Мечты

      

Если хочешь, мой дом – это твой дом.

Хочешь, мой альбом – это твой альбом.

Нравится мой синт? Забирай хоть щас.

Ты любишь джаз? Врубаю джаз.

Я забаню всех, кто говорят, мол, ты не талант.

И если не тая, все мои демки – для тебя.

Монеточка «Запорожец» демо

      В центре адаптации Диму определили рабочим на склад. Предыдущий ответственный восстановился в обществе, нашел съемное жилье и уже несколько месяцев за хранение здесь не отвечал кто-то конкретный. Бамберг, вселяясь, рассказал свой послужной список, и, видя интерес в глазах специалиста приемного отделения, подробно прошелся по обязанностям кладовщика тюремного магазина. Его способности оценили, наняли на неполный рабочий день и выделили место в комнате на двоих человек как благодарность за помощь центру.       Вечером после встречи с Мироном Дима определил масштаб бедствия. Хранение было полностью не организованно, даже в подписанных контейнерах и коробках был полный бардак. Новые поставки сваливали к уже рассортированным предметам и Бамберг сразу же взялся за новую систематизацию. Физический труд вперемешку с умственной деятельностью полностью увлек от остальных мыслей. Дима с удовольствием погрузился в новую работу, отвыкнув от безделья. Предыдущие дни казались такими медленными и тягучими без возможности занять руки и разум. Сейчас Бамберг был готов каждую свободную минуту посветить работе лишь бы не сидеть на месте.       В душном помещении без окон критически не хватало воздуха, поэтому он выносил коробки в коридор и перебирал их прямо на подоконнике у раскрытого окна, стараясь надышаться свежим воздухом и успокоить дыхание. Когда в очередной заход к стеллажам за новым контейнером у Димы закружилась голова, а картинка перед глазами стала зернистой, на сегодня он решил закончить с работой.       Бамберг отдышался, приводя сознание в порядок, закрыл склад на ключ, вернул створку окна в положение проветривания и утер с лица пот, периодически капавший с бровей и скапливавшийся на усах. Он взмок до нитки и тяжело дышал. Прохладный душ привел в чувства и смыл с тела всю липкость. Выданный шампунь три в одном приятно пах, но сильно стягивал кожу. И все равно здесь Дима чувствовал себя человеком сильнее, чем на зоне, это ощущение успокаивало мечущуюся душу и тревожные мысли. Работники центра действительно могли помочь вновь стать полноценным членом общества. Бамберг рвался к этому самоощущению.       Он вернулся в комнату и развалился на кровати, соседская койка до сих пор пустовала, Дима так и не познакомился со своим сожителем. В отделе размещения ему только сказали, что это совсем молодой пацан, работавший на кухне.       Бамберг решил не терять время зря; хоть он и устал, сна не было ни в одном глазу. Он перебрал документы, раскладывая их по кучкам – часть из них нужно было отнести в отдел трудоустройства, с другой сходить в центр занятости. Среди важных бумаг Дима увидел и сберегательную книжку, пролистал страницы и облегченно выдохнул. Последний записанный остаток составлял почти четырнадцать тысяч, их просто нужно было правильно распределить, а для этого прицениться.       Он хотел поработать уличным портретистом до того, как найдет официальную постоянную работу. Все равно какие ни какие, но деньги, занятие. Дима уже прошелся по туристическому центру города, присмотрелся к нескольким наиболее проходным точкам, оценил «рынок». Инструменты у него уже имелись, но нужны были стулья для ситтеров и несколько хороших портретов известных узнаваемых личностей, чтобы желающие могли оценить его мастерство. А еще Диме нужен был смартфон, чтобы восстановить связи в социальных сетях и получить возможность общаться с Мироном при крайней необходимости. Хотя, написать хотелось и просто так, уцепившись за чужое предложение выслать фотографии, в надежде продолжить диалог и никогда больше его не терять, мирясь с расстоянием между ними.       Фотоальбом, который Дима забрал из квартиры Федорова, зудел в мозгу, подкидывая в мыслях картинку со своим местоположением. Его хотелось пересмотреть, вчитаться в комментарии, восполнить пробелы в воспоминаниях, плотно закрепив образ Мирона в себе. В реальности миссия «оставить Лялю в прошлом» оказалась значительно сложнее. Он прилип к нему, прирос. Федоров был плодородной землей, и Бамберг зацвел, почувствовав ее своими корнями. Отказаться от этого ощущения – задачка со звездочкой.       Дима взялся за увесистый альбом в бархатной обложке. Во время учебы он откладывал на мыльницу, чтобы фотографировать нужные объекты и спокойно рисовать в университетской студии или в общаге, а потом появился Мирон и фотоаппарат обрел более важное значение. Федоров любил фотографировать Диму и фотографироваться сам, запечатлевая даже простые бытовые моменты. Эти моменты Бамберг теперь держал в руках и перелистывал.       Он лежит на кровати, на мольберте сохнет акварельный рисунок к скорому предпросмотру, бушующим ураганом в комнату врывается Мирон, прибежавший во время окна в общежитие. Здоровается, жует сосиску в тесте, угощает одним укусом и кивает на книгу в чужих руках. Дима коротко пересказывает сюжет, наблюдая, как Федоров шарится по столу, разглядывает пейзаж, тянется пальцами к свежему рисунку, но получает резиновым тапком в спину. Хватает с полки мыльницу, обтерев пальцы об штаны, и падает на кровати рядом, отодвинув ноги Бамберга к стене. Он начинает читать вслух, подоткнув чужие стопы себе подмышку. Мирон листает кадры с недавней поездки на пленэр, слушает вполуха явно знакомый с произведением, тыкает Диму в ребра пальцами ног, чтобы тот выразительно посмотрел в камеру, но он упорно не отрывает взгляд, щекоча чужие пятки и улыбаясь его заливистому хохоту.       Он стоит на сцене актового зала, в одной руке держит красный диплом, другой жмет руку декану, глазами выискивая Мирона, который перебежал поближе к первым рядам, чтобы сделать хорошее фото во время вручения. Дима улыбается в нужную камеру и чувствует себя самым счастливым человеком на свете, потому что Федоров свистит ему и искренне радуется его диплому.       Сразу после официальной части торжества весь факультет валит горохом во внутренний двор фотографироваться. Они стоят около облупившегося фасада университета, Федоров радостно липнет к Диме, подсматривая позы у соседних парочек. Все громко гогочут, глядя на них, в частности на то, как по-девчачьи Мирон подгибает ногу в коленке, опираясь на Диму, словно на принца.       Они едут в деревню к одногруппнику Бамберга основным костяком, золотым составом. Мирон тоже входит в него, легко вписавшись в университетскую компанию Димы. Он думает, что без Федорова под боком и не стал так нажираться. Бамберг, изрядно убравшись водкой во время приготовления шашлыков, крадет Лялю, который зависает на летней кухне с девчонками: подливает им шампанское, слушает истории и что-то оживленно рассказывает сам. Он ведет его в дровницу, расположенную в дальнем углу двора. Кровь закипает, а алкоголь подталкивает на то, что в трезвом уме никто из них не решился бы провернуть. Они занимаются сексом, думая, что в любой момент их могут спалить, горячо шепчутся и зажимают друг другу рты, сдавливая стоны. А после удачного опыта хотят прогуляться по деревне, чтобы выветрить запах секса, неприметно выкинуть использованные презервативы. На дорожке, ведущей к выходу с участка, их встречает Лёля, объявляя: «Сейчас вылетит птичка». Пьяные вусмерть, румяные, в полурастегнутных рубашках и ослабленных галстуках Дима и Мирон счастливо улыбаются в камеру, обнимая друг друга за плечи. В свободной руке Бамберг держит сигарету, у Мирона она замерла между зубов, а пальцы сжаты в рокерскую «козу». Вспышка отражается в огромных зрачках красными огоньками.       Дима быстро вспоминает, как Алена всю праздную ночь распоряжалась его фотиком, снимая на память попойку их группы в честь окончания университета. Подпись от Мирона «стыдно немножко, но охуенно» до сих пор отражает весь разбег спектра эмоций от произошедшего. Он даже сейчас покраснел, ярко представляя ту ночь. Удивительно, как это воспоминание смогло от него ускользнуть, запрятавшись где-то глубоко в подсознании. Со смущением до сих пор смешивалось чувство риска и неуемного желания. Бамберг ни за что больше не повторил бы подобного, но от того раза остались невероятные впечатления.       В тот же год после практики Мирона они устроили для себя небольшой и спонтанный отпуск с палатками на берегу залива. Погода радует, солнце греет, катаясь по голубой тарелке неба наливным яблочком. Спрятанный от туристов уютный пляж полностью принадлежит влюбленным. Федоров позирует по пояс в воде и через пару секунд несется к берегу, схватившись за сердце. Проплывший рядом ужик отбивает у него всякое желание праздно плескаться. Вечерами они греются у костра, Мирон не вылезает из теплого свитера Бамберга, а в палатке – из его крепких объятий. Они фотографируют себя со вспышкой и обратным отсчетом, а Дима без предупреждения впервые целует его на камеру.       Дима бьет Федорову первую татуировку на студии. Правда проработать там долго ему не удается – Бамберг набивает татуху какой-то малолетке, а потом приходит ее отец, желая набить морду такому непрофессиональному мастеру. Приходится уволиться по собственному.       Над городом почти целые сутки хозяйничает буря, метель задувает в окна, разбрасывает снег большими и тяжелыми хлопьями. В один момент ненастье останавливается, оставляя после себя лишь след из белого-белого снега. Температура сразу валит к нулю, а потом и выше, все быстро тает, но они радуются как дети, барахтаясь в мокром снегу, играя в снежки и делая снежных-ангелов для фотографии.       Они снова при параде в рубашках и пиджаках пришли на выставку, организованную универом, в которой поучаствовал и Дима. Его приглашают как выдающегося выпускника, и Бамберг долго работает над картинами, возле которых их запечатлели на снимке.       Федоров потом дописал в альбоме: «Горжусь!». Дима произнес это слово на выдохе и откинулся на подушку, оперев фотоальбом на согнутые колени, закрыл глаза. Их любовь была незабываемой, стоило окунуться в старые воспоминания как его захватили прежние чувства, вновь ставшие яркими. Он переносил образы с фотографий на Мирона из сегодняшнего дня, понимал, что это неправильно, что это только подстегивает внутреннее желание принимать желаемое за действительное, но он без особого сопротивления поддавался теплым волнам нежности и любви, мерно покачиваясь на них, как тогда на речке. На миг стало спокойно и просто, страх перед лицом будущего унялся, настоящее полностью подменило красивое прошлое.       Дверь тихо проскрипела, впуская в комнату все еще неизвестного соседа и заставляя Бамберга выйти на берег реальности и открыть глаза. Он сощурился, присматриваясь к чужой фигуре и коротко кивнул, садясь на кровати и возвращая альбом на место.       – Дима, – протянул ладонь для рукопожатия.       – Рома. – Он сжал руку и потряс ею как тряпичной, быстро ретировался на свою кровать.       Дима видел, что пацану было неуютно, хотя он и храбрился, пытаясь взять инициативу в свои руки. Может ему уже успели сболтнуть, что Бамберг вышел из колонии, а может он не делил комнату с кем-то до этого.       – Давно ты тут один жил?       – Месяца два, наверное. До тебя тут тоже кладовщик жил. – Рома помялся, собирая ноги в позе йога, и выдал, – Ты в тюрьме сидел, да?.. За убийство?       Что ж, тем лучше. Пусть они обсудят это сразу, чем парнишка будет опасаться его, избегая свою же комнату и кантуясь не понятно где по ночам.       – Ну да. Ты поэтому в комнате не появлялся?       – Пф. Не. – Роман отмахнулся рукой и уперев взгляд в соседа спросил. – А можно вопрос? Какого это? – Быстрая реакция и неожиданный вопрос, который застал Диму врасплох ровно на секунду, говорили о простом интересе к его персоне.       – «Это» что? Сидеть в тюрьме или человека убивать? Хотя разницы особой нет. Ответ одинаковый: хуево это.       Рома понимающе кивает и поджимает губы, раздумывая. Говорит:       – Меня чуть в детскую колонию не посадили, но отделался условкой. За наркоту. Думаю, там тоже не менее хуево.       Теперь очередь Бамберга понимающе кивать головой. Пацан был худощавый, среднего роста, и, честно говоря, выглядел как легкая цель для издевок и насилия. Малолетние преступники мало чем отличались от их взрослых «коллег», Роману явно было бы там плохо, вполне вероятно даже хуже, чем Диме.       – Раз хуево, значит повторять экспирианс не планируете? Я могу спать спокойно? – Он хмыкает своей подъебке, а Бамберг усмехается, зря только переживал, что пугает соседа.       – Не, пацан, я тебя не трону. Ты не представляешь, как я за свободу держусь. – Признание вышло особенно честным и сокровенным, Дима очень многое вкладывал в свои слова.       – А ты? Больше не хочешь народ снаркоманивать?       Рома отрицательно мотает головой и подавляет зевок.       – Не, больше не горю желанием. Следак хороший попался, мозги успел подправить, плюсом психолог и вся хуйня. Шибко я жизнь полюбил, и чтобы торчать, и чтобы на зону отъехать.       Дима улыбнулся такому умозаключению. Он тоже любил жизнь, в особенности за то, что было. Может именно эта любовь и оставляла его на плаву все время, мотивировала идти дальше, каким бы путь не был долгим и тернистым.              На следующий день Бамберга отправили на медицинский осмотр. Не то чтобы он боялся медицинских учреждений, скорее опасался положительных результатов на какие-нибудь венерические заболевания. Абсолютно не ясно была ли безопасна, если так можно выразиться, заточка и какими иголками его там тыкали в медблоке после нее.       Зато Рома даже приберег для него на кухне порцию бесящего еще со школы омлета. Текстура у него была словно не с этой планеты, ощущение, будто ешь желе из яиц, но в тюрьме Дима успел привыкнуть и к такому, так что съел все целиком, рассказав об этом соседу.       – Чем больше ты рассказываешь, тем сильнее я радуюсь, что на свободе остался. Я ебануто привередливый к еде.       – Да я тоже раньше более избирательным был, а теперь чаще жру, чтобы просто голодным не быть. Обстоятельства очень меняют людей.       – И как… Скучаешь по этой избирательности, по себе прежнему? – В его голосе плещется сочувствие и желание дать поддержку.       Дима отхлебнул чая из граненого стакана и почесал в затылке.       – По этому поводу многое можно сказать. Скорее, я сожалею, что в тюрьме все эти изменения нельзя отследить. Вот я был молод, здоровье как у быка, любил свежемолотый кофе и человеческий омлет, а теперь гипотония, зрение упало, поседел, ем желе, пью растворимый кофе и не выебываюсь. А промежуточных точек между двумя этими состояниями нет.       – Нуу, – Рома откидывается на спинку стула, поднимая его на задние ножки. – Нужно не упустить возможность пронаблюдать за изменениями от этого дня до самой старости?       – Хотелось бы. – Бамберг согласно кивает и думает, что даже теперь это будет сделать сложно. Смотреть на себя собственными глазами неинтересно, взгляд замыливается, разница между вчерашним днем и сегодняшним не ощущается, когда ты всецело отдан самому себе.       – Спасибо за завтрак, Ромчик. Я дальше пошел, – он жмет руку соседу и отправляется сдавать все нужные документы и заключения. В коридоре отдела размещения Дима встречается с молодой специалисткой отдела кадров. Она мягко улыбается и говорит:       – Дима, здравствуйте. Вы-то мне и были нужны. Как Ваши успехи?       – Добрый день, Анастасия, а я к Вам планировал заглянуть, да. Вчера поработал три часика на складе, объем работ там, конечно… неутешительный.       – Три часа, хорошо, я проверю. Скажите, а Вы с компьютером как, дружите? Нужно электронную систему учета наладить, мы с программой работать научим. Было бы здорово, если Вы отвечали и за виртуальное хранение.       – Думаю разобраться с этим не проблема. А такой вопрос. Можно ли компьютером в личных целях пользоваться?       – В разумных количествах. – Анастасия на миг сделалась строгой, запустив серьезный взгляд в Бамберга и сразу же смягчилась, вернув на лицо улыбку.       – Давайте сразу ограничим эту «разумность».       – Два часа в сутки. И не распространяйтесь на этот счет.       – Понял, – Дима провел сжатыми пальцами по губам и выкинул воображаемый ключик.       – Тогда в ближайшее время выделим Вам рабочее место.       Бамберг ликовал. Два часа личного времени за компьютером с выходом в интернет ему хватит с лихвой, тем более если здраво оценивать их отношения с Мироном. Слепо надеяться на долгую трескотню по переписке было неразумно. А Диме теперь приходилось частенько обращаться к разумности, оценивая будущее и принимая решения, особенно если дело касалось финансов. Центр адаптации обещал выделить и лекарства, и очки для чтения, но о качестве последних говорить было нечего. Очки ему были очень нужны, чтобы вернуть четкость зрению и улавливать мелочи любой натуры. Из-за предстоящей постоянной носки выбирать следовало хорошую модель, которая влетит в копеечку, ударив по скромному бюджету. Желания приходилось отложить на неопределенный срок.       Прошло чуть больше недели, когда Бамбергу наконец выделили стол в небольшом кабинете, который он делил с Анастасией и еще одним работником центра адаптации. За это время он успел привести склад в порядок, все также борясь с ужасной духотой и спертым воздухом. Дима даже уточнил, не поставят ли рабочее место ему прямо в складское помещение, потому что этого он не хотел.       Успел пройти и несколько неуспешных собеседований, наряжаясь перед этим в рубашку и неудобные брюки. Рома раздавал советы, как нужно вести себя с работодателями этого времени, пытался провести работу над ошибками: например, на второе собеседование он выдал Бамбергу свой галстук, но с ним тоже успеха не произошло.       Один раз отметился у Бориса Антоновича и рассказал о прогрессе освоения в обществе. Он хвалил его за крошечные успехи в адаптации, и Дима думал, сделала ли мужчину в форме более сентиментальным и мягким старость или его работа заключала в себе необходимость поддерживать бывших зэков на каждом шагу.       Три вечера он провел на свежем воздухе среди художников, подобным ему. Одна бабуля, торгующая пейзажами городка и не практикующая портреты, восхищалась его работами. Дима добродушно отвечал ей взаимностью, некоторые архитектурные пейзажи ему особенно нравились, потому что навевали воспоминания, наполненные теплом и тоскливой грустью.        И все равно все это казалось Бамбергу таким однотипным и безынтересным. Складывалось ощущение, будто он топчется на месте или, того хуже, вязнет в болоте, с каждым днем погружаясь все глубже. На фоне ярких встреч с Мироном, разговора по телефону и рассматривания фотографий, обычный распорядок дня в центре выглядел особенно блеклым. Дима совершенно не чувствовал жизни и страшно ее желал.       Ная объяснила, как пользоваться программой и вернулась за свое рабочее место, Бамберг сразу двойным нажатием по ярлыку открыл браузер. Пароль от своей странички пришлось восстанавливать. Дима чувствовал себя золотоискателем, который вот-вот должен дорваться до клада, но у себя в друзьях он увидел лишь удаленную страничку Мирона. Хочет ли он чтобы Бамберг искал его актуальные социальные сети? Или это бестолковая затея, которая лишь заставит обоих понервничать? Если и так, Дима решил, что хотел бы получить прямой отказ, просьбу не приближаться, оставить наконец в покое.       Федоров был оффлайн, но стоило ему получить сообщение, сразу же зашел в сеть.       Дмитрий Бамберг: «Привет, Мир. Помню, ты говорил, можешь скинуть фотки. Скинешь?»       В пустом диалоге появилась строчка «печатает…» и Дима предпочел отвлечься, чтобы не изводить себя ожиданием ответа. Сайт с громким звуком оповестил его о новом сообщении, Бамберг сразу же выключил у ноутбука звук и поспешил вернуться на страничку с диалогом. Мирон все еще набирал текст, а сообщение пришло от странички, стилизованной под удаленную. Следом и Федоров дал ответ с двумя вложениями, но Дима на это не обратил внимания.       В диалоге с неизвестным висело только одно слово:       DELITED: «Жив?»       Он гипнотизировал страницу сайта взглядом, поджимая губы и поглаживая усы, сообщение было странным и вызывало какое-то утробное недоверие. В особенности оно заставляло нервничать из-за покушения на убийство, произошедшее в тюрьме.       Дмитрий Бамберг: «Ты кто?»       DELITED: «не переживай. знакомы»       Дмитрий Бамберг: «Напиши с настоящей странички.»       DELITED: «нет необходимости»       Неизвестный вышел из сети, оставив после короткой переписки еще более странные чувства, смешанные со страхом и непониманием происходящего. Бойся своих желаний. Его стабильная жизнь в центре более не казалась такой скучной, желание разнообразить ее улетучилось. Когда Дима думал, что ему не хватает чего-то яркого и захватывающего, он имел в виду общение с Мироном, а не загадочного анонима из соцсети.       – Дмитрий, может выпьем чаю? – Девушка подперла стол бедром, заправив волосы за ухо, и чуть смущенно улыбнулась. Ее голос вывел Бамберга из транса, он оторвался от экрана и виновато поджал губы, извиняясь, что не сразу обратил внимание и расслышал предложение.       – А? Нет, боюсь, что я занят.       Он опустил взгляд обратно к ноутбуку, замечая чат с Мироном, пополнившийся еще несколькими сообщениями.       Фёдоров Мирон: «О! Привет! Телефон появился? Вот держи»       Фёдоров Мирон: [2 вложения]       Фёдоров Мирон: «Слушай… я тут тебя видел недавно. Почему ты рисуешь? Я думал ты все еще хочешь стать тату-мастером»       Фёдоров Мирон: «Извини. Наверное, ты не хотел, чтобы кто-то об этом знал»       Он писал, выжидая перед каждым сообщением пару минут, может нервничал и опасался чужого молчания. Эта мысль успокоила тревожные размышления о другом диалоге и вовлекла в разговор с Мироном. Хотя, эта беседа не была легче и счастливее, потому что обличала перед давним возлюбленным бедственное положение дел.       Дмитрий Бамберг: «Пожалуй, что так. Я не хотел, чтобы ты знал.»       Дмитрий Бамберг: «Спасибо за фото, кстати. Телефона все еще нет, с рабочего компьютера сижу.»       Фёдоров Мирон: «Ты знаешь, в молодежном интернет-этикете не принято ставить точки в конце сообщения»       Фёдоров Мирон: «Это могут расценить как пассивную агрессию»       Фёдоров Мирон: «Так значит, ты все-таки устроился? В салон?»       Дмитрий Бамберг: «Нет, Мир, я работаю в центре кладовщиком»       Дмитрий Бамберг: «Я не считаю, что у меня все еще есть возможность стать хорошим тату-мастером. Я теперь не работаю за идею, я работаю за деньги»       Фёдоров Мирон: «Ты не станешь даже пытаться? Твои эскизы тогда ведь оценили, ты уже устраивался в нормальный салон»       Дмитрий Бамберг: «Я провалил уже три собеседования, никто не хочет, чтобы у них работал зэк, работал с людьми. Искать желанную работу, когда за душой ни гроша – сумасбродная затея в моих реалиях. Мечты больше не для, Мирон.»       Фёдоров Мирон: «Пассивная агрессия?»       Дмитрий Бамберг: «Да. Не знаю, думаю, ты пытаешься видеть во мне все того же человека, но это нихуя не так. Я другой и мне приходиться жить по другим правилам.»       Фёдоров Мирон: «Будет справедливо заметить, что ты во мне тоже ищешь того же Мирона. Который без хуйни уже бы давно выложил в сеть альбом, например.»       Дмитрий Бамберг: «Ты прав, да. Я извиняюсь, что полез не в свое дело. Я до последнего хочу надеяться, что на тебя все это повлияло не так заметно, что ли»       Фёдоров Мирон: «Спешу огорчить, но я тоже сильно изменился.»       Дмитрий Бамберг: «Я пытаюсь это понять»       Диалог начинает напрягать похлеще предыдущего со «знакомым» незнакомцем. Дима уже печатает извинения за то, что вообще написал, он не хочет скандала и все-таки не хочет получать яркого и развернутого отказа. Отказа от его персоны, от общения с ним. Но Мирон, явно продолжающий практиковаться в печати все эти шесть лет, набирает сообщение быстрее.       Фёдоров Мирон: «Это раньше я дохуя мог сам и ничего, кроме каникул у предков, не боялся, но теперь без поддержки я не вывожу. Я не выпущу альбом, пока не узнаю мнения, которое для меня ценно.»       Фёдоров Мирон: «Мне было приятно услышать, как ты безоговорочно веришь, что я записал что-то пиздатое»       Дмитрий Бамберг: «Я действительно в это верю»       Фёдоров Мирон: «Ты хочешь послушать?»       Дмитрий Бамберг: «Да»       Фёдоров Мирон: «Сможешь прийти завтра?»       Дмитрий Бамберг: «Да. Во сколько?»       Фёдоров Мирон: «Учитывая, что ты опять живешь по комендантскому часу, то пораньше»       Дмитрий Бамберг: «В 10? 11?»       Фёдоров Мирон: «В 10, в 11»       Дмитрий Бамберг: «Я приду»       У Димы складывалось ощущение, что в этот чат они оба пришли защищаться и отстаивать себя, но их волны, направленные друг в друга, быстро затушились, оставив водную гладь ровной, принеся понимание, что здесь можно просто честно разговаривать, а нападать никто и не собирается. Бамберг разулыбался, перечитывая диалог, они прятали смыслы между строк, стесняясь открыться друг другу. Дима переживал, как сложилась судьба Мирона и какое влияние на него оказали разлука и заключение. Мирон признавался, что Бамберг все еще был важен для него, может даже просил поддержки. Намекал, что хочет провести побольше времени вместе. Столько приятного было сокрыто за с виду грубыми и отстраненными словами.       Тревога медленно отступала, ожидание следующей встречи сейчас скорее было предвкушением, чем страхом, что она-то и станет последней. Может Дима больше не боялся этого, потому что во второй раз не должно быть так больно и тоскливо или возвращение Мирона в его жизнь создавало чувство эйфории и успокоения. Он ведь еще две недели назад не думал, что сможет увидеться с ним больше одного раза, что сможет говорить спокойно, как давние друзья.              Федорова самую малость тревожит исход сегодняшних посиделок, он ждет назначенного часа в гиперактивности, без разбора хватаясь за все бытовые дела и не оканчивая ни одного из них как следует. То протирает с кухонного стола крошки, оставляя на нем тряпку, потому что увидел немытые кружки, то ровняет табуретки, выставляя будто на показ в мебельном магазине, то быстро переодевается и возвращается к окну, чтобы не пропустить Диму. Выбегая к нему на улицу забывает про сигареты, лежащие на полке, переворачивает свою обувь, доставая тапки. Торопливо сбегая по лестнице заставляет себя успокоиться и отставить нервозность. Раньше их мнения о музыке удивительно точно совпадали, могло ли сейчас что-то измениться? Мог ли Бамберг идти, чтобы специально разгромить в пух и прах его творчество? Или он все-таки честный и справедливый ценитель?       Мирон раскрывает дверь парадной прямо перед чужим лицом. Дима удивленно вскидывает брови, убирая руку с клавиш домофона и спрашивает:       – Это какой-то новый ритуал, встречаться со мной на улице?       – Можно и так сказать. Я дома больше не курю поэтому что имеем. Вот блять! – Он ощупывает карманы спортивок и разочарованно понимает, что забыл сигареты дома. Вот так всегда, чем больше стрессуешь, тем меньше мозг способен удержать. Правда в этот раз Бамберг готов поделиться из своей пачки.       – Привет, кстати.       – А. Ну да, здорова. – Мирон усмехается, выпуская облако дыма чуть в сторону и переваливается с ноги на ногу, подперев бок ладонью.       – Переживаешь?       – Вроде того, да. Я альбом никому не показывал можно сказать, а ты для меня не последний человек в музыке.       – В современном я ничего не смыслю. – Резонно заметил Бамберг, в тюрьме у них были в доступе пару обсосанных радио станций, где чего-то крутого никогда не крутили.       – А ты не переживай. Я все тогда написал еще, просто. Знаешь, мне всегда чего-то не хватает. А еще это все сублимация и личная лирика. Ну. Просто будь готов.       – Ты меня настораживаешь, Мир.       – Ты меня тоже, – Федоров показывает широкую нервную улыбку и глубоко вздыхает. Дима кладет ладонь ему на плечо и смотрит в глаза мягко и с пониманием.       – Если ты ждешь от меня независимой оценки, я постараюсь ее дать. Просто это будет значительно сложнее сделать, если какие-то тексты будут связаны со мной.       – Там все связано с тобой. Вагабунд. – Улыбка превращается в честную и виноватую, Мирон уводит взгляд на ладонь Бамберга, спокойно разминающую его плечо.       – Ты меня ставишь в безвыходное положение.       – Почему же? Послушай и скажи, что все охуенно.       Дима смеется, спуская руку с плеча Федорова и делает последнюю затяжку.       – Мир. А почему ты в таком случае решил мне вообще показать этот альбом? Если он такой личный и про меня?       – Самомнения тебе на занимать. Он про меня, просто связан с тобой. – Привычно нападает Мирон, цепляясь к словам и играючи язвя.       – У тебя ЭГО тоже раздутое, давай не пизди. Выход у него один «скажи, что охуенно», – он причитает, подталкивая Федорова к подъезду,       Тот подавляет смешок и серьезно отвечает на вопрос:       – Мне не понравилась твоя фраза про мечты. Я бы хотел показать, что мечтать можно при любых условиях на своем примере. Я свою мечту не отпустил и до сих пор пишу. Чего тебе стоит ходить на собесы и верить, что когда-нибудь тебя наймут тату-мастером?       Дима в очередной раз улыбается чужой спине, поднимаясь на третий этаж и благодарит за такое решение. Рыцарство это или самопожертвование, простое желание поддержать и показать путь. Он в любом случае благодарен Мирону за такой жест, наполненный поддержкой.       – Ты торчишь мне чаю, – стоя в пороге напоминает Федоров. Он проходит на кухню, оставляя Диму разуваться одного.       – Помню, помню. Но может сегодня выпьем кофе? – Бамберг поторапливается за Мироном, заходя на кухню вслед за ним.       – Хорошо. Но чай будешь должен. – Прилипшая к ним практически сразу привычка откладывать что-то на следующую встречу успокаивала волнение в обоих. Эти простые фразы давали понять, что никто из них не стремится разбежаться, поэтому сейчас им было спокойно и легко вести диалог.       – Дим, в целом, как у тебя дела? Как в центре? – Вопрос звучит аккуратно, Мирон спрашивает, еще не понимая, как Дима относится к такому положению вещей, а сам переживает, что стал виновником такой жизни бывшего.       – Чуть больше похоже на общагу, чуть меньше – на тюрьму. Вообще-то нормально. Из-за моих навыков работы, которые им оказались нужны, мне даже выделили место в двухместной комнате. Сосед пиздюк лет девятнадцати, но нормальный, здравый парень. Я только с ним и другими работниками успел немного пообщаться. Кормят завтрак и ужин, обеспечивают необходимым. В общем-то хорошее место, где люди действительно могут помочь.       – Это обнадеживает, – Мирон кивает облегченно, ставя турку на маленький огонь, достает кружки для кофе. – Далеко тебе оттуда кататься?       – Кстати нет. По зеленой ветке до конечки. Знаешь, что еще интересно. Номер квартиры и комнаты одинаковый. Только теперь на первом этаже живу.       – Магия чисел, – Федоров загадочно крутит руками перед собой, как маг-шарлатан и слегка улыбается через серьезное выражение лица прорицателя.       – Ты не отвлекайся, а то кофе убежит, – Дима кивает ему за плечо, и Мирон тут же снимает турку с огня.       – Тьфу ты блять, заболтал меня! Поройся в хлебнице, может там завалялось чего сладенького.       Бамберг смеется, может он действительно золотоискатель, а Мирон – огромный самородок, проблема только в том, что львиную долю пришлось отдать, а самому довольствоваться малым.       – Есть вафли и зефир немного дубовенький. – Он показательно отбивает разноцветным зефиром ритм по столу.       – Да и хуй с ним. В кофе помакаем.       – Я все время удивляюсь тому, какой же ты простой как карандаш.       – Ну а мне что, обосраться теперь что ли, если зефир засох?       Они вместе смеются. С таким отношением к жизни многое действительно можно было легче пережить. Очень хорошей чертой характера обладал Мирон.       – Мир, а как так вышло, что ты меня среди уличных художников заметил?       – Я там в рестике собес проходил. Тоже неудачно вообще-то, так что ты мало отличаешься от других людей не самом деле. Просто тебя я из тысячи узнаю, мне кажется, все татухи твои, бошку лысую. Я сначала подумал, что показалось, встал, рассматривал тебя, а ты так увлеченно рисовал, что даже не заметил. Ты всегда такой. – Он сужает глаза, внимательно разглядывая Бамберга и уточняет, – ты же не собираешься место менять из-за этого?       Дима отрицательно мотает головой, скрывая улыбку:       – А смысл, если ты уже знаешь?       – Не то чтобы это какой-то зашквар, ты пойми меня правильно. Просто не думал я раньше, что для тебя это будет единственная доступная работа. Скорее зашквар то, что тебя так опасаются.       – Я тебя понимаю, и тоже раньше не думал о таком. – Он берет паузу, чтобы сделать глоток и развязать пакетик с зефиром. – В центре говорят, что надо, скажем так, социальные баллы поднакопить, показать, что рецидив я не планирую и общественному порядку не угрожаю. Напишут рекомендацию хорошую, тогда легче будет с работой, но все равно надо пробовать уже сейчас. Я представляю только, как сейчас тужиться придется, чтобы накопить хотя бы на съем с финансовой подушкой. Это пугает.       Мирон поджимает губы, думает, что у Бамберга было бы в половину меньше давящих проблем и переживаний, вынеси он испытания, справься бы тогда, сейчас никто не страдал. Но Федоров не справился и, хоть он извинился за это, чувство вины никуда не ушло, потому что он не признался в самом важном: почему он тогда исчез.       – Я верю, что ты справишься. Главное и ты верь.       Дима кивает с замершей полуулыбкой на губах, ему казалось, что ему хватит и чужой веры, чтобы не опустить руки и не смириться с положением дел.       – Ну все, давай. Перед смертью не надышишься, забалтывает меня сидит. – Бамберг шутливо отмахивается от серьезных разговоров, поднимается из-за стола вместе с Мироном и идет в домашнюю студию.       Федоров включает компьютер, подключает наушники и заходит в программу.       – Ты слушать не будешь?       – Не горю желанием. Ты просто представь сколько раз я успел его переслушать за эти годы. Да и так звук лучше будет.       Дима согласно кивает, Мирон еще давным-давно говорил, что не любит переслушивать свои треки, записал – двигается дальше. Так что его слова о переслушивании даже удивляют. Альбом начинает свое звучание, а Федоров подбирает ногу под себя, вторую сгибает в коленке и непроизвольно прикусывает ноготь. Бамберг убирает руку от его лица на автомате, видит, как грудная клетка расширяется от глубокого вздоха, и подбадривающе улыбается.       Он смещает один наушник с уха, чтобы Федоров давал необходимые комментарии и говорит:       – Биты хорошие, мне нравится звучание.       – Я записывался в Лондоне. – Дима удивленно вскидывает брови. Единственная поездка Мирона в отчий дом, которую он застал, была крайне неудачной. Он даже не думал, что Федоров решит вернуться.       – Да-да. Я прожил там два года, даже в Оксфорд поступил, но меня вышвырнули оттуда. В общем не суть. Я лишь в очередной раз убедился, что там не приживусь и приехал обратно.       – Я вижу, что приехал. – Бамберг посмеивается, возвращая наушники на место.       Он смеется, прикрывая глаза во время прослушивания второго трека. И задает риторический вопрос, не отвлекаясь от музыки:       – Что там тебе нужно, чтобы кончить?       – Ты мне эту депрессию брось. – Серьезно заявляет Дима, вновь стягивая наушники. Творчество, оно как шутки, в каждой песне есть доля правды. И к лирике к с намеками на самоубийство Бамберг относился с особым сопереживанием практически всегда.       Мирон от этого комментария ровняет спину, вытягиваясь в росте и отвечает:       – Хорошо, мам. – Его губы борются с желанием растянуться в глупой улыбке, и Дима его добивает.       – Как-то хуевасто звучит после вопроса про твои фетиши.       Секунда тишины быстро прерывается совместным гоготом, Федоров прячет раскрасневшееся от смеха лицо на чужом плече и еще долго посмеивается.       – Все хорошо, правда. Сейчас все хорошо, – заверяет, не отстраняясь от плеча, и кликает мышкой по следующей песне.       Бамберг не успевает обработать информацию в интро к «спонтанному самовозгоранию», потому что ему отбивают пощечины абсурдные сравнения, заставляя вновь хохотать.       – Я реально хочу это слушать в свободном доступе.       Ближе к середине Мирон с альбом начинает раскачиваться, показывает зубы и читает достаточно агрессивно. Дима чувствует, что все это от души, эмоции реальны и искренни. Он отбивает биток пальцами по кромке стола и качает головой в такт.       Бамберг жмурится и потирает лоб, от строчек в голову снова приходят кадры того дня. На все, что происходит в реальной жизни, кажется уже есть метафоры и сравнения из кино. Мирон подобрал достаточно яркую и точную. Его рука понимающе и в некоем жесте извинения поглаживает локоть.       – Все хорошо, просто сейчас понятно, что кроме Вагабунда в альбоме что-то еще от меня есть.       – Бляяя, – Дима тянет, нажимая на паузу раньше Мирона, заставляя поднять голову с плеча. Смотрит внимательно. – Не говори, что ты тоже на той вписке был.       – Был. – Федоров кивает не особо уверенно.       – А как? Это ж летом до твоего первого курса было.       – Я в универе вступительные писал, пересекся с кем-то, мы разговорились, и он так лихо меня пригласил, что я и пошел. А там сразу такой пиздец.       – Представляю, какое первое впечатление на тебя произвела эта вписка.       – На самом деле я больше запомнил, как ты накуренный, стал суетиться и быстро выводить девчонок, когда стало понятно, что хомяка в клетку не вернут…       – Если бы я тогда знал, что ты шкет, я бы и тебя потащил воздухом дышать.       – Еще че удумал. И что мне тогда, пришлось бы писать песню о твоем героическом спасении? Так интереснее.       Дима усмехается, Федоров реально простой, как карандаш. С ума сойти можно. Он разгибается, ставя обе пятки на табуретку и обнимает коленки, включая следующий трек. Бамберг огорчается, что легкая нежность, повисшая между ними, разрушается, потому что Мирон не возвращает голову на плечо. Но трек без проигрыша быстро дает понять, что он просто приготовился, чтобы пронаблюдать реакцию Бамберга.       Первый раз они исполнили «мамоебство», тогда песню они назвали именно так, на хате одного из одногруппников Федорова, сильно напившись в честь закрытой сессии перед Новым годом. Сейчас Дима подпевал те куски, которые помнил, а Мирон довольно улыбался, смотря на него.       – Ладно, толстяк, который не видит конца, еще не такой абсурд как это. Мне очень нравится.       В альбоме остается всего две не прослушанных песни, Бамберг спрашивает, отвлекаясь от экрана:       – «Окси»?       – Да. Не все время ведь Мифом быть, – Мирон находит на столе ручку, а бумагу – в верхнем ящике тумбочки и быстро пишет свой новый псевдоним.       – Ааа, – Дима приглаживает усы, разбирая смыслы и в который раз одобрительно кивает. – Мне нравится.       – Мне тоже. – На его лице мягкая улыбка, а палец снова на мышке.       – Можно вопрос? Лирическая героиня, которой посвящают эти строки твоя бывшая или…       – Как думаешь, если бы это была какая-то женщина, я бы сказал «там все про тебя»?       Бамберг выдыхает, спустя много лет спустя убеждаясь, что для Мирона то предложение руки и сердца было значимым. Изначально это случилось по пьяному угару, на кухне, под утро очередной вписки, близкой к третей годовщине их отношений. Все вдруг стройно заговорили о том, какие у них крепкие и классные отношения и в обычном случае пора говорить о браке (об этом, хихикая, щебетали девчонки во главе с бывшей одногруппницей Димы Аленой). Бамберг совсем не растерялся, а задорно, скрутив из проволоки от шампанского, кольцо, встал на одно колено и предложил Мирону выйти за него.       Этот жест неожиданно его воодушевил. Они никогда не обсуждали будущее и развитие их отношений. Встречаются и встречаются, тем более, что развивать это было некуда. Дима все равно решил на годовщину подарить ему серебряное кольцо и сказать, что при возможности был бы рад выйти за него замуж.       Он притягивает Мирона в объятия, принимая практически весь вес его тела на себя и негромко выдыхает:       – Крокодил моей души.       – Я думаю, тебе его, наверное, нужно отдать. Заложишь. – Голос у Федорова печальный, пропитанный тоской о прошлом.       – Хочешь вернуть, чтобы ничего обо мне не напоминало?       – Нет. Я тебя вообще не хочу забывать. Ты важная часть меня.       – Тогда не неси чушь, оно по праву твое.       – Тогда слушай последнюю песню, – он обнимает чужую спину, стараясь напитаться энергетикой присутствия Бамберга. Точно понять, что он теперь на свободе, что сейчас он рядом.       – А чего она короткая такая?       – Там твоего куплета нет.