Мечты

      Мирон бесповоротно остался наедине с собой и своими мыслями. Он корил себя за то, что так ничего не сказал, но вместе с этим и принимал позицию Бамберга. Он будто стоял перед пропастью много-много лет, и, наконец, когда за спиной завиднелась команда спасателей, а надежда на жизнь заиграла новыми свежими красками, спасатели подошли и сказали: «ну, тут только прыгать». И теперь Федоров был вынужден шагать в эту пропасть.       Он считал уход Димы несправедливым и явно незаслуженным, его волю и желание просто проигнорировали, сделав выбор за двоих. Однако, к совести Бамберга он взывать не мог, потому что и сам так поступил однажды. Мирон не был белым и пушистым, из этого следовал вопрос, а действительно ли он не заслужил такого ответного жеста.       За то короткое время, проведенное с Бамбергом сейчас, он успел почувствовать себя вновь равным кому-то ценному и значимому. Будто поднялся с колен, на которые его поставили еще много лет назад на холодном полу в родной квартире. На миг почувствовал себя уверенным и толковым. Дима вернулся и дал не путеводитель по тому, как построить «правильную» жизнь, а твердое плечо, опершись на которое можно было сделать шаг в сторону себя и своих желаний.       Мирон снова почувствовал запал, смело накидывал рифмы для новых треков, чувствуя защиту прежде всего от своих собственных предубеждений и переживаний. Он действительно был готов выпустить альбом, думая, что Дима не заставит долго ждать со своим куплетом. Но Бамберг не дал размечтаться и взлететь, своими же словами выбил из-под ног землю и заставил больно врезаться в нее при падении, распластаться в грязи.       «Видимо, у меня действительно есть только такой путь. Другие это давно видят во мне, наставляют, а я все еще хочу прыгнуть выше головы. Хочу дорваться до счастья и свободы». Свою пропасть Федоров встретил без страха, а со смирением и усталостным бездействием. Сема вернулся с вахты в день, когда Мирон отрабатывал обещанную Жене смену в одиночку.       – Мирош, ты пришел? – Мягкий голос из гостиной раздался сразу же, как Федоров закрыл за собой дверь.       – Ага, – он тяжело выдохнул, стягивая кроссовки с гудящих ног. Обслуживать точку с большой проходимостью в одного было изнурительным трудом. Мирон точно жалел, что за всего два часа, проведенного в своих мыслях, сидя в отсыревшей раздевалка, он предложил такой неравноценный обмен своей коллеге.       – Иди сюда. – Семен не звучал требовательно, он будто понимал степень его усталости и откладывал войну за необеспеченный достойный прием главного добытчика.       В гостиной на кофейном столике стояло пару полупустых коробок с остывшей пиццей, Мирон оставил смазанный поцелуй на щеке партнера и приступил к еде.       В сознании зудели слова Бамберга об измене. Сейчас он особенно ярко воспринимал это именно как измену Диме. Смотреть на Сему и не замечать их визуального сходства он не мог. Федоров просто искал человека, который сможет заменить его настоящего возлюбленного. Короткостриженая голова, густые брови и суровый пасмурный взгляд. Не хватает усов моржа над губой и целого вороха татуировок, чтобы полностью сбить Мирона с толку. Только жизненная мораль не давала их спутать. Сема сразу пришел в роль спасителя от душевного одиночества и финансовой бедности.       И первое время они отлично справлялись со своими сценариями. Мирон страдал головой и получал опеку, а Семен был защитником и действительным добытчиком. Только аппетиты у него росли и по сравнению с безвольной куклой, носящей имя Федорова, становились непомерными. Он начинал чувствовать превосходство силы и перед Мироном, подавлял его, упиваясь своей главенствующей ролью.       – Я что-то не понимаю. Где ты так устаешь? Ты два месяца на вахте пахал ни вздохнуть ни пернуть? Или может быть все-таки я? Устаешь деньги мои тратить? Не чем мыться, Мирош? Конечно, поставим бойлер. Жарко тебе? Конечно, заказывай установщиков кондиционера. Чем тебе там нравится заниматься? Музыку пишешь? Ну хорошо, Мирош, сейчас подкоплю, обустроим тебе все, чтобы ты записывался с комфортом. А вот на мой комфорт тебе хуй положить – раз плюнуть. По полу пыль катается, в холодильнике жрать нечего. Встретил, управился. Ты если бабки мои как телка тратишь, ты соответствуй хоть минимально. Ты кому нужен-то такой кроме меня?       Мирон ожидал похожего диалога и сегодня, но Семен отлично справился с ужином сам. Может потому что Федорова просто не было дома.       Первый дни прошли максимально спокойно, Мирон был встревожен чужим возвращением, а потому держал ухо востро и четко выполнял чужие требования до того, как их успевали озвучить. В общем, был «хорошей женой», как любил говорить Сема. Сравнение с женщиной прицепилось к нему именно после того разговора. И это страшно раздражало Мирона. Это было странно и казалось ему двуличием, ведь не особо мужское «Ляля» от Бамберга он всегда обожал, а вот в случае Семена считал это скорее внутренней ненавистью к своей натуре и желанием побольнее ткнуть Федорова. В нем эти издевки закреплялись прочно. Он все хотел добиться какой-то крайней маскулинности от себя, хотя внешне никогда не считал себя через чур женственным. Но явственно ощущал, что в отношениях воспринимался женщиной, и его это угнетало, в том числе потому что он знал, что может быть и иначе.       А потом его настороженность медленно угасла.       Федоров разогревал ужин, отлучившись из своей комнаты, где продолжал заниматься музыкой, чувствуя прилив творческих сил и фантазий. Сема еще недавно шуршал чем-то в спальне и вдруг заговорил над ухом, обдавая спину теплом своего тела и заставляя вздрогнуть.       – А куда у нас коробки делись с балкона? Выкинул наконец? – Он буднично интересовался о недавней находке или, наоборот, пропаже, притираясь носом к плечу и заглядывая в сотейник с наваристым супом. Гасил подозрения нежностью.       – Вроде того. – Мирон кивнул, сохраняя спокойствие и самообладание. Сема мягко продолжал:       – Умничка, Мирош. Наконец ты это пережил. Выкинул ненужное прошлое из своей жизни.       Федоров согласно угукнул и опять кивнул. Рука легла на шею и уверенно сдавила ее, Семен грубо развернул Мирона к себе и заговорил уже со стальным скрипом в голосе.       – Я так рад, что ты мне не врешь. Или, подожди. Тебе хватает наглости меня обманывать? Кажется, что так. – Он встряхивает Федорова и заставляет смотреть в глаза.       – С каким это таким Дмитрием ты переписываешься, а? «Мне было приятно услышать, как ты безоговорочно веришь, что я записал что-то пиздатое». – Семен передразнивает, коверкая вложенную на самом деле интонацию до неузнаваемости. – Ты че, сука, может под него и лечь успел?       Мирон смотрит на него ошалело, отрывает ладонь от своей шеи и медленно выдыхает, стараясь унять страх. Он будто жил с собакой, которая нападет, если почувствует его.       – У нас ничего не было и быть не может. Мы встретились всего два раза, он вещи свои забрал, считай, что я их выкинул. Все. Больше ничего. Для меня это не имеет значения, поэтому я и не рассказал.       – Прекращай мне пиздеть по-хорошему. Я почитал, какое значение это для тебя не имеет. Кипятком там ссышься да переживаешь за петуха своего. Я понять не могу. Я хули не так делаю для тебя? Тебе чего не хватает? Все у твоих ног. Все хотелки. Все на блюдечке с голубой каемочкой. А тебе все мало. Димочка один на уме. А я насрано. Ты может от меня уйти хочешь, м? Думаешь, я не заберу все, чем тебя обеспечил? – Грубость в его тоне уже режет воздух, слюна орошает лицо. Еще чуть-чуть и Сема перейдет границу, разогревшись до такой степени, что не постесняется рукоприкладства.       Мирон не может себе простить, что вынужден говорить такое, но желание остаться целым физически и не остаться в полном одиночестве, перекрывает желание снять наконец с себя эту кабалу и освободиться от чужого гнета.       – Сем, я не хочу от тебя уходить. Прости меня, пожалуйста. Прости, что не ценю. Давай поужинаем вместе и успокоимся.       – Да хуй тебе, а не поужинаем. Раз ты меня не ценишь, то и я тоже. И только посмей опять пойти к себе в комнату. Чтоб с глаз моих не исчезал. Понял, меня?       – Да.       Сема хватает сотейник с давно закипевшим супом, сдерживая боль от ожога разогретой ручкой и уходит с ним из кухни.       – Кажется ты меня не понял! – Федоров массирует виски тут же отправляясь вслед за партнером. Он смывает в унитаз их ужин и всучивает сотейник в руки Мирона. Не подумав, что металл окажется таким раскаленным, он роняет его на пол, за что получает серьезную оплеуху.       – Вот ты и нашел себе настоящее дело по душе. Чтобы всю квартиру отдраил. Привык в бардаке жить.              Дима сидел за компьютером, переговариваясь с Наей за соседним столом время от времени. Необходимость в личном времени в соцсетях у него отпала после разговора с Мироном, так что в онлайн он давно не заходил. «Не писал тебе твой суженный?» – с улыбкой спрашивала Настя где-то в подсознании. Так проецировалась надежда, что Федоров на самом деле выкатил огромное сообщение, прося объяснений после их непродолжительной, но очень результативной беседы в раздевалке. Так находила выход собственная вера в слова девушки. Если он идет на контакт, то сам все еще любит.       Бамберг зашел на сайт. У сообщений горела единица. Один непрочитанный диалог. От удаленного пользователя. Одно видео. То, о котором говорил сам Федоров. Сердце замерло и потяжелело, в грудной клетке не осталось пространства для полного вдоха.       Видео шло без звука.       Мирон стоял на коленях на кухне, в спину утыкалось оружейное дуло. Он что-то говорил стоящему перед ним мужчине, Дима его не узнавал. Явно не из тех, кто тем поздним вечером стал свидетелем убийства. Пощечина была хлесткой, такой силы, что лицо Мирона повернулось вслед за летящей ладонью. Диме стало дурно, жарко. Он тревожно разглаживал усы, продолжая смотреть на зацикленную черно-белую запись. Руки дрожали.       DELITED: «не хочешь, чтобы история повторилась как-нибудь похуже? миллион через неделю и твоя сучка не пострадает.»       Сообщение пришло только что. Со всем этим точно можно было идти в полицию. У того, кто давал ему пощечину на лице не было балаклавы. Опознать его – не составило бы труда. Привлечь по нескольким статьям. Засадить за решетку. Вернуть в грудь Мирону и Диме воздух.       Бамберг сорвался из центра моментально. Прийти к Федорову и все рассказать. Честно. Избавить друг друга от томления и боли, наконец вернуться друг к другу и пережить все вместе. Он заметил его силуэт на кухне еще выходя из арки. К Мирону кто-то подошел. Обнял. Мимолетная картина быстро заставила в очередной раз пересмотреть свое отношение к происходящему. Напомнить, что Федорова это никак не касается. Разбираться своими салами, не втягивая возлюбленного в нежеланные разборки.       Дима отбил сообщение на сотовом:       «У меня нет таких денег. Мы можем решить вопрос иначе?»       Ответа ему не дали, но, быть может, именно это и было ответом. Либо он дает им лям, который он сможет взять только в каком-нибудь замызганном ларьке под огромный процент, либо к Мирону возвращается еще более ужасное прошлое, чем бывший-убийца.       Переходить от одних отморозков, к другим, с мордоворотами-коллекторами не слабее, чем на видео из переписки, Бамберг не хотел. Ситуация была говном, как ни посмотри. С одной стороны – невозможность заявить на преступную деятельность без привлечения к делу видео Мирона; с другой – невозможность отдать такие деньги для целостности Федорова и более того, возможность подсесть на постоянное спонсирование дружков Егора, наживающихся на его трагической смерти.       Дима подумывал навестить отца. Отдавать долг ему было бы эмоционально паршиво, зато проценты светили не такие конские. Когда-то, еще перед тем как отказаться от сына-гея, Федор сказал, отпуская Бамберга в самостоятельную жизнь: «Хоть ты и паршивый сын, а я отец не лучше, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью».       Дима поехал по старому адресу из памяти на следующий день сразу же после работы. Дверь в парадную была деревянной, резной, с тяжелыми, может чугунными ручками, без домофона. На первом этаже было выделено пустующее место для консьержки. Бамберг поднялся по лестнице на пятый этаж, прожал дверной звонок.       Дверь открыла молодая девушка, даже не женщина. Жена или дочь?       – Что такое? – Она говорила, не спеша снимать цепочку с двери. Можно подумать, это спасло бы от убийства. А цепочку можно было легко перерезать кусачками. Дима встряхнул головой, выкидывая странные темные мысли.       – А Федор дома?       Незнакомка закрыла дверь, но он услышал громкий крик:       – Федь, это к тебе!       Видимо жена. Через пятнадцать секунд входная дверь полностью отворилась. Показался хорошо сохранившийся мужчина, чем-то похожий на Бамберга. Он оглядел гостя поверх очков и нахмурился, не давая понять, узнал ли в визитере сына.       – Чем могу помочь?       – Я помню, ты очень давно сказал, что я в любой момент смогу обратиться к тебе за помощью.       Уголок отцовских губ дернулся, то ли в улыбке, то ли в усмешке. Он сделал шаг за спину и негромко сказал в сторону кухни:       – Я выйду ненадолго, не теряй, любовь моя.       Дима незаметно скривился, жаждой к телячьим нежностям в сторону возлюбленного он явно весь пошел в этого человека. Они спустились на пролет между четвертым и пятым этажами.       – Удиви меня, что же такого у тебя случилось. – Федор говорил спокойно, но тепла в голосе у него не было.       – Мне нужны деньги, которых у меня совершенно нет.       – С чего ты взял, что они есть у меня?       – Тебе хотя бы более вероятно оформят кредит.       – По-моему, ты должен больше подходить для кредитов. Ты моложе.       – Да видел я кто моложе. – Бестактно язвит Бамберг. Отец смотрит на него так, что Дима вновь чувствует себя обкурившимся пацаном, которого сейчас отходят ремнем и поставят на гречку. Маленьким, слабым и безмозглым. Дима проглатывает слова прощения. За этот укол совести он извиняться не собирается.       – В общем. Мирону, а может и мне, пиздец, если у меня не будет миллиона через шесть дней. Мне кредит в нормальном банке не оформят.       – Подожди. А мне вообще какое дело до Мирона? Или ты думаешь, что я отказываюсь от слов, сказанных мною в прошлый раз? И вы оба мне сыночками стали?       Бамберг выдыхает как никогда спокойно. Очередное напоминание, что от отца можно не ждать любви, отрезвляет и отключает яркие эмоции.       – Я не прошу тебя о возвращении в отчий дом. Не напрашиваюсь быть сыном, не набиваюсь в наследники. Я прошу денег в долг, потому что у меня нет другого выбора. Я сильно пролетел по жизни и это должно быть только моей проблемой, но волей, неподвластной мне, Мирон тоже попадает под удар. Я хочу его защитить. Большее не имеет к тебе никого отношения.       – Ты мне предлагаешь брать на себя финансовую ответственность, абсолютно не зная, зачем тебе нужен этот миллион? Тогда я отказываю тебе в помощи. Все? Разговор окончен?       – Примерно месяц назад я вышел из тюрьмы. Я оправдал все твои ожидания, которые ты возлагал на меня в детстве. Я убил человека. Его друзья требуют возмещения морального ущерба, иначе они опять придут к Мирону. А я не хочу, чтобы он опять страдал из-за меня. Я не могу обратиться в полицию, не потянув за собой Мирона. У меня нет выбора.       – Дмитрий, ты полный идиот. – Отец назидательно качает головой, скрестив руки на груди. – Если ты не пойдешь в полицию потом у тебя не будет выбора и из тебя высосут все деньги. Которых, хочу заметить, у тебя нет. И не будет. Теперь разговор точно окончен.       Федор поднимается наверх неспешно и скрывается за дверью квартиры. Диму бросает в жар и тут же обдает холодным потом. Все тело будто пульсирует. Он утирает взмокшее лицо ладонями, в парадной становится до невозможности душно, Бамберг сбегает по лестнице как в бреду. Холодный воздух врезается в него во дворе. Он набирает Мирона, но трубку никто не берет. Еще раз – тишина.       Дима едет в метро и нервно трясет ногами, впервые за всю жизнь, кажется, негодуя, что подземный транспорт такой медлительный. Ему надо к Мирону. Теперь точно надо. Предупредить, придумать план действий. Под козырьком парадной двери стоят два темных силуэта, Дима сослепу и в увлечении своими мыслями более низкого из них, принимает за Федорова и ускоряется в их сторону.       – Я же говорил, что он придет. – Низкий толкает своего высокого и тучного спутника плечом. Бамберг присматривается, подходя ближе, в низком он узнает Николая, одного из свидетелей убийства, в тучном – лишь по силуэту – одного из мордоворотов из сегодняшнего видео.       – Беги! – Басит незнакомец, в кровь тут же выбрасывается мощная доза адреналина, Дима разворачивается на пятках так резко, как только может, и пускается на утек, что есть мочи. Но дыхалка подводит его катастрофически быстро. Бамберг точно не марафонец, так запыхаться и получить подножку всего лишь в арке до глупого стыдно. Сколько он пробежал? Триста метров?       Драка в его случае худший исход, потому что дать отпор и остаться на свободе он не может, его преследователи это точно знают. Именно поэтому тучный парень нависает над ним и хватает за ногу, подтаскивая к себе. Дима чувствует, как в затылок врезаются мелкие камушки, сдирают кожу. Он старается дышать глубоко, отдышаться и прийти в себя как можно быстрее, но легкие будто заблокировали.       – Мужики, не надо. – Бамберг чувствует боль в пальцах, хватается за руки, перехватившие его за грудки, поднимающие с пыльного и перебитого асфальта. Тучный держит, а низкий бьет под дых, выбивая из неподготовленного тела весь воздух.       Бамберг перегибается, и тут же получает коленом в лицо, на языке чувствует кровь, шевелит им во рту, проверяя целостность зубов, сплевывает красным себе под ноги. В голове тяжело шумит, шея тяжелеет. Его вздергивают за плечи. Коля говорит, пощелкав перед глазами пальцами.       – Ты сам решил поиграть. Чего тебе стоило в тюрьме сдохнуть? Падла живучая. Расхлебывай теперь.       На языке вертится тысяча колкостей. Реально ебались в тайне, чего Николай теперь так убивается о друге. Дима цвиркает кровавой слюной, метко выпуская ее через зубы прямо на кроссовки низкого, за что моментально получает кулаком между глаз. Удар у него оказывается действительно тяжелым, вышибает болезненный стон. Соображает Бамберг туго, весь ум ушел на невысказанные остроты. Но мысль медленно формируется в сознании, он крепко вцепляется ногтями в кожу тучного, собирая под них генетический материал.       Он вздрагивает, терпя боль, но Диму от себя быстро отталкивает. Бамберг врезается в стену арки, думая, когда успел так потеряться в пространстве. Стеной оказывается Николай. Он заламывает руки за спину, заставляя болезненно ойкнуть, а тучный наносит еще один удар под ребра, попадая точно в первую отметину. Перед глазами все плывет и танцует, кровь пульсирует в венах, воздух борется за место в грудной клетке, ставшей такой узкой.       – Фоткаем? – Спрашивает Коля. Тучный тыкает в лоб толстым пальцем и смотрит на лицо Димы.       – Ага. Пойдет. – Он вынимает телефон из кармана, делает снимок со вспышкой. Бамберг жмурится, от яркого света почему-то мутит.       – Ты спрашивал, что делать, если денюжки нет. Вот мы твою фоточку отправим дружку твоему. И если он вызовется тебя спасать, то ничего делать не надо будет. А если нет, придется тебе могилку копать. Око за око.       Низкий давит под колено, ослабляя сухожилие, Дима падает на колени и, больше не удерживаемый за руки, клюет носом, держась за слова, возникшие в подсознании: «и мир ослепнет». Его «судьи» переглядываются, толкают тело в миг ставшее безжизненным и вялым и уже друг другу командуют сматываться. Бамберг приходит в себя, когда шорканье чужой обуви по гравию стихает. Кажется, он потерял сознание всего на несколько секунд. Голова гудела, но не тошнило. Может быть легкое сотрясение.       Он входит в комнату все еще с трудом дыша.       – Хуево выгляжу? – Хрипло спрашивает Бамберг у своего соседа и выключает чрезмерно яркий свет.       – Очень хуево. – Он отвечает чуть заторможено, а потом поднимается и включает настольную лампу. – Так нормально?       Дима кивает и принимается медленно стягивать с себя пыльную замызганную одежду, палец на правой руке отзывается ноющей болью, когда касается пряжки ремня, он наконец смотрит на него. Распухший, медленно набирающий фиолетовый цвет, указательный палец почти не разгибается. Кажется, на него наступили, пока Бамберг валялся на земле. В трусах он садится на кровать и честно делится:       – Курить хочется страшно.       – Могу предложить вейп. Только выдыхай помедленнее, чтобы пара меньше было.       – Не учи дедушку пердеть. – Дима согласно кивает, вытянув левую руку перед собой. Проходит короткое обучение и, зажав кнопку внизу устройства, затягивается.       – Ебать мажет.       Рома смеется, объясняя, что никотина в жиже больше, чем в привычной сигарете. Бамбергу хватает пары затяжек, чтобы получить расслабленное удовлетворение и приятную дрожь по телу.       – Как будто пьяный покурил.       – Тебе умыться, Димас.       – Я знаю. Только боюсь, ДНК под ногтями пострадает, а у меня завтра по плану мусорнуться.       – Давай салфетками влажными умоешься. Я щас к девчонкам схожу.       Бамберг расслабленно откидывается на стену, но стоит ему упереться в нее затылком, как по телу проходит болезненный разряд тока. Он вспоминает и про то, как его протащили по асфальту. Наверное, футболка порвана, да и джинсы тоже.       Рома возвращается быстро, в руках, помимо большой упаковки влажных салфеток, еще ватные диски, бутылек с перекисью водорода и коробочка с пластырями.       – Сам справишься? А то я хуй знает где у тебя что болит. – Он сгружает раздобытое добро на кровать, и Дима принимается возиться с салфетками.       – Че, лицу прям пизда? Я только чувствую, что глаз заплывает.              Мирон ворочается в постели, не может расслабиться и даже задремать. Уснешь тут, когда, на изъятый Семеном телефон, сыпятся звонки от Димы, а от неизвестного пользователя в соцсети приходит вложение. Федоров получает по лицу за неожиданное желание Бамберга связаться с ним, а сообщение, текст которого скрыто в строке уведомления, Сема предпочитает игнорировать. А вот Мирон все это игнорировать не может, он вновь насторожен, и внимательно ждет пока партнер уснет. Спит он всегда как убитый.       Федоров осторожно хватает телефон из ящика прикроватной тумбы и выходит на кухню. Читает уведомления и чувствует, как с тревогой в нем нарастает и злость. С фотографии на него смотрит, а точнее, таращится расфокусированным раскосым взглядом Дима. У него кровавые губы, из ноздри подтекает красная струйка, область вокруг глаза набирает неестественный цвет. Не надо много ума, чтобы срастить все воедино.       Поведение Бамберга его дико злит, и это чувство быстро заполоняет его до краев, не оставляя места ни сочувствию, ни переживанию. Он хватает зипку с вешалки в прихожей и вызывает такси, чтобы примчаться в центр адаптации поскорее.       Мирон перемахивает забор лихо, будто снова на пьяную голову отрывается в университете. Находит запасной выход, о котором говорил Дима, и вглядывается в окна, расположенные с двух сторон от него. Присматривается к двум фигурам, плохо различимым в полумраке одной из комнат. Кажется, сидящему на кровати мужчине оказывают медицинскую помощь – накладывают повязку с мазью на бок. Вряд ли в этом центре сегодня двое пострадали от драки.       Федоров стучит в окно, Дима вскидывает голову, щурится и просит Рому открыть створку окна, быстро сменив испуг на облегчение. Он уже успел подумать, что в гости к нему пришли все те же тучный и низкий или еще какая компания «друзей». Бамберг принимает Мирона, шагнувшего с бетонного подоконника на стол, помогает спуститься.       – Ты что тут делаешь?       Федоров раздраженно пыхтит, тыкает пальцем в солнечное сплетение и злобно объявляет:       – Я тебя, еблана, добить пришел. Ты как догадался до этого, вообще?! После того, что я тебе рассказал, скрываться и выдумывать идиотские причины для расставания!       – Ты ведь сам сказал, что не хотел заявлять в полицию, а пока…       – Да! Потому что я был один, а сейчас мы можем играть на одной стороне. Ты мог хотя бы рассказать, быть честным, а ты опять принял решение в одиночку!       Дима переводит взгляд на Рому, все это время стоявшего около окна. Он закрыл его, приладил шторы, плотно сомкнув их на середине оконного проема, а теперь, кажется, увлеченно рассматривал провод от настольной лампы.       – Ромыч, ты может к девчонкам сходишь?       – А. Да. Вы только это. Моя кровать ни при чем. – Юноша быстро шмыгает за дверь, а Мирон, отвлекшись на этот короткий диалог, уже не в состоянии продолжить свой акт агрессии, медленно выдыхает.       – Ты побои зафиксировал?       – Завтра пойду. Мне все еще надо быть «дома» по ночам. А ты? Это тоже они постарались?       – Нет, Димочка, это тот, кому «я изменяю».       Бамберг встрял, все еще заторможено обрабатывая информацию, свел брови вопросительно посмотрев на Мирона.       – Тебя бьет твой мужчина? Почему ты от него не уйдешь?       – Да, поколачивает, и ты бы об этом знал, если бы не затыкал меня, эгоистично ставя перед фактом в кофейне. – Федоров оглядел комнату и уселся на кровать, приглашая присоединиться. – Теперь ты готов поговорить и выслушать?       – Да. Да, конечно. – Дима опустился рядом и накрыл ноги свободным углом одеяла. Он так и не оделся, а в комнате было достаточно зябко.       – Я не ухожу, потому что моей зарплаты не хватит на жизнь. Коммуналка, еда, вода, проезд, одежда – все ебануто дорого. И он подобрал меня в этой нищете, вытащил, все новое в той квартире – его деньги, и он постоянно об этом напоминает. Напоминает о том, как я ныл, что один я не справлюсь, и как по-рыцарски он давал мне поддержку, был сильным, чтобы я мог быть слабым. Я сам абсолютно уверен в его словах, что никому, кроме него я не нужен. А я хочу быть нужным, а не имея ничего своего разве можно быть нужным кому-то? Кому-то кроме таких филантропов как он? Я рассыпался как песочный замок, а он помог мне. Увидел что-то, ты, может, скажешь, увидел возможность зверствовать, но он не дает мне рассыпаться окончательно, не дает утонуть в одиночестве и страхе перед этим чувством.       А с тобой мы уже пережили студенческую бедность, с тобой я всегда чувствовал эту нужность как факт, чувствовал себя равным в любое время. Когда ты на сцене получал красный диплом, когда ты зарабатывал больше, когда тебя приглашали на выставку. Я всегда был равным, ты давал мне возможность чувствовать это, закрывая глаза на мои слабости, поддерживая в упадке сил. Ты вернулся. И мне казалось, что в этом ты остался неизменным. Вернул уверенность и желание действовать и так быстро это отнял. Забрал вместе с собой. Я подумал. Подумал, наверное, все кроме меня видят и признают мои слабости. Слабому человеку – жестокая жизнь и вечные испытания. Я решил, что пора смириться, угомониться и перестать желать бунта. А сегодня мне прислали твой очень живописный портрет. Скажи… я буду прав, считая, что ты ушел не потому что не хочешь быть со мной, а потому что боялся, что меня заденет?       Дима задумчиво куснул губу и поморщился. Она тоже была разбита. Настал его черед говорить.       – Когда ты рассказал, что пережил перед тем как исчезнуть, мне тоже начали звонить, проворачивать все, что делали и с тобой. Сыпали угрозы в твой адрес, я думал, если уйду из твоей жизни, смогу тебя огородить от старой боли. Я хотел заявить на преследователей, но участковый сказал обратиться с таким запросом к мозгоправу или в наркологичку. А на следующий день еще приперся анализы брать. У меня не было достаточных доказательств. А потом они прислали твое видео, затребовали миллион, чтобы ты не пострадал. Я почти пришел к тебе, хотел предупредить, обсудить это… а в окно увидел, что ты… что у тебя все хорошо, и ворошить прошлое все еще плохая затея.       Я не знаю нахуя, но я решил спросить у них, можем ли мы как-то решить этот вопрос без денег. Ну вот. Помудохали меня. И что-то про тебя сказали. Не помню. Помню что-то про око.       – Я думаю, они мне предложили кладменом работать. Мы напишем на них заяву?       – Ты понимаешь, что видео тоже приобщат к делу?       Мирон устало кивает.       – Я справлюсь, если ты будешь рядом. Я тебя люблю.       Дима грустно улыбается, поднимая на Федорова взгляд. Наверное, он наконец добрался до уцелевшей части красной нити между ними и теперь мог спокойно отпустить ее, не боясь, что это отпустит и Мирона.       – Мир, почему ты никогда не думал, что нужен сам себе?       – Не знаю. Нет у меня такой установки, что можно делать что-то для себя.       – Ты ведь правда сильный. Я никогда не шутил и не преувеличивал говоря, что восхищаюсь тобой. Ты ищешь контакт с миром, забывая, что и внутри тебя целый мир. Ты не думаешь, что тебе нужно наладить отношения с самим собой, чтобы у тебя всегда была поддержка самого важного в твоей жизни человека? Не думаешь, что нужно пожить для себя?       – Ты меня все-таки не любишь? – Огорченно спрашивает Федоров, дрогнув всем телом.       Дима отрицательно качает головой:       – Я тебя очень люблю, Мирон. Но ты ведь прав, мы стали другими за эти годы, нам нужно время, чтобы перейти от глубокой нежности к тем отношениям, к желанию вступить в новые. Я не говорю, что нам надо изолироваться друг от друга, не говорю, что отказываюсь от поддержки. Более того, я готов прийти к тебе по первому зову, как только ты скажешь, что действительно хочешь встречаться, что уверен – это не подмена понятий, не страх перед одиночеством, а желание быть вместе с этим мной.       Мирон отворачивается, дышит медленно и глубоко.       – Наверное, ты прав. Просто… это тяжело. Ты все время от меня ускользаешь, а я хочу безмятежности и спокойствия.       – Я рядом. Я теперь буду рядом и никуда не денусь. Я буду честным. И честно мне кажется, что в твоем сердце пора найти место для себя самого.       Федоров усмехается, внимательно смотрит на Диму.       – Так значит, ты просто хочешь романтики и свиданий, поэтому ищешь всякие отговорки?       Бамберг прыскает легким смешком.       – Значит так.       – Тогда я согласен. Скажи только, этот новый Дима, целуется на первом свидании?       Он пожимает плечами и негромко говорит: «можем проверить». Мирон придвигается ближе и укладывает ладони на плече и затылке. Дима шипит и просит опустить руку пониже.       – Что такое? Сотряс? Голова кружится, тошнит? – Федоров взволнован и напряжен. Бамберг отрицательно мотает головой и разворачивается спиной к возлюбленному, показывая разодранную голову в кровавых корочках. Мирон оставляет на ранке практически невесомый поцелуй. Дима улыбается и, развернувшись обратно, так же нежно касается его губ своими. А потом еще. И еще.       – Прижмись покрепче.       – Не хочу, чтобы тебе было больно, Ляль.       – А я хочу чувствовать твою любовь.       Бамберг качает головой и снова мягко касается губ, шепчет:       – Эта любовь и так уже принесла много боли. Я хочу тебя понежить.       Мирон прикрывает глаза и, сдавшись, отвечает на ласковый и невесомый поцелуй.       – Ты останешься у меня?       – Конечно. Я еще с универа мечтал к тебе в общагу так пробраться. – Дима смеется, прижимаясь губами к виску.       – Я тогда Ромыча позову, я быстро.       Он натягивает треники, поддерживаемый Федоровым, который все еще переживает о возможном сотрясении и забирает Рому у девчонок, уже собирающихся спать. В своей комнате они обсуждают его дело и следака, который его вел. Рома, будучи обвиненным, отзывается о нем очень лестно, отмечает честность и холодность в работе, не предвзятость. Они обсуждают план, узнают, куда идти и для снятия побоев и для обращения именно к этому следователю.       Дима много пыхтит и шипит, укладываясь спать, но Мирона на пол не отпускает. Прижимает его к стенке, ложась на спину, чтобы не давить своим весом на гематому, расцветающую под повязкой на торсе. Федоров закидывает на него ногу и укладывает голову на уцелевшую руку. Еще раз справляется о самочувствии и удобстве, когда Рома строго говорит:       – Пиздаки позакрывали. Все. Баиньки.       – Извини. – В один голос шепчут с соседней кровати и затихают.