паузы. Короткие. Незаметные. Чтобы перевести дыхание. Чтобы убедиться: всё ещё цел. Всё ещё внутри. Он не высовывался без нужды. Его напарник — молодой агент из DSO, Маркус, кажется, — дважды оглянулся на него с недоумением: Кеннеди, легенда, гроза мутантов, держится позади и не рвётся в самое пекло. В его взгляде так и читалось: «Ты чего? Ты же Кеннеди». Леон делал вид, что не замечает. Объяснять он ничего не собирался — ни этому парню, ни кому-либо ещё. Маркус потом, в вертолёте, не выдержал. — Сэр, у вас всё в порядке? Ну, вы сегодня как-то...не в своей тарелке. — В порядке, — Леон даже не повернул головы. — Просто старею. Маркус хмыкнул и больше не спрашивал. Леон закрыл глаза и сделал вид, что задремал. Не хотелось врать. Но правду он бы не сказал, даже если бы очень захотел. К концу миссии его немного шатало. Пришлось и побегать, и попрыгать, и понервничать — последнее, пожалуй, больше всего. Он не привык нервничать, это незнакомое ему состояние. Раньше адреналин подстёгивал, обострял реакцию, делал быстрее и злее, в этом был азарт и удовольствие на грани безумия. Теперь адреналин бил по вискам и заставлял прислушиваться к каждому спазму внизу живота.  В голове пронеслась мысль: Наверно, это и есть то, что называют материнским инстинктом. Другого оправдания у меня нет. Он усмехнулся про себя — криво, горько. Это словосочетание звучало дико, не его эта роль. Но факт оставался фактом: впервые в жизни он думал не о том, как выполнить задание, а о том, как вернуться целым. Пару раз ловил себя на том, что задерживает дыхание перед броском — не из страха, а из какого-то нового, незнакомого инстинкта: сначала проверь, потом действуй. Это бесило. Но быстро отпустило. Когда вертолёт взял курс на базу, а пульс выровнялся до приемлемого, он позволил себе выдохнуть. По-настоящему. До этого он даже не замечал, что дышал через раз. А потом внутри что-то сжалось. Резко. Не боль — просто короткий спазм, будто мышцы свело от перенапряжения. Леон замер, прислушался. Прошло. Он выждал ещё минуту, две — ничего. Обошлось. Показалось. Отпустило так же внезапно, как и схватило. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Вертолёт гудел ровно, убаюкивающе. Впервые за сутки он позволил себе поверить, что всё и правда обойдётся. Что он справился. Что можно выдохнуть — и больше не проверять живот каждые пять минут. 19 февраля. Вашингтон Вечер Он зашёл в квартиру, бросил сумку у порога. Замок щёлкнул за спиной, отрезая внешний мир. Тишина. Своя, родная, безопасная. Он стянул ботинки, прошёл на кухню, плеснул воды в стакан. Выпил залпом — половина пролилась мимо, на подбородок, на футболку. Он даже не заметил. Налил ещё. Его вообще в последнее время часто мучила жажда — он мог выпить литр и через полчаса снова хотеть пить. Ребекка говорила, это нормально, объём крови растёт, почки работают за двоих, но ему всё равно было непривычно ощущать себя ходячим водопроводом. Он и не думал, что это вообще будет его проблемой. Потом, после миссий, всегда хотелось пить. Но теперь всё было иначе. Теперь тело требовало воды не после боя, а всегда, постоянно, без перерыва. И вдруг он почувствовал это: живот — каменный. Не боль. Плотность. Тяжесть. Будто всё внутри сжалось и не отпускало. Он замер со стаканом в руке, прислушался к себе. Подождал. Думал — пройдёт, как в вертолёте. Не прошло. Он поставил стакан на стол. Медленно, стараясь не делать резких движений — инстинкт, который въелся за последние недели сильнее любого боевого рефлекса, — прошёл в ванную. Спустил штаны. Розовый сгусток на белье. Маленький. Почти незаметный. Крошечная капля, размазанная по ткани. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Он не знал, что это значит с медицинской точки зрения. Знал только то, что видел в кино, — кровь во время беременности, плохой знак. Очень плохой. Всё представление о выкидышах у него сводилось к драматическим сценам из фильмов, где героиня падает на колени, а дальше — крик, боль, тишина. Никаких нюансов. Никаких стадий, степеней, вероятностей. Просто: кровь равно беда. Ну всё. Пиздец. Добегались. Это не было паникой. Паника — это когда не знаешь, что делать. Он знал — и от этого было только страшнее. Знал, кому звонить. Знал, что сам виноват: согласился на миссию, не сказал Ребекке, понадеялся на авось. Авось вышло боком. Он опёрся рукой о стену. Телефон лежал в кармане. Он достал его. Открыл контакты. Контакт Ребекки — первым в избранном. Он нажал вызов. Гудок. Второй. Третий. — Леон? — голос у неё был встревоженный. Она знала: он не звонит просто так. Он хотел ответить, но в животе случился ещё один спазм — резкий, сильнее прежнего. — Кажется, я всё испортил. Он согнулся пополам, прижимая телефон к уху. — Что значит «всё испортил»? Ты где? Ты на задании где-то чтоли?! — Уже нет. Я дома. Ребекка, тут...кровь, я…я не знаю… — Кровь? Подожди, ты сказал уже? То есть…Блять, я еду. Никуда не уходи. Лежи и не двигайся. Ты меня слышишь? Леон! — Слышу. — Где кровь? — На трусах. — Поняла. Живот болит? Тянет? Спазмы есть? — Были. Сейчас вроде отпустило. Но перед этим живот стал…будто каменным. Просто встал колом и всё. Я такого никогда не чувствовал.  — Это тонус. Это может быть от перенапряжения. Ты бегал? Стрелял? Таскал что-то тяжёлое? — Всё вышеперечисленное. — Кеннеди скривился и показал большой и указательный палец вверх — жест, который означал: в точку, блять, просто в яблочко. — Отлично. Просто замечательно. Так, сейчас: ты где именно? В ванной? На полу? Встать можешь? — Могу. Я на толчке сижу. Бек, оно там…всё? — Леон, я не знаю. Я не могу тебе сказать по телефону, всё или не всё. Мне нужно тебя осмотреть, как минимум. Как максимум — отвезти тебя ко мне, провести полноценное обследование. Кровь — это всегда серьёзно, вероятно, у тебя тонус и…Блять! Ты куда прёшь, мудила?! — короткий гудок клаксона, приглушённый шум дороги. — Прости, тут один придурок подрезал. Леон ничего не ответил, лишь тяжело дышал.  — Слушай сюда: осторожно встань, без резких движений. Дойди до кровати. Ляг на левый бок, это улучшит кровоток. Потом никакой физической активности. Вообще никакой. Даже за водой и в туалет не вставай. Понял? — Понял. — Я скоро буду. Держись. Он не успел ответить. Новый спазм скрутил живот — резкий, сильнее прежнего, — и он согнулся пополам, вцепившись пальцами в край унитаза. Сквозь стиснутые зубы вырвался короткий шипящий выдох. А потом он увидел новые выделения. Капли на бёдрах, стекающие вниз, неправильно быстро, слишком много. — Леон?! — голос Ребекки донёсся из телефона, который он выронил на пол.  — Леон, что там у тебя?! Чёрт!