Остров Согласных

Больница стояла на окраине города - там, где заканчивался асфальт и начиналась грунтовка, уходящая к лесу. Анна ожидала увидеть типовое серое здание с облупившейся краской и запахом хлорки. Вместо этого перед ней возвышалось строение из белого камня - стерильное, сияющее, с огромными окнами без штор. Внутри горел ровный, не мигающий свет, такой же, как в операционных. Над входом висела табличка: «Больница гигиены имени Первого Согласия». - Вы пришли, - раздался голос сбоку. Анна вздрогнула. На крыльце стоял тот самый пожилой мужчина в белом халате, который разговаривал с ней у моря. Теперь на нём был ещё и колпак, как у хирурга, и резиновые перчатки - но не медицинские, а толстые, технические, оранжевые. - Я пришла, - сказала Анна. - Не потому что согласна. Потому что хочу понять. - Понимание придёт. - Он шагнул в сторону, пропуская её внутрь. - Проходи. Тебя ждут. Внутри воздух был плотным и прохладным. Пахло формалином, хлоркой и... жареным. Анна узнала этот запах. Так пахнет в морге, когда патологоанатомы заканчивают вскрытие и сжигают биологические отходы. - Вы ведь медик, - сказал мужчина, ведя её по длинному белому коридору. - Фельдшер? Медсестра? - Врач, - поправила Анна. - Закончила академию. - Ещё лучше, - он улыбнулся. - Образованные люди быстрее понимают ценность процесса. Они остановились перед дверью с табличкой: «Зал Перехода». - Сейчас ты увидишь то, что называют «грязной работой». Не бойся. Все через это проходят. Даже я. Он открыл дверь. Зал оказался огромным помещением без окон, с бетонным полом и стоками для воды. Посередине стояли три металлических стола - точь-в-точь как секционные столы в патологоанатомическом отделении. На каждом - тело. Старое, морщинистое, накрытое простынёй. Вокруг столов суетились люди в таких же оранжевых перчатках. Они двигались слаженно. - Сегодня у нас трое, - сказал пожилой мужчина, которого Анна про себя уже назвала «Куратором». - Естественная смерть. Инфаркт, инсульт, отказ почек. Все - согласные, все - приняли покой. Теперь мы проводим их дальше. - Куда - дальше? - спросила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Внутрь нас. - Куратор подошёл к одному из столов. - Ты же знаешь, Анна. Человек состоит из воды, белка и жира. Ничего святого. Святого нет вообще. Есть только круговорот. Он откинул простыню. Тело старухи. Лет восьмидесяти. Лицо спокойное, даже умиротворённое. Волосы расчёсаны, руки сложены на груди - в них зажат маленький бумажный цветок. - Её звали Валентина Петровна, - сказал Куратор. - Три года прожила на острове. Счастливых три года. Мечтала, чтобы её пепел смешали с утренней кашей для новеньких. Сегодня её мечта сбудется. Анна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. - Вы... вы их сжигаете? - Не «сжигаем», - мягко поправил Куратор. - Возвращаем. Возвращаем в цикл. Жир идёт на эликсир счастья. Пепел - на трапезы. Кости... - он взял с подноса деревянный молоток с широкой головкой, - кости нужно отбить. - Зачем? - Чтобы дух вышел легко. Ты же знаешь поговорку: «Где тонко, там и рвётся». Если кости целы, дух цепляется. Ходит по ночам, тревожит живых. А мы здесь собрались для счастья. Никто не хочет тревог. Он протянул молоток Анне. - Хочешь попробовать? Это очень терапевтично. Она посмотрела на его лицо. Добрые глаза. Искренняя улыбка. Он действительно верил в то, что говорил. - Нет, - ответила Анна. - Я не буду этого делать. - Не сегодня, - согласился Куратор. - Сегодня - просто смотри. Запоминай. Учись. Он кивнул одному из помощников. Тот подошёл к столу с телом Валентины Петровны, поднял молоток - и ударил. Звук был глухим, маслянистым, как если бы кто-то бил по мокрому дереву. Кость под простынёй хрустнула - не громко, а как-то по-домашнему, будто ломали куриную ножку. Анна не отвела взгляд. Она смотрела, как дробят рёбра, как разбивают бедренные кости, как превращают человеческое тело в набор фрагментов, которые потом отправятся в печь. Она смотрела и запоминала каждую деталь - не потому что хотела, а потому что её медицинский ум работал на автомате: неполный перелом со смещением, оскольчатый, открытый... - Молодец, - сказал Куратор, заметив, что она не закрыла глаза. - Ты сильная. Мы сделаем из тебя образцовую сестру. - Я врач, - повторила Анна. И добавила мысленно: и я никогда не стану тем, кто вы. Но она ошиблась. Потому что уже через три дня она будет стоять у стола с молотком в руках - и её рука не дрогнет. Её поселили в маленькой комнате в подвале больницы. Койка, тумбочка, раковина. Окна не было - только вентиляционная решётка под потолком, из которой тянуло сыростью и жареным. Первые сутки Анна не спала. Сидела на койке, обхватив колени, и переваривала увиденное. Ножницы лежали под подушкой - туда же она спрятала маленький скальпель, который стащила с подноса, пока никто не видел. - Это культ, - шептала она в темноту. - Криминальная секта. Ритуальные убийства - пусть и под видом «естественной смерти». Каннибализм. Незаконное лишение свободы. Она составила план. 1. Имитировать ассимиляцию. Есть их кашу (даже с пеплом). Участвовать в ритуалах, но минимально. 2. Искать союзников среди персонала. Кто-то же должен быть недовольным. 3. Ждать корабля. 12-го числа каждого месяца. (это ей удалось подслушать) 4. Сбежать. Любой ценой. На второй день её позвали на утреннюю трапезу. Столовая оказалась там же, в подвале - длинное помещение с пластиковыми столами и стульями. Человек тридцать - в основном пожилые, но были и молодые, и даже один подросток лет шестнадцати - сидели ровными рядами, сложив руки на коленях. Все улыбались. Анну посадили в центре, как почётную гостью. Ей принесли миску каши. Овсянка - жидкая, серая, с чёрными вкраплениями. Сверху полоска мутного масла. - Эликсир, - шепнул сосед слева - мужчина лет сорока с отсутствующим взглядом. - Пей не спеша. Сначала горько, потом сладко. - Что это за жир? - спросила Анна, хотя уже знала ответ. - Солнечный, - ответил мужчина. - Он даёт свет внутри. Анна взяла ложку. Поднесла ко рту. Запах - сладковатый, приторный, с нотками жареного мяса. Она не могла. Ложка задрожала в руке. Тошнота подкатила к горлу, сжала его железными пальцами. Она опустила ложку, закрыла рот рукой и выбежала из столовой. Её вырвало в коридоре - прямо на белый кафельный пол. Жёлчью, водой, и как будто бы остатками шампанского, которое она пила на выпускном, что уже являлось игрой её воображения, частью её другой жизни. - Ничего, - раздался голос над ухом. Куратор. Он стоял, глядя на неё сверху вниз без осуждения, с терпеливой усталостью. - Все через это проходят. - Я не буду это есть, - прохрипела Анна, вытирая рот тыльной стороной ладони. - Я лучше умру. - Не умрёшь, - спокойно сказал Куратор. - Твоя воля к жизни сильнее твоей брезгливости. Через три дня ты будешь есть с аппетитом. Через неделю - просить добавки. Через месяц - не вспомнишь, что когда-то блевала. - Не буду. Он вздохнул. Протянул руку, помог ей встать. - Пойдём. Я покажу тебе кое-что. * Они прошли в конец коридора, где за тяжёлой металлической дверью оказался кабинет. Стол, стулья, компьютер - старый, с выпуклым монитором. На стене - карта. - Смотри, - Куратор включил компьютер. На экране появилась спутниковая фотография. Остров. Маленький, вытянутый, похожий на фасолину. Одиннадцать километров береговой линии. Один причал. Одна вышка - старая маяк. Лес в центре. - Что это? - спросила Анна. - Твоя новая родина. Материк - в двухстах километрах. Ближайший порт - на юго-востоке. Корабли ходят раз в месяц, только по специальному разрешению. Без разрешения никто не уходит. - А вплавь? - Течение. Холодная вода. Акулы. Но главное - без эликсира ты просто не доплывёшь. Он держит тебя здесь. Не физически - психологически. Ты начнёшь задыхаться от одиночества на четвёртом километре. - Это вы так думаете. - Это я знаю. - Куратор выключил компьютер. - Ты умная девочка, Анна. Ты быстро поймёшь, что счастье - это просто отсутствие страданий. А мы умеем убирать страдания. Мы отбиваем их, как кости. Он ушёл. Оставил её одну в кабинете. Анна минуту стояла неподвижно, потом полезла в ящики стола. Ручки, бумага, скрепки. Ампулы с неизвестными препаратами - она сунула две в карман (потом разберётся). И в нижнем ящике, под папками с надписью «Личные дела», нашла дневник. Синяя обложка. Имя на первой странице: Тамара, 34 года, психолог. - Кто ты? - прошептала Анна. Она открыла дневник на середине и прочитала вслух: «6-й месяц. Я поняла. Остров - не место. Это состояние сознания. Они не держат моё тело - они держали мой страх. Как только я перестала бояться, я увидела: клетки нет. Я могу уйти пешком по воде». Анна перевернула страницу. «Они счастливы по-настоящему. Их улыбки искренние. И это самое больное - потому что я тоже могу так. Достаточно просто отпустить. Перестать сомневаться. Принять прави..» (запись обрывается). Последняя страница: «Не строй плот. Строй лицо. Стань их зеркалом. И выйди за пределы зеркала. Ключ - в притворстве, доведённом до предела. И тогда ты перестанешь притворяться». Анна закрыла дневник. Спрятала под куртку. "Тамара продержалась восемь месяцев", - подумала она. И всё равно проиграла. Или выиграла? «Я могу уйти пешком по воде» - это бред или метафора? Она не знала. Но одно она поняла точно: подчинение - это смерть медленная, а бунт - быстрая. Ей нужно было нечто третье. Притворство, доведённое до предела. Она глубоко вздохнула, выпрямила спину и вышла из кабинета. Пошла в столовую. Села на своё место. Взяла ложку. Поднесла ко рту - уже без дрожи. - Ты справишься, - сказала она себе. - Ты врач. Ты питалась в студенческой столовой. Это не страшнее, чем завтрак после ночного дежурства. Она съела кашу. Вкус был отвратительным - сладкий жир, горелый пепел, комки размокшей овсянки. Но она жевала и глотала, жевала и глотала, не давая себе остановиться. Когда миска опустела, сосед слева похлопал её по плечу. - Поздравляю, - сказал он. - Первый шаг. - Иди ты, - ответила Анна, но так тихо, что никто не услышал. Куратор, сидевший во главе стола, посмотрел на неё и улыбнулся. Анна улыбнулась в ответ. Неискренне, принуждённо - но он не заметил разницы. Она поняла эту технику в тот же миг: здесь никто не различает искреннюю улыбку и поддельную. Потому что для них поддельная через десять минут становится настоящей. Она дала себе слово, что не допустит этого. Но через три недели она перестала давать себе такие слова.