Такие умники как звёзды

Но если ты эстет ранимый, тебе не светят никогда, такие умники как звёзды, такие звёзды как Хайтам.

Кавех никогда не признается прямо. Не тогда, когда Хайтам мог так легко отмахнуться от него, посчитав драматичным или чрезмерно эмоциональным. Нет — его заявления будут скрыты под слоями искусной двусмысленности. Эскиз, оставленный там, где его мог найти только Хайтам: тонкие линии, запечатлевшие профиль, не похожий ни на чей другой. Внезапный интерес к чтению вслух сборников стихов, которые они оба слишком хорошо знают. Взгляд, задержанный на полсекунды дольше, чем нужно, прежде чем Кавех делает вид, что увлечен какой-то картиной. Кавех изо всех сил старался, чтобы это выглядело случайно. Открытая книга на столе Хайтама: сонеты о невысказанной тоске. Незаконченный набросок, спрятанный в кармане пальто — слишком детальный, чтобы быть чем-то иным, кроме как преднамеренным. А если Хайтам осмелится на это указать? — Я всего лишь изучал композицию, — мог бы сказать Кавех, в его голосе звучала притворная невинность, а пальцы незаметно сжимали край мольберта. Даже самое тихое признание для него все равно слишком громкое. –..Или ты уже смягчился по отношению ко мне? – поддразнил бы он с напускной беззаботностью Кавех презирал бы всю эту очевидность. Ночные «случайные» визиты в кабинет Хайтама под видом возврата взятых напрокат книг. То, как он задерживается, когда Хайтам прикасается к нему — просто чтобы удержать равновесие! Просто чтобы проверить, не упал ли он! Ложь, завернутая в шелк и претенциозную поэтику. Когда слова бессильны, жесты Кавеха говорят сами за себя. Лёгкое прикосновение пальцев к рукаву Хайтама, когда парень передает ему чашку кофе. То, как он незаметно стоит рядом с Хайтамом, когда они тихо обсуждают проект. Короткая пауза, и в его глазах мелькает задумчивое выражение. Возможно, в разгар спора он пробормотал: „Ты никогда не слушаешь“. Под тщательно выстроенной маской мелькнула видимость уязвимости. Тысяча маленьких мгновений, когда стены Кавеха начинают трескаться. Его взгляд задерживается на Хайтаме слишком долго, его челюсть напрягается, когда кто-то другой его хвалит, едва заметное прижимание к теплу Хайтама всякий раз, когда они стоят слишком близко. Он пытался вести себя непринужденно. Делать вид, что ничего не происходит. Но каждый украдкой брошенный взгляд врезался бы ему в память. Каждая улыбка или похвала заставляли бы его чувствовать себя влюбленным дураком. Но именно тогда, когда Кавех думает, что никто не наблюдает, Хайтам видит его в самом неприкрытом виде. То, как он беспокойными пальцами проводит пальцами по краю блокнота. Тихие вздохи, затерянные в ночных размышлениях над недоделанными проектами. Или, возможно — просто возможно — одинокая слеза, поспешно вытертая после слишком большого количества вина и недостатка сна. Хайтам никогда бы этого не признал — по крайней мере, прямо. Но иногда.. иногда он почти готов это сделать. Взгляд, затянувшийся слишком долго над полупустой бутылкой виски. Призрак невысказанного "останавливайся", скрывающийся за грубыми указаниями вроде "убери это до утра". Осторожное прикосновение руки Хайтама к руке Кавеха, когда он передает ему документы — слишком мимолетное, чтобы быть случайным. Или когда на утро блондин обнаружил, что Хайтам уже ушел с постели, но перед этим заметил тот же самый блокнот, оставленный открытым рядом с ним: набросок настолько трепетный набросок, будто создан он был лишь для глаз одного-единственного человека. Хайтам наблюдает, разрываясь между тоской и смирением. Он видит поздние ночи Кавеха и темные круги под глазами, которые парень больше не может скрыть макияжем. Его охватывает искушение протянуть руку помощи, но гордость и привычка сдерживают его. Он делает паузу, позволяя тишине повиснуть всего на секунду, прежде чем продолжить. Пока однажды ночью... все подавленные слова не выплеснулись наружу Они спорят из-за пустяков — сроков сдачи проекта, того, как Хайтам всегда слишком себя перегружает, склонности Кавеха скрывать свою усталость за фальшивой бодростью. Слова становятся всё громче. И вдруг Кавех наконец срывается. Не со слезами или драматическими словами, а выхватывая кинжал Хайтама, который тот с недавних пор начал носить при себе: — Ты никогда не слушаешь! Всё всегда крутится вокруг тебя и твоих желаний! Хоть раз — хотя бы раз — ты мог бы остановиться и увидеть, что я тоже разваливаюсь на части! – клинок с громким треском вонзается в стол с чертежами, пара предметов падают от силы удара. – Ты никогда на меня не смотришь“, — обвиняет он уже тише, голос хриплый и дрожащий от долгой подавленной тоски, лезвие колеблется в такт прерывистому дыханию Кавеха Хайтам замирает. Не от клинка, а от того, как Кавех его держит . Как оружие, да... но и как нечто священное. Что-то украденное. Он медленно выдыхает. У него тоже дрожат руки — хотя ни один из них пока этого не признает.. И тут Хайтам делает то, что у него всегда получалось лучше всего: он уклоняется от ответа. — Осторожно, – легкомысленно говорит он, – порежешься. – но его взгляд не отрывается от лица Кавеха — даже когда кровь капает там, где кинжал задел кожу. Наступает тишина. Никто из них не двигается. Момент словно застыл, пока Кавех не шепчет — так тихо, что почти не слышно: — Мне всё равно. Младший открывает рот — чтобы возразить, чтобы посмеяться — чтобы что-то. Но затем колеблется. Слова застревают у него в горле, и что-то вроде сомнения мелькает на его лице. Между ними словно потрескивает воздух. Хайтам знает эту рану — маленькую, точную, именно там, где Кавех почувствует её сильнее всего. Предупреждение? Мольба? Или просто ещё один способ сказать то, что ни один из них не может произнести вслух: „Я слишком много тебя замечаю“ Кавех дрожащим голосом выдыхает.. и Хайтам наконец делает немыслимое: он шагает вперёд. Не для того, чтобы обезоружить его. Не для того, чтобы успокоить. Для того чтобы наклонится прижавшись лбами друг к другу над лезвием, все еще воткнутым в дерево. Они стоят так мгновение. Достаточно близко, чтобы дыхание смешивалось в воздухе между ними, их взгляды встретились. Затем, с мучительной медлительностью, Хайтам поднимает руку и заправляет прядь белокурых волос за ухо Кавеха. А после отстраняется. Его рука задерживается, пальцы обводят линию челюсти старшего, его прикосновение одновременно невыносимо нежное и совершенно собственническое. Кавех с трудом сглатывает. Боль в его глазах слишком очевидна, но он не отступает. Он не убегает. И впервые он позволяет себе произнести слова, которые сдерживал всё это время: — Ты хоть представляешь, как трудно притворяться, что я тебя не люблю? Как только признание повисает в воздухе блондин закрывает глаза, ожидая того, что может произойти дальше. Так обычно делают люди готовящиеся к удару. Хайтам колеблется. Несмотря на всю свою надменность и самообладание, он колеблется — редкое, мимолётное явление для любого человека, создавшего свою личность изо льда.