be a miracle

Сану с детства говорили, что у него богатая фантазия. Мама любила повторять: «Наш Санни, когда вырастет, непременно станет писателем». Писателем Сан быть не хотел — он хотел быть воином с большущим мечом. Или самым лучшим в мире гонщиком. Или, в конце концов, космонавтом. Но фантазия у Сана и правда была богатая. Например, в начальной школе он думал, что в шкафу в его спальне живет длинный человек. Вместо глаз у длинного человека были пуговицы, а вместо плеч и шеи — вешалка. На ней держалась его голова. Крючок вешалки заменял длинному человеку язык — и потому он не мог говорить. Только скрипел дверцами шкафа по ночам. Иногда длинный человек выбирался из своего укрытия и до рассвета стоял в углу комнаты. Торчал там густой непропорциональной тенью — и кивал Сану головой, которой сложно было сохранять равновесие на тонкой вешалке. Сан длинного человека боялся, но и жалел — шея-вешалка у него наверняка болела, а от постоянных кивков его, должно быть, слегка укачивало. Жалел Сан и утопленницу, которая пряталась в их колодце. Бабушка пыталась убедить Сана в том, что никакая нечисть в колодце не живет, и уж тем более утопленницы там быть не может — иначе их семья уже давно отравилась бы. Но Сан знал: утопленница сидела в сыром мраке — и скребла бледными пальцами по ведру, когда дедушка набирал воду. А еще она передразнивала Сана, если тот пытался с ней разговаривать. Притворяться гулким эхом у утопленницы получалось очень хорошо. Делала она это не из вредности, а потому что грустила. Колодец был холодный, узкий и глубокий, а утопленница застряла там совсем-совсем одна. Поэтому иногда Сан бросал в воду лепестки цветов и красивые камушки — чтобы утопленница немного развеселилась. Сан очень не хотел случайно увидеть ее мертвое лицо, выглядывающее из темноты, но каждый раз преодолевал этот страх. Потому что не мог оставить одинокую утопленницу без подарка. Еще была фея, жившая в бабушкиных лилиях. Было привидение, которое скрипело половицами на чердаке. Был монстр, поджидавший Сана под лестницей в подвале. Сан задабривал фею крышечками, в которые он наливал кока-колу. Крышечки, оставленные в лилиях, всегда исчезали — видимо, фея выпивала газировку, а крышечки забирала для каких-то своих нужд. Привидение на чердаке, хоть и скрипело половицами, всегда ступало очень осторожно, на цыпочках. И Сан предположил, что ему не нравится шуметь. Поэтому он приносил привидению толстые шерстяные носки — чтобы оно ходило по чердаку тихонечко. И чтобы не мерзло. Монстр под лестницей в подвале вечно норовил ухватить Сана за пятку. Так что Сан привязал к перилам разноцветные бумажные бантики на длинных ниточках. Монстр играл с ними и не трогал Сана, даже если тот спускался в подвал очень поздно вечером. А потом Сан решил, что уже слишком взрослый для страшилок и сказочек. Ему было целых 13 лет. И Сан, конечно, умел отличать реальность от фантазии. Но воображение не хотело отпускать его так просто. И иногда Сану снились очень яркие сны. Как сон про клоуна. Бродячие цирки еще никогда не заглядывали в их захолустный городок, и приезд «Великолепного шоу Капитана Хонджуна» стал чуть ли не главным событием года. Еще за несколько дней до выступления местные принялись околачиваться у чудного шатра, внезапно выросшего на окраине города. Шатер был старый и потрепанный, но все равно яркий, нарядный и насквозь пропахший сахарной ватой и попкорном. Над шатром реял пиратский флаг с черепом-клоуном, а у входа стояли пушки, которые выглядели совсем как настоящие. Поспорив с друзьями, Сан даже решился сунуть в дуло одной из пушек руку. Но нащупать ничего не успел — рядом с ним возник парень, одетый в костюм из змеиной кожи. Сан, смутившись, отскочил от пушки и уставился на незнакомца. Тому было лет 25, но он вовсе не задирал из-за этого нос. Наоборот, присел на корточки и посмотрел на Сана снизу вверх — внимательно и заинтересованно. — Раздашь друзьям и соседям? — вполголоса спросил парень, протягивая Сану стопку пестрых рекламных листовок. Сан не мог отвести глаз от его костюма — очень хотелось потрогать мягко поблескивающие чешуйки. От внимания циркача его интерес не ускользнул — и он приглашающе подставил Сану рукав своего пиджака. — А почему... — начал тот, аккуратно следуя пальцем за черно-белым узором. — Я — человек-змея. Самый гибкий на свете, — парень сдержанно улыбнулся, словно не хвастался, а сообщал общеизвестный факт. — Приходи посмотреть, какие трюки я проделываю на арене. А еще у меня есть гадюка. Совершенно ручная. Она тебе тоже понравится. Сан собирался сказать, что змей не любит, — на самом деле он боялся их до дрожи. Но вместо этого просто прижал листовки к груди и кивнул циркачу. А тот подмигнул Сану и заговорщически прошептал: — Надеюсь, ты готов поверить в чудеса. «Великолепное шоу Капитана Хонджуна» и правда было великолепным. Сан сидел с открытым ртом с самого начала, потому что конферансье — он же хозяин цирка — выехал на арену на колеснице. Она изображала нос корабля и покачивалась так, будто плыла по морским волнам. Капитан Хонджун был в пиратском камзоле и с повязкой на глазу, но голову его украшал цилиндр. Каждый раз, когда конферансье этот цилиндр срывал, салютуя им зрителям, оттуда выпрыгивали белки с разноцветными хвостами. Цвета не повторялись, и Сан не мог понять, каким образом все эти зверьки в цилиндре помещаются. Человек-змея Сонхва действительно оказался самым гибким на свете. Он гнулся и скручивался так, как по мнению Сана люди гнуться и скручиваться не могли. А еще ручная гадюка в самом деле слушалась Сонхва, словно была дрессированной собачкой. Под испуганные ахи и охи она заползла Сонхва в рот. Человек-змея сделал вид, что проглотил ее, — и невозмутимо продолжил выступление. Он позволил гадюке выскользнуть наружу, только когда раскланивался перед аплодирующей публикой. Акробаты парили под куполом цирка без страховки. Сану подумалось, что даже если бы кто-то из них сорвался с трапеции, то не упал бы, а продолжил летать над восхищенной толпой. Чревовещатель Юнхо сначала показался Сану совершенно обычным, хотя со своей куклой он спорил очень даже остроумно. Юнхо сообщил зрителям, что по ночам Есан из игрушки превращается в настоящего человека, — и тут же присоединился к фыркающему залу, смеясь над своей собственной шуткой. Но потом Сан заметил, что нарядная кукла, гордо восседающая у чревовещателя на колене, иногда шевелит руками и ногами. При этом никаких ниточек, за которые Юнхо мог бы дергать, Сану разглядеть не удалось. Закончив свой номер, Юнхо устроил Есана на стуле — и отправился прогуляться между скамейками, на которых сидели зрители. Двум совсем маленьким девочкам он даже вручил подарки — крохотных забавных куколок. И Сан готов был поклясться, что глаза Есана продолжали двигаться, следя за кружащимся по шатру чревовещателем. Сану понравился метатель ножей Минги — даже несмотря на то, что его выступление было страшноватым. Пока циркач озорно подмигивал публике и посылал во все стороны воздушные поцелуи, его ассистентку пристегнули к вращающейся мишени. Мишень раскрутили так сильно, что Сан не мог представить, как Минги удасться не поранить девушку. А когда циркачу еще и завязали глаза, Сан испугался за ассистентку до мурашек. Однако движения Минги были четкими и уверенными. Кинжалы он бросал с невозмутимым видом, — словно от него не зависела человеческая жизнь. Когда мишень остановилась, Сан выдохнул: девушка была в полном порядке. Самый маленький ножик она, не переставая улыбаться, сжимала в зубах. Сан даже смог поучаствовать в одном из номеров. Силач Чонхо, с легкостью поднимавший тяжеленные на вид гири, штанги и корабельные якоря, вызвал на арену десять добровольцев, — чтобы они попробовали одолеть его в перетягивании каната. Звал Чонхо, конечно, самых крупных мужчин, а Сан был худющим нескладным мальчишкой. Но его взяли в команду в качестве талисмана — и он очень старался помочь своим старшим товарищам. Но сколько бы Сан ни цеплялся за канат, сколько бы добровольцы ни хрипели от натуги, одного мощного рывка Чонхо хватило, чтобы они все, потеряв равновесие, бухнулись на манеж. У Сана кружилась голова от сладкой духоты воздуха, трескучей музыки, грома аплодисментов и невозможностей, которые творились на арене. Он не слышал, что ему кричат друзья. Его сердце очень быстро билось. Потому что переполнилось восторгом, удивлением и ощущением настоящего чуда. В особенности Сану запомнился клоун, который развлекал публику между номерами. Он дурачился и кривлялся, дразнил зрителей, то и дело заходился визгливым хохотом — в общем, всем надоедал. Но Сану его веселость показалась фальшивой. Да и выглядел клоун как-то неправильно: его черно-красный наряд смотрелся вовсе не празднично, пышный воротник помялся, а грим размазался. Клоуну, конечно, и не полагается опрятность… Но все циркачи были такими красивыми и замечательными, а он — таким нелепым и усталым. Сан неловко кусал губы, оглядываясь на публику, смеющуюся над проделками клоуна. Сан же чувствовал растерянность и жалость, глядя на этого худого парня в старом костюме. Такие же растерянность и жалость беспокоили его, когда длинный человек, без конца кивая, пялился на Сана в ночи. Или когда он слышал плач утопленницы из колодца. Или когда видел пальцы монстра под лестницей — дрожащие, бестолково перебирающие бумажные бантики. А ночью Сану приснился сон. В этом сне он встал с кровати и подошел к окну, потому что почувствовал непреодолимое желание выглянуть на улицу. Сан увидел, что напротив его дома под тускло горящим фонарем стоит клоун. Он слегка горбился и напоминал нахохлившуюся птицу. А еще Сану показалось, что клоун смотрит прямо в окно его спальни. И так как это все был сон, Сан решил выйти к клоуну и поздороваться. Он быстро проскочил мимо длинного человека, стоявшего в углу. Из-за спешки Сану показалось, что длинный человек не кивает, а осуждающе мотает головой. Идя по газону, Сан чувствовал босыми ступнями холодную, влажно чавкающую траву. Он остановился в шагах пяти от клоуна и смущенно сцепил руки за спиной. — Здравствуйте. А что вы тут делаете? — Думаю, — клоун склонил голову набок, разглядывая его. Сана удивило, что он не смыл грим и не переоделся в обычную одежду. Циркачи же не ходят в своих костюмах целыми днями, не снимая? Разве нет? Свет фонаря отбрасывал на лицо клоуна ломанные тени — и красные полосы под его глазами напоминали кровавые слезы. Сану, возможно, стоило испугаться, но страха он не чувствовал. Сан ведь просто спал. — У вас краска под глазами и на губах осталась. — Я знаю. Не слишком-то он был разговорчивый. И совсем, ни чуточки, не веселый. Получается, Сану не показалось, что во время шоу клоун просто притворялся. — Дождик же, — Сан глупо кивнул на смурное ночное небо, с которого на них сыпалась колючая морось. — А грим совсем не течет. Водостойкий? — Он не смывается, — клоун продолжал странно смотреть на Сана своими блестящими темными глазами. — Ну, говорю ж, водостойкий, — нахмурился Сан. Клоун думает, что если Сан младше него, то он глупый? — Почему ты совсем не смеялся во время моего выступления? Сан сунул руки в карманы пижамных штанов и пошевелил подмерзающими пальцами на ногах. — Потому что вы сами не смеялись. — Что? — клоун приподнял брови, лицо у него стало озадаченное. — Ты что, глухой? Или слепой? Я смеялся. Много. — Ну, понарошку. На самом деле вам не было весело. — Подумаешь. Я смешно шутил. Тебе не понравились мои шутки? — Мне показалось, что вам очень грустно. И я подумал, что если стану смеяться… Получится, что я смеюсь не с вами, а над вами. — В этом суть, дурачок. Сан решил, что будет вести себя как взрослый и не станет обижаться на обзывательство. — Это было бы нехорошо. Мне такое не нравится. И бабушка всегда говорит, что смеяться над людьми нельзя. — Вот как? — Да, так. Клоун рассеянно пробежался пальцами по своему мятому воротнику, отяжелевшему от дождевых капель. Немного помолчав, он протянул: — Ты добрый мальчик. Не стоило тебе выходить ко мне. Тебе не говорили, что нельзя болтать с незнакомцами? — Я стою далеко от вас. И быстро бегаю. И… громко кричу, — Сан мельком оглянулся на дом, погруженный в крепкий спокойный сон. — Все равно. Нельзя так делать. — А чего вы тогда пришли? Я же не мог не выйти, если вы тут стоите и мерзнете. — Сказал же: я пришел подумать. И от твоего появления теплее мне не стало. — Ну и ладно. Сану все-таки стало немножко обидно. Но уходить было как-то невежливо и он зачем-то сказал: — Я читал книжку про злого клоуна. Но он сидел в канализации. А потом… — Я бы не стал сидеть в канализации, там же воняет, — скривился клоун и отбросил со лба мокрые волосы, отливающие багровым в свете фонаря. — Я это к тому, что я бы к вам близко подходить не стал. Я не тупой. — Хорошо, Санни. Но все равно, не разговаривай с незнакомцами. Они бывают гораздо, гора-аздо хуже меня. — А вы, значит, все-таки плохой? И откуда вы знаете мое имя? — Я много чего знаю, — пожал плечами клоун, проигнорировав первый вопрос Сана. — Например, знаю, что ты хочешь на день рождения новый велосипед. Но ты свалишься с него и сломаешь ключицу. — Не свалюсь, я хорошо катаюсь. Умею даже без рук ездить. — Ну, смотри сам. Я тебя предупредил, — клоун скорчил скучающую гримасу. — А вы чего, провидец какой-то? — буркнул Сан, с сожалением понимая, что теперь он будет не так сильно рад новому велосипеду. — Нет, я бы себя так не назвал, — вздернул нос клоун. Выпендрежник какой-то, с осуждением подумал Сан. Не будь клоун такой задавакой, Сан бы спросил у него, нет ли среди циркачей людей с суперсилами или чем-то вроде того. Но это было бы совсем по-детски, и слушать в очередной раз, что у него просто богатая фантазия, Сану не хотелось. Клоун — обычный размалеванный парень, утомленный и неряшливый. А имя Сана он, наверное, услышал, когда того звали друзья. — Иди в дом, ты простудишься, — клоун помахал ему ладонью, затянутой в потертую перчатку. — И… вот что: не растеряй свою доброту, пока будешь расти. Сану снова показалось, что у клоуна печальные глаза, — и блестят они потому, что в них много невыплаканных слез. Раздражение Сана сразу же улетучилось. — А вы пойдете к себе? И как-нибудь… развеселитесь? — Это вряд ли. — Я что-нибудь могу для вас сделать? Как-нибудь порадовать? — Боги, Сан, это худшее, что ты мог сказать незнакомцу. Перечитай свою книжку про клоуна, ладно? И фильмы про маньяков посмотри. Глядишь, тогда… — Да понял я уже, — вздохнул Сан. — Давайте я вам… подарю улыбку. — Чего? — клоун заморгал, делая маленький и неловкий шаг назад. — Вам же не понравилось, что я не смеялся. Может, вам поднимет настроение, если я улыбнусь. Клоун пару мгновений буравил его озадаченным взглядом, а потом с напускным безразличием пожал плечами. — Ну, давай попробуем. И Сан улыбнулся, стараясь вложить в улыбку побольше теплоты. Как если бы улыбался маме, тайком от бабушки подсунувшей ему конфету перед ужином. Или как улыбался коту, который приходил греться на солнышке у них под окном — и всегда давал Сану себя погладить. Клоун внимательно изучил его лицо, а затем внезапно спросил: — Знаешь, зачем тебе ямочки на щеках? — Э-э… они зачем-то нужны? — Конечно, — губы клоуна дрогнули, и Сану показалось, что уголок его рта немного приподнялся. — Чтобы прятать в них самые ценные улыбки, которые хочется приберечь для особенных людей. Или для тех, кто в этих улыбках больше всего нуждается. Звучало это, конечно, напыщенно, но Сану понравилось. — Тогда… сохраню еще одну для вас. Вдруг мы когда-нибудь снова встретимся, а вам опять будет грустно. Клоун слегка нахмурился — но не зло, а скорее растерянно. Он сделал еще пару шагов назад, вышел из круга света от фонаря — и утонул в ночи. Сан видел только две мерцающие точки — глаза клоуна. Во мраке они неожиданно загорелись красным — насыщенным, полупрозрачным и каким-то леденцовым. Сан подумал, что их разговор окончен. Но тут до него донесся шуршащий шепот. И этот шепот пробежался по его коже, как легкий, едва различимый сквозняк: — Придется беречь ее долго, Санни. Но… да, сохрани для меня одну улыбку. Мне понравился твой подарок.

***

Теперь Сан действительно взрослый — и больше не отмахивается от страшилок и сказочек. Он зарабатывает ими на жизнь. Да, Сан все-таки стал писателем. Потому что его фантазия все еще слишком богатая. Если он запрет в своей голове истории, которые там рождаются, то слетит с катушек. Кроме того, писательство дает Сану возможность сбегать из реальности, которая кажется ему скучной настолько, что хочется плакать. Сейчас, когда он понимает, что всех монстров и странных созданий, встреченных им в детстве, он просто выдумал, Сан чувствует досаду. Он прочитал так много книг, посмотрел так много фильмов — и должен довольствоваться рутиной, похожей на безвкусную жвачку, которую жуешь годами? Сан не верит в бога, не верит в сверхъестественные силы... но ему так хотелось бы, чтобы он был неправ. Чтобы призраки, проклятия, вампиры — все, о чем он пишет, — существовали на самом деле. Но длинный человек был игрой ночных теней. Утопленница — не более, чем эхом. Горящие алым глаза клоуна из бродячего цирка — сном впечатлительного ребенка. И Сан жует безвкусную жвачку, ища забвения в своих легковесных историях о паранормальщине. Очередной роман он будет писать, снова уехав подальше от столичной суеты. Сан покинул родную глушь много лет назад, но так и не смог полюбить жизнь в мегаполисе. Поэтому работать над текстами он предпочитает в тихих сонных городках. Одна книга — одно место. Сану нравится ассоциировать каждую свою историю с изучением конкретной непривычной обстановки, прогулками по незнакомым тропам и разговорами с новыми людьми. В Сеул он возвращается, только когда на последней странице его рукописи появляется заветное «Конец». Родители обижаются, что Сан редко приезжает домой, но он ничего не может с собой поделать. Там все напоминает ему о детстве и юности. И Сану грустно от того, какой удивительной и многообещающей когда-то казалась ему жизнь. Дома Сан ощущает свое разочарование как никогда остро. Поэтому заглядывает только по праздникам — и то не всегда. Слишком тоскливо ночевать в комнате, где он днями рисовал чудовищ и волшебных существ, а ночами прятался под одеялом от длинного человека. Старые выцветшие рисунки до сих пор висят на стенах. Но никто не скрипит дверцами шкафа и не кивает Сану из темноты. Увы. Он начинает утро с чашки не очень удачно сваренного кофе. Сидит на крыльце снятого им домика, потягивает горькое водянистое недоразумение, курит первую за день сигарету. И прикидывает, стоит ему сесть за работу сразу или можно сначала немного пройтись. Сану нравится шататься по здешним улочкам — почти клаустрофобно-узким из-за буйно растущей зелени и липнущих друг к другу домиков. В целом, приниматься за текст Сан не спешит — книга не идет, и возвращаться к ней ему все тяжелее. Даже потребность сбежать из реальности оказывается недостаточной мотивацией и только портит ему настроение. Наверное, это логично: бегство ведь означает признание поражения, разве нет? Сану нравится писать, но ощущение проигрыша маячит на задворках его сознания. А еще он никогда не бывает доволен тем, какими его истории в итоге получаются. Хотя Сан не перфекционист. Он знает, что пишет отлично, сюжеты придумывает закрученные — и никогда не разочаровывает читателей. Но Сан искренне не понимает, за что его книги любят. По улице бежит стайка мальчишек — дети явно не играют, а куда-то спешат. Они выглядят взбудораженными. — Эй! — окликает Сан подотставшего мальчугана, самого младшего и мелкого. — Куда это вы так торопитесь? — Цирк приехал! — вопит тот, останавливаясь, но от нетерпения переминаясь с ноги на ногу и подпрыгивая. — С фокусниками! И пиратами! — Пиратами? — переспрашивает Сан, но мальчишка уже срывается с места и уносится вслед за друзьями. Сан чувствует легкую дрожь в пальцах — дрожь предвкушения и надежды. Едва ли среди циркачей так уж распространено строить из себя пиратов. А вдруг это тот самый цирк, который приезжал в его городок 17 лет назад? …Заправляет ли им до сих пор Капитан Хонджун? Сохранил ли Сонхва свою гибкость за прошедшие годы? Помнит... помнит ли Сана грустный клоун в нелепом помятом наряде? Бред. Конечно же, не помнит. Они даже не разговаривали никогда — только в том самом сне. А вот Сан думает о бродячем цирке гораздо чаще, чем хотел бы. Его первая книга была про проклятое шапито. Сан поспешно, забыв про кофе и торопливо затушив сигарету, устремляется за ребятней. Шатер развернулся посреди поля, которое отделяет городок от густой громады леса. Сан издали видит пиратский флаг, весело развевающийся на ветру. И пушки, стоящие у входа. Его сердце подпрыгивает в груди, Сану радостно и страшно одновременно. Радостно — потому что он много раз представлял, как снова увидит циркачей, так впечатливших его в детстве. Страшно — потому что Сан уверен, что они окажутся до невозможности обычными. И он безвозвратно потеряет особенное чувство, которое у него вызывает воспоминание о «Великолепном шоу Капитана Хонджуна». Шатер стал еще потрепанней. Но от него все так же пахнет попкорном, сахарной ватой и еще, кажется, пряной гарью зажженных фейерверков. — Слабо сунуть руку внутрь, а? Слабо? — подначивают мальчишки своего младшего товарища. Они сгрудились вокруг одной из бутафорских пушек. А Сан подходит к другой и, закусывая губу, касается нагретого солнцем бока. И поражается тому, как знакомо она ощущается под его пальцами. Кажется, стоит ему поднять взгляд и… — Раздашь друзьям и соседям? У Сана по спине словно пробегает разряд тока. Он оборачивается и видит человека-змею, протягивающего ему рекламные листовки. Этого не может быть. Сонхва совершенно не постарел. Ему должно быть за сорок, но он выглядит точно так же, как выглядел в день их встречи. На нем тот же костюм из змеиной кожи. В его прищуренных глазах сверкает мягкое, насмешливое дружелюбие. Сану кажется, что циркач его узнал, — и подтрунивает над ним, как над старым знакомым. Сан открывает рот. И не знает, что сказать. Поэтому просто спрашивает: — Все еще… самый гибкий на свете? — Разумеется, — просто отвечает Сонхва, обмахиваясь листовками, как веером. — А как… поживает ручная гадюка? Человек-змея бросает быстрый взгляд на пялящихся на него мальчишек. Потом прикрывает рот ладонью, будто хочет рассказать Сану секрет, которым с ребятней делиться не собирается. Губы Сонхва разъезжаются, он высовывает язык — и из черной глубины его горла выныривает ромбовидная головка гадюки. Змея смотрит на Сана своими темными глазами-бусинами, а потом исчезает — прямо перед тем, как Сонхва закрывает рот, громко щелкнув зубами. Похоже, он еле сдерживает смех. Сан спрашивает себя, не спит ли он. — Поберегись! — раздается у него за спиной, и Сан отшатывается в сторону. Чревовещатель Юнхо и метатель ножей Минги тащат большой ящик, украшенный искусной резьбой. Сан почему-то уверен, что внутри лежит странная кукла, которая показалась ему живой. Сан провожает взглядом циркачей. Как и Сонхва, Юнхо и Минги совершенно не изменились — сейчас на вид они даже младше Сана. Ему кажется, что он сходит с ума. — Придешь посмотреть на нас снова? — улыбается Сонхва, приподнимая бровь. Нет, ну вот как этот парень мог запомнить Сана? Хорошо, они все знают какой-то секрет поразительной моложавости. Змея во рту — ловкий трюк, пускай. Но как Сонхва узнал в нем мальчика, которого видел почти 20 лет назад? Сколько таких мальчиков артисты бродячего цирка видят на своем веку? Сан чувствует, как в животе начинает тянуть от ощущения чуда. Это чувство он не испытывал давно — и резко осаживает себя. Все ведь очень просто: по вопросам Сана Сонхва понял, что тот уже бывал на шоу — и решил сделать вид, что помнит каждого зрителя. Человек-змея кивает ему напоследок и идет к детям — вручать листовки им, раз уж Сан мнется в задумчивости и растерянности. А тому хочется пробраться в шатер и посмотреть, как циркачи готовятся к шоу. Но он замечает, что в поле маячит ярко-алая точка. Это клоун. Сан решительно направляется к нему, попутно отмечая, что за шатром прячутся палатки, в которых, видимо, ночуют артисты. Около одной из них Чонхо упражняется с гирями. Силач замечает Сана и кивает ему — с тем же абсурдным узнаванием, что и Сонхва. Сан на автомате кивает в ответ, его мысли путаются все сильнее. А вот чего Сан не видит, так это машин. Ни фургонов, ни даже легковушек. Как они сюда добрались? Припарковались где-то на отдалении, твердит себе Сан. Нервное возбуждение зудит у него в голове, Сан на ходу выуживает из кармана сигареты и закуривает. Он подходит к клоуну, не понимая, о чем с ним заговорить. Сан даже не знает имени этого парня. И только сейчас понимает: его ведь тогда не представили публике. Неужели он настолько не важен для цирка? Клоун сидит в мерно покачивающейся траве. Мятый и местами порванный воротник костюма колыхается ей в такт. Циркач кажется еще более изможденным и печальным, чем в прошлый раз. Лицо осунувшееся и бледное, грим из-за этого выглядит особенно гротескным и уродливым. Глаза у клоуна потухшие, и Сан, как и много лет назад, чувствует жалость. Он стоит и молча дымит сигаретой. — Скверная привычка, Санни. Тебе не идет, — говорит клоун, не отводя взгляда от ползущих по небу облаков. Это уже слишком. — Что происходит? — резко спрашивает Сан. — Почему никто из вас не постарел? Почему вы меня помните? Какого черта вообще? — Мы никогда не забываем наших зрителей, — клоун пожимает худыми сутулыми плечами. — Мы всегда помним тех, кто в нас поверил. — Поверил? Я... я знаю, что вы просто циркачи, — качает головой Сан, хотя его скепсис сейчас ощущается каким-то до смешного хлипким. Он думал, что построил прочную, цельную конструкцию из рациональности и здравого взгляда на мир. Но, кажется, у Сана был только фасад — даже не каркас. — Вранье тебе не идет даже больше, чем сигарета, — клоун цокает языком. — Я знаю, что ты не растерял свою доброту, Санни. А вот смелость растерял. Сан приподнимает бровь: — Какую еще смелость? Я в детстве всего боялся. Хмыкнув, клоун ложится в траву. Сану в голову вползает странная мысль, что его фигура, обрамленная мелкими полевыми цветочками, походит на тело в гробу. Как ни странно, никакой тревоги эта ассоциация у Сана не вызывает. — Ты не боялся верить. А теперь боишься, — клоун прикрывает глаза, подставляя лицо солнцу. — Ты даже в то, что делаешь, не веришь. Поэтому в твоих книгах и нет души. — Что? — теряется Сан. Он чувствует по-детски острую и бессильную обиду. Его тексты почти никогда не критикуют. Их, черт побери, называют жемчужинами жанра. — У меня хорошие книги. — Хорошие. Но пустые, — клоун открывает один глаз, насмешливо глядя на Сана. — Душа живет там, где есть вера в чудо. А ты от своей веры постоянно отмахиваешься. И не делишься ей ни с кем. Сан издает возмущенный возглас. Последнее, чего он ожидал от этой беседы, — обсуждения его творчества. — К счастью, твои книги пустые достаточно, чтобы читатели могли вложить в них немного своей собственной веры — и сделать их особенными. Клоун снова закрывает глаз, складывает губы трубочкой и дует: из его рта внезапно вылетает мыльный пузырь — и уплывает в небо. Сан, моргая, провожает его взглядом. — Разве ты не хотел бы написать книгу, которая… сама по себе будет чудом? — И как же мне это сделать? — сварливо осведомляется Сан. — Не паразитировать на чужой вере, а все-таки вложить в историю немного своей. Сану не нравится эта тема. И вообще. Он хочет уйти. Ему нужно о многом подумать. Напоследок Сан бормочет: — Я даже не знаю, как тебя зовут. — Друзья называют меня Уеном. Но это секрет. — Что ж, Уен, спасибо за разговор. Он был… философский, — Сан кривится, хоть клоун на него и не смотрит. — Хорошего дня. Я приду на ваше выступление завтра. Клоун вздыхает, медленно садится и впивается в Сана взглядом. В его глазах вспыхивают колючие красные искры. — Не стоит. Оно тебе не понравится. Оно никому не понравится. — Почему? — Ну… Такой уж завтра день. Сан возвращается домой и тщетно пытается хоть немного поработать. Сосредоточиться на тексте упорно не получается. Сану необходимо разобраться: он действительно признает, что с цирком что-то не так? Или просто пока не способен найти объяснения вполне обычным вещам? Ладно, ситуация не ощущается обычной. Все внутри Сана протестует против попыток загнать «Великолепное шоу Капитана Хонджуна» в рамки нормального. Но Сану недостаточно признать, что цирк какой-то сверхъестественный. Ему нужны ответы. ...И он поверить не может, что подкрался к стоянке циркачей посреди ночи. От бумажных фонариков, развешанных вокруг шатра, исходит достаточно света, чтобы палатки артистов были хорошо видны. Сан, пригибаясь и держась в тени, семенит мимо них. Он отчаянно надеется, что циркачи давно спят. Сан, в общем-то, не представляет, что собирается здесь делать. Пробраться внутрь шатра? Просто исследовать территорию? Что вообще он ищет? Сан слышит шорох неподалеку и резко оборачивается. Там стоит пирамида из ящиков, на ее нижней ступени сидит Юнхо. Сан застывает, пытаясь понять, заметил его чревовещатель или нет. Но Юнхо слишком увлечен своим делом: он мастерит крошечную куклу. Рядом с ним из темноты выныривает еще один артист труппы. Его Сан не помнит. Видимо, кто-то из массовки. Или новенький. На нем — костюм, смахивающий на наряды юных аристократов викторианской Англии. На шею изящно повязан бант. Сан неловко приседает, прячась за пузатой бочкой. Он надеется, что эти двое скоро уйдут и он все же сможет проскользнуть в шатер. — Симпатичная вроде выходит, а? — бормочет Юнхо, не поднимая глаз от своей работы. Другой циркач ничего не отвечает — только гладит чревовещателя по голове. Сану становится неловко. Он, конечно, пришел сюда выведывать секреты, но за чужой личной жизнью подглядывать не собирался. Однако Сан не может отвести от этой парочки глаз, потому что разодетый парень ему кого-то напоминает. Он продолжает играть с волосами Юнхо. Плавно опускается к нему на колени, вынуждая отложить игрушку в сторону. На его лицо падает свет от фонариков. И Сан, в очередной раз чувствуя, что сходит с ума, понимает, на кого похож этот юноша. Он ведь вылитый Есан. Сан быстро моргает. Юнхо просто сделал куклу похожей на его… приятеля. Вот и все. Вот и все. Парень обнимает чревовещателя за шею. А потом вскидывается, как пес, почуявший добычу. — Интересная ночь, — произносит Юнхо голосом, которым во время выступления разговаривал за Есана. — У нас гости. Он поднимает глаза на второго циркача и, уже не изображая куклу, с интересом переспрашивает: — Гости? Поудобнее устраиваясь у Юнхо на коленях, похожий на Есана парень поворачивает голову в сторону Сана. Тому бы пригнуться, а не выглядывать из-за бочки. Но он не может пошевелиться. Есан… Это же Есан, это именно он, он действительно по ночам превращается в настоящего человека… Есан кивает, не отводя от Сана больших блестящих глаз. Он ухмыляется, и Юнхо говорит голосом куклы: — Наш маленький зритель. Вырос, но нас не забыл. Ему понравился наш номер. Он заметил, что я двигаюсь без твоей помощи. Юнхо вздыхает и кладет подбородок Есану на плечо. Тот игриво чмокает его в лоб. Юнхо мурлычет: — Сердишься, что я баловался? Сердишься, что был плохой куклой? Не сержусь. Точно? Точно. Интонации в его голосе странно плавают. Когда он говорит за Есана, тот жестикулирует и двигает головой так, словно сам произносит эти фразы. — Он любопытный, он мне нравится. Для него найдется место в нашем чемодане, — нараспев произносит Юнхо, пока Есан лениво покачивается у него на коленях. Вот это Сану уже не по душе совершенно. Они что, какие-то маньяки, которые расчленяют людей и распихивают их останки по чемоданам? Сан делает над собой усилие и резко вскакивает. Есан и Юнхо смотрят на него с дружелюбной заинтересованностью. — Он, наверное, пока не хочет в чемодан. Как нам его заинтересовать? Наше выступление он уже видел. Ну, не знаю, фокусом, разве что. Точно, точно, отличная идея! Есан подбадривающе дергает Юнхо за воротник. Тот задумчиво кусает губы. Сан сыт по горло этим сюром. Почему он, взрослый человек, посреди ночи играет в шпиона и слушает парня, болтающего с самим собой? — Завтра на выступлении, — Юнхо подбирает куколку, которую мастерил. — Когда наша подруга сделает последний поклон… Он резко пригибает указательным пальцем голову куклы к ее груди. — …Смотри на клоуна. Смотри внимательно. Увидишь фокус. Есан кивает, вперив в Сана жадный остекленевший взгляд. А тот резко разворачивается и быстрым шагом идет прочь. К черту все. К черту этих сумасшедших, их чемоданы и выступления. Ему нужно просто выкинуть из головы всякие глупости — и дальше жить обычной, нормальной, приземленной жизнью. Да. Сан продолжит жевать свою жвачку. И больше не станет думать про этот во всех смыслах балаган. Однако, разумеется, он приходит на шоу. Сан пытался себя отговорить — правда пытался. Но ни один из контраргументов не показался ему весомым. Даже тот факт, что поехавший чревовещатель грозился засунуть его бренное тело в чемодан. Сан заходит в шатер, вдыхает сладкий теплый воздух. И забывает бдительно следить за тем, чтобы на него не напал со спины Юнхо со своим приятелем, или своей куклой, или черт знает кем. Ему передается оживление зрителей, старающихся занять места поближе к арене. Сана переполняют предвкушение и трепещущая, пузырящаяся заинтересованность. Теперь, когда Сан вырос, он может оценить мастерство циркачей в полной мере. …Сан может оценить, как легко Капитан Хонджун завладевает вниманием публики. Разговоры смолкают. Дети перестают шалить и вертеться. Снисходительная веселость на лицах взрослых сменяется искренним интересом. Капитан Хонджун купается во всеобщей любви, его кривоватая улыбка сияет довольством и озорством. Белки с разноцветными хвостами, выпрыгивающие из его цилиндра, не просто разбегаются — в этот раз они исполняют что-то вроде танцевального номера. Зрители аплодируют так, что гром оваций почти сотрясает купол цирка. Малыши визжат от восторга. …Сан может оценить, насколько трюки Сонхва противоречат возможностям человеческого тела. И как при этом он артистичен и грациозен. Пускай человек-змея гнется и извивается так, что у Сана сводит суставы, он не кажется фриком. Скорее гостем с другой планеты. Даже когда Сонхва глотает свою гадюку, и по шатру разносятся вздохи удивления и ужаса, девушка, сидящая рядом с Саном, шепчет своей подруге: «Жуть, конечно, но он… нереально красивый!» …Сан может оценить, какой Юнхо хороший чревовещатель. Ночью он не скрывал, что говорит за Есана, но сейчас не выдает этого ни малейшим движением. Пока кукла едко общается с залом, Юнхо корчит удивленные гримаски. И Сану приходится напоминать себе, что разглагольствования Есана — результат тренировок чревовещателя, только и всего. Юнхо достает из кармана горсть маленьких тряпичных птиц, похожих на чаек. Подбрасывает их в воздух — и чайки взмывают ввысь, под украшенный резными звездами купол цирка. У Сана почему-то щемит в груди, когда он смотрит, как белые мельтешащие точки липнут к темной ткани и обреченно застывают, потому что выше взлететь не могут. …Сан может оценить дьявольскую меткость Минги. И его очарование, сокрушительное настолько, что зрители почти дерутся за возможность поучаствовать в его номере. Совсем юная девушка не боится положить себе на голову яблоко, в которое метатель ножей собирается попасть с ненормально большого расстояния. Девушка смотрит на Минги во все глаза. И даже не моргает, когда кинжал пробивает фрукт насквозь и впивается в ярко расписанную доску у нее за спиной. Минги ловко жонглирует ножами, они сверкают смертоносной сталью, но улыбка циркача ярче в сотни раз. Минги демонстрирует публике ладони, чтобы люди могли убедиться, что на его руках нет ни царапины. …Сан может оценить поистине поразительную силу Чонхо. Он таскает тяжести не как силач, упорными тренировками добившийся прекрасных результатов, а как чертов Супермен. Чонхо поднимает над головой лодку, в которой сидит дюжина зрителей, — и его мышцы даже не напрягаются. Он шутя сажает на плечо высоченного Минги. Как будто тот — трехлетний мальчишка. Чонхо завязывает узлом толстые железные прутья — из одного делает потешный бант и вручает его одной из зрительниц. Девушке требуется усилие, чтобы просто удержать подарок в руках. …А вот оценить, насколько происходящее реально, Сан не может. У него создается впечатление, что он видит горячечный сон. В глазах рябит от вычурных пиратских нарядов циркачей. Сану мерещится, что декорации оживают: нарисованные волны идут рябью, черепа на флажках клацают зубами, а звезды под куполом вспыхивают, гаснут и падают. Музыка ревет все громче и начинает фальшивить, звук закручивается спиралью и словно бы тянет Сана ближе к манежу. До него не доходит смысл шуток клоуна, который мечется по арене. Уена в целом почти никто не слушает. Зрители просто беснуются, что-то выкрикивают, топают ногами. Им нужно зрелище, им нужны чудеса. Сан видит, как тщетны попытки клоуна рассмешить публику, и это трагично. Это жалко. На манеж выходят акробаты — их встречают одобрительным гулом. Юноша и девушка одеты в ослепительно белые костюмы. Циркачи оказываются под куполом цирка стремительно, как будто подхваченные ветром. Беспечно танцуют на канате. Рассекают сгустившийся воздух на трапеции с той же безмятежностью, с какой дети качаются на качелях. Внезапно свет становится невыносимо ярким и болезненно-белесым. Музыка вгрызается в уши визгливыми неверными нотами. Барабаны разражаются бешеным боем. Акробатка срывается и летит вниз. Сан не слышит звука падения — девушка врезается в арену, и шатер заполняют вопли зрителей. Уже не восторженные — перепуганные. К упавшей акробатке бегут Юнхо и Минги. Сан должен отвернуться, но он завороженно пялится. На белоснежный наряд, теперь перепачканный в пыли. На неестественно вывернувшиеся руки. На лужу крови, которая расползается по манежу. Минги берется за ноги девушки — быстро и деловито, словно убирает реквизит. Юнхо подхватывает акробатку подмышки и тянет ее вверх. Проломленная голова циркачки безвольно падает ей на грудь. Это похоже… да, это похоже на последний поклон. Юнхо поднимает глаза — и встречается с Саном взглядом. Чревовещатель Сану подмигивает. Смотри на клоуна. Смотри внимательно. И Сан смотрит. Пока другие артисты суетятся, клоун стоит, наблюдая за тем, как тело погибшей девушки уносят за кулисы, а Капитан Хонджун старается успокоить толпу. Глаза Уена мерцают ярко-алым. Его плечи расправляются, а черты лица становятся острей и четче. Он больше не тощий изможденный человечек — осанка клоуна становится безукоризненной и горделивой, нездоровая худоба превращается в точеное изящество. Его костюм новехонький. На воротнике ни пятнышка. Грим аккуратный — и только подчеркивает хищную красоту Уена. Кожа Сана покрывается мурашками. Он сдается. Перестает отрицать очевидное: этот цирк не просто ненормальный, он паранормальный, и Сану теперь совершенно точно необходимы ответы. Пока часть зрителей спешно покидает шатер, а другая продолжает мяться у манежа, ожидая приезда полиции, Сан сидит на своем месте, судорожно сжимая кулаки. Возможно, он рискует жизнью, потому что видел перемены, произошедшие с клоуном. Потому что Юнхо наверняка рассказал своим товарищам, что ночью Сан рыскал по территории. Но уходить он не собирается. — Я же говорил, что шоу тебе не понравится, — мягко произносит клоун, и Сан вздрагивает — он пропустил момент, когда Уен к нему подошел. — Выглядишь гораздо лучше, — хрипло говорит Сан, вглядываясь в его лицо. — Ты… типа, какой-то демон, который питается смертью? — Не совсем, — Уен присаживается рядом с Саном. — Так уж хочешь докопаться до сути, а? Все-таки нашел в себе смелость поверить? — Получается, что так, — Сан зябко поводит плечами. — Хорошо, тогда давай условимся. Я расскажу тебе о моем цирке, а ты окажешь мне услугу. — Твоем цирке? Я думал, Капитан Хонджун у вас главный. Клоун коротко хмыкает и мельком качает головой. До них долетает беспокойный вой полицейских сирен. — О какой услуге идет речь? — быстро спрашивает Сан, понимая, что сейчас циркачам станет не до разговоров. — Съездишь со мной в деревню неподалеку. У меня там есть небольшое дело, — Уен задумчиво поглаживает свой воротник. — Ничего ужасного, обещаю. Приходи сюда завтра на рассвете. Уговор? — Ну… уговор. Уен долго смотрит на него, кусая ярко накрашенные губы. — Тогда до завтра, Санни. Иди домой и выспись хорошенько. Несмотря на то, что его бьет крупная дрожь, Сан горько фыркает. О каком сне вообще может идти речь? Он возвращается с самыми-самыми первыми, едва угадывающимися в небе лучами солнца. И застывает еще на подходе к полю, потому что шатра не видит. Ни шатра, ни палаток, ни малейшего следа присутствия цирка. Внутри разгораются паника и обида — клоун его обманул, труппа снялась с места и спешно уехала сразу после беседы с полицейскими. Но потом он замечает Уена, сидящего в траве там же, где состоялся их дурацкий разговор про книги Сана. Клоун одет в темный дорожный костюм, однако пышный воротник все еще на нем и грим с лица никуда не делся. Рядом с Уеном стоит большой потертый чемодан, пестрящий наклейками. — Где… всё? Где все? — тупо спрашивает Сан, роясь в карманах в поисках пачки сигарет. — При мне, — Уен заботливо похлопывает ладонью по чемодану. Вот оно что. Сана разбирает нервный смех — он щелкает зажигалкой и резко затягивается. Значит, про этот чемодан говорил Юнхо. Бродячий цирк на самом деле переносной. Ладно. Сан, в конце концов, такие штуки встречал в книжках и фильмах. — Труппа — твои… пленники? Или что? — Они — мои подопечные, — строго поправляет его Уен, осуждающе косясь на сигарету в пальцах Сана. — Им в чемодане очень даже удобно и спокойно. Они спят, пока я добираюсь до очередного городка, где мы выступаем. Я в дороге, а они отдыхают. Так-то. В голосе клоуна проскальзывают нотки гордости. Это даже немного умилительно. — Нам с тобой, кстати, пора отправляться в путь. — А зачем мы… — Кое-что кое-кому отдать. Сан приподнимает бровь, грызя сигаретный фильтр. — Ты, вроде, обещал мне все рассказать. А теперь темнишь. — Нет, просто хочу рассказывать по порядку, — Уен легко поднимается и берет его под руку. Сан ожидал, что будет сторониться клоуна. Испытывать неприязнь. Уен ведь какой-то непонятный демон, ничуть не опечаленный гибелью человека. Или не совсем человека. В любом случае… Сану же должно быть не по себе? Но прикосновение Уена очень осторожное и несмелое. Сан почти уверен, что жест клоуна — театральная бравада, маскирующая неловкость и напряженное ожидание, что его оттолкнут. А Сан… Сан жалел длинного человека. Носил подарки утопленнице. Заботился о призраке на чердаке. Так что он, вопреки здравому смыслу, сгибает локоть и прижимает тонкую холодную руку Уена к своему теплому боку. И слышит тихий вздох удивления. Они неторопливо идут по проселочной дороге. Сан лениво отмечает, что тень Уена живет своей жизнью — она колышется и изгибается, то удлиняясь, то практически пропадая. — Так уж вышло, Санни, что я питаюсь душами. Ничего из ряда вон выходящего, согласись? Ты о таком слышал много раз. Ты сам о таком писал, — начинает Уен, ребячески помахивая чемоданом. — А еще мне нравится исполнять желания. И, разумеется, у всего есть своя цена. Но я всегда предлагаю честные сделки. Все мои подопечные знали, на что шли, когда присоединялись к труппе. — И на что они шли? — Сан вопросительно косится на клоуна. — И почему именно… цирк? — Я вырос за кулисами цирка. Начал выступать, когда был еще совсем маленьким демоненком. Уен озорно щурится, встряхивает головой, — и Сан слышит журчащий перезвон бубенчиков, как будто на клоуне шутовская шапка. — Я всегда мечтал собрать свою собственную труппу. А потом понял: это же проще простого! Каждый из нас так или иначе хочет быть чудом, в которое верят. Хочет любви и восхищения. И… нет места, где чудес и восторга больше, чем в цирке! Сан бы поспорил, но предпочитает промолчать. Уен выглядит таким воодушевленным — и чуть не подпрыгивает на ходу. — Я предлагаю людям справедливый обмен. Мне обещают половину души, чтобы я насытился, и отдают в залог какую-нибудь мелочь. А я исполняю желание. К сожалению, я не могу съесть душу сразу. И не могу отпустить того, чью мечту исполнил. Я не так силен, чтобы спустя годы искать по миру всех, с кем заключил сделку. Так что моим подопечным приходится оставаться при мне, — Уен для наглядности приподнимает чемодан, демонстрируя его Сану. — Но, знаешь, они всегда соглашаются. И ничуть не жалеют. Хотя знают, что когда придет их время, они умрут прямо в разгар шоу. А я съем часть их души. Но... это небольшая плата за то, что они получают, серьезно. Клоун заглядывает Сану в глаза, будто хочет удостовериться, что он не считает иначе. Они добираются до железнодорожной станции. Уен плюхается на скамейку и болтает ногами. Сан стоит и смотрит на него сверху вниз. Происходящее настолько абсурдно, что Сан не может понять, какие чувства он вообще испытывает. — Наш достославный Капитан, к примеру, может заглядывать людям в головы. У него раньше совершенно не получалось ладить с окружающими. А теперь он точно знает, чего они хотят и о чем мечтают. Хонджун может завоевать симпатию любого. Даже нашего дружелюбного, но отстраненного Сонхва. Что, поверь мне, требует огромных усилий. Этот чудесный дар стоил Хонджуну всего лишь одного глаза. Поэтому, когда придет его час, Кэп отдаст мне половину души без сожаления. — Я так и не понял, почему Хонджун — капитан, раз цирк твой. — Я просто скромный и непритязательный, — Уен кокетливо опускает ресницы. — Ну и мне лень заниматься организационными вопросами. Он очень странный, но Сан испытывает к нему симпатию. Сан рад, что Уен сейчас не выглядит грустным и затравленным. Наоборот, он лучится почти детской непосредственностью и непоседливостью. И, похоже, Сана легко этим подкупить. — А еще, а еще… Юнхо вот — мой любимчик. Он очень мне помогает. И желание у него было интересное. Уен бросает быстрый взгляд на чемодан и слегка понижает голос, словно боится, что чревовещатель может его услышать: — Юнхо немного сумасшедший. Всерьез влюбился в куклу, которую сам сделал. Так что он попросил меня превратить Есана в человека. Я подсобил, как смог. Есан, конечно, становится настоящим только по ночам… Но они оба довольны. Это стоило Юнхо… самостоятельности. Тоже не слишком высокая цена, как мне кажется. — Как это — самостоятельности? Уен отчаянно хмурит брови, обдумывая ответ. Смотрится это немного комично, и Сан ловит себя на том, что умиляется. Нет, он точно не в себе. — Ну, они… в каком-то смысле — одно целое. Слова Есана Юнхо озвучивает помимо своей воли. — У них телепатическая связь, типа того? — Нет, на телепатию это не похоже. Пока Юнхо не произнесет мысль Есана вслух, он не будет знать, что тот хочет сказать. Голос Есана не звучит у Юнхо в голове, он рождается в его сердце и оттуда сразу вырывается наружу. Но это... даже романтично. Кроме тех случаев, когда они ссорятся. В такие моменты они выглядят крайне потешно. Уен сдавленно и как-то неумело хихикает. Сану приходит в голову, что он нечасто смеется искренне — не для публики. — В любом случае, они есть друг у друга. Юнхо — чудо для Есана, Есан — чудо для Юнхо. Очень мило. — А ты… для кого чудо? — зачем-то спрашивает Сан. — Для всех моих подопечных. И ни для кого одновременно, — Уен поджимает губы и сразу как-то выцветает. — Но я и не стремлюсь быть для кого-то чудом. Мне хватает душ. И людского смеха. Ну, знаешь, в качестве перекуса между основными приемами пищи. Уен принимается сосредоточенно отковыривать краску со скамейки. — Правда, с годами людей все труднее насмешить. Им совершенно нет до меня дела. Мои подопечные нравятся зрителям гораздо больше. Так что я… немного голодаю. Поэтому ты меня видел не в лучшей форме. Он замолкает, а потом вздрагивает и поспешно добавляет: — Но меня все устраивает. — Ну-ну, — тянет Сан. Платформу заливает солнечный свет. На небе ни облачка, но откуда-то из-за горизонта — вместе с шумом приближающегося поезда — долетает острый запах надвигающейся грозы. Пока они едут, Уен не замолкает почти ни на секунду. Сан пялится в окно — наблюдает за быстро сменяющими друг друга рощицами и полями. Но слушает внимательно. Похоже, Уену редко выдается возможность поговорить с кем-то малознакомым. Он взахлеб рассказывает Сану о своих подопечных. Хвастает тем, как удачно нашел Минги, который просто хотел, чтобы его обожали. Уену даже не пришлось брать у него ничего в залог. Сам выход на манеж и внимание публики — уже исполнение желания Минги. Так что меткость Уен ему просто подарил. Уен принимается перечислять случаи, когда сила Чонхо спасала циркачей от неприятностей, но ему приходится прерваться: они подъезжают к нужной станции — и выходят из поезда под набирающий силу ливень. Сердито ворча, Уен тянет Сана в сторону редковатого леска. Там он принимается суетливо копаться в чемодане. — Сейчас найду нам укрытие, погоди… Это не то, это не то… А! — Уен достает маленький волчок и раскручивает его на скользком от дождевой воды камне. Поднимается ветер, в котором Сан улавливает запах попкорна и бенгальских огней, — и вокруг волчка разворачивается крохотное торнадо. Оно растет и расширяется, но не успевает Сан немного насторожиться, как вихрь опадает — на месте волчка оказывается маленькая палатка, в которую Уен немедленно заползает, приглашающе помахав Сану рукой. Сан совершенно, окончательно перестает удивляться чему-либо. Палатка тесная и душноватая, а еще в ней много странного пестрого хлама — цветные фантики от конфет, нелепые мягкие игрушки, нечеткие фотографии, подушки с пайетками и прочая чудная дребедень. Сан озадаченно озирается. — Я тут живу, — с вызовом говорит Уен. — И храню свои сокровища. — Ты демон, собирающий… вкладыши из жвачек? — мямлит Сан, разглядывая бумажки, которыми усеяно одеяло, прикрывающее дно палатки. — Они красивые, ты просто не понимаешь, — Уен оскорбленно пихает его в плечо. — А у тебя тут ничего съестного нет? — Сан садится на одеяло, ероша влажные волосы. — Я не завтракал. — Я душами питаюсь, я же сказал, — холодно говорит Уен и скрещивает руки на груди. — Значит, нету ничего? Уен молчит, сжимая губы в тонкую линию, потом закатывает глаза: — Ну, есть мармелад. Зефирки есть. Пончики. Только они несвежие. Три леденца. Но леденцы я тебе не дам, они мои любимые, я их на черный день берегу. Сан насмешливо приподнимает бровь, Уен откровенно дуется. — Мармелад мне подойдет. Пока Уен пытается вытащить пачку желейных мишек из-под кучи других своих сокровищ, Сан спрашивает: — Шатер так же появляется? Как эта палатка? — Ну да, — Уен вручает ему мармеладки. — Тоже из волчка? — Нет, ты что, глупый? Волчок же маленький, что за бред, — Уен отбрасывает в сторону пару подушек и показывает Сану игрушечную карусель с разноцветными лошадками. — Вот. Отсюда. — А, ну, это-то, конечно, не бред. Уен смотрит на Сана, стараясь сохранить суровое выражение лица, но потом расплывается в несмелой улыбке. Они затихают. Дождь барабанит по палатке, заползающий под брезент ветер шуршит фантиками от конфет. Сан жует мармеладных мишек и чувствует умиротворение. — А ты… не забыл, что обещал мне? — спрашивает вдруг Уен, старательно отводя глаза. — Не растерять доброту? — Нет, не только. Ты обещал мне улыбку, — Уен указывает на щеку Сана. — Ну, припрятать одну… в ямочке. Специально для меня. Сан моргает. Конечно, он не забыл. Но не думал, что и Уен об этом помнит. Тот его молчание расценивает как сомнение — и с апломбом заявляет: — Могу шутку рассказать, очень смешную. Чтобы ты улыбнулся, — лицо у него становится торжественным. — Знаешь, как создали бы овечку Долли, если бы этим озадачились циркачи? Сан перестает жевать. — И… как? — Клоунированием. — Это… ужасная шутка. Она совершенно не смешная, — выдыхает Сан, и его губы сами собой разъезжаются в улыбке. — Так и задумано, — с достоинством изрекает Уен, разглядывая его лицо. — Спасибо. Ты очень славно улыбаешься. Доедай быстрее, дождь почти закончился. Надо идти. После ливня ощутимо похолодало, так что к тому моменту, когда они доходят до деревни, Сан начинает подмерзать. Его раздражает неизвестность, поэтому он слегка толкает Уена локтем: — Ты расскажешь мне, наконец, зачем мы сюда приехали? — Здесь живет семья Аым, — Уен вертит головой, определяясь, куда им сворачивать. — Акробатки, чье время вчера закончилось. — Мы что… должны сообщить ее родным, что она умерла? — с ужасом спрашивает его Сан. Он ожидал, что им предстоит какое-то нехорошее демоническое дело, но представлял нечто совершенно другое. Не настолько неприятное. — Нет, что ты, — Уен пучит на него глаза. — Для них Аым пропала много-много лет назад. Просто она хотела вернуться к семье, и я ей это пообещал. Мы отдадим Аым ее правнучке. — В каком смысле отдадим? — еще больше напрягается Сан. — Прах, что ли? Уен отрицательно мычит и останавливается. Лезет в нагрудный карман пиджака и достает оттуда маленькую куколку. Сан узнает ту самую игрушку, которую мастерил Юнхо ночью накануне выступления. Теперь Сан может хорошо ее рассмотреть — и понимает, что это акробатка в симпатичном белом платьице. — Помнишь, я говорил, что Юнхо мне помогает? Ну так вот: я ведь забираю у человека только половину души. И мне не хочется, чтобы другая половина отправилась в ад, — Уен не смотрит на Сана, он разглядывает куклу, осторожно поправляя ее костюмчик. — Так что я привязываю души моих подопечных к куколкам, которых делает Юнхо. Их сложно привязать накрепко. Поэтому мы раздаем их детям. Они ведь видят, какие чудеса мы показываем во время шоу. И не сомневаются, что эти куколки тоже волшебные. Уен замолкает, покачивая на ладони маленькую акробатку, потом продолжает: — Если вера ребенка будет достаточно сильной, душа надежно зацепится за куклу и сможет жить в ней. И продолжит быть… чьим-то чудом. Пусть и крошечным. — А меня ты зачем с собой взял? — тихо спрашивает Сан. — Я, если честно, совершенно разучился ладить с детьми, — Уен расстроенно выгибает брови. — Они меня боятся. И не хотят разговаривать. И… если я попытаюсь отдать Аым ее правнучке, то могу все испортить. Поэтому решил попросить тебя о помощи. Я же сказал... у тебя славная улыбка. И нужные слова ты точно найдешь. Ты же писатель. Сан совершенно не готов взять на себя такую большую ответственность. Но Уен смотрит на него умоляюще — и кажется очень хрупким и ранимым. Конечно же, Сан не может ему отказать. Уен решительно ведет его вглубь деревни. Они доходят до колодца, в который девочка лет девяти кидает круглые мелкие камушки. Уен протягивает ему куклу. Сан шлепает по грязи, из-за дождя превратившейся в вязкую кашу. Становится напротив девочки так, чтобы их разделял колодец. Девочка бросает на него вопросительный взгляд — и отправляет очередной камушек в гулкую влажную темень. — Я, когда был маленький, тоже любил в колодец кидать… всякое, — неуклюже начинает Сан. — В колодце жила утопленница. И я, вроде как, носил ей подарки. Девочка пару мгновений молчит, потом хмурится: — Зачем? Она же небось… была страшная. — И что теперь, не дарить ей из-за этого подарки? — Я бы не стала, — девочка воровато вытирает нос рукавом. — Я бы побоялась. — Даже если бы узнала, что ей грустно? Что ей не с кем поговорить или проиграть? — Сан мягко улыбается. — Тебе не было бы ее жаль? Девочка основательно обдумывает его слова, почесывая щеку. — Не знаю. — Думаю, немножко заботы даже утопленница заслуживает, — говорит Сан. — Кстати… могу я попросить тебя кое о ком позаботиться? — Если об утопленнице, то я не хочу, — быстро отвечает девочка, потом спохватывается и добавляет: — Извините. — Нет, не об утопленнице, — Сан сажает на край колодца куколку-акробатку. — Вот о ней. — Красивая, — улыбается девочка, но не торопится подойти и взять игрушку. — Знаешь, эта акробатка непростая. Она всегда мечтала выступать на сцене, но у нее не было такой возможности. Ей приходилось много трудиться, чтобы ее семья не умерла с голоду. Поэтому акробатка думала, что никогда не исполнит свою мечту. Но она встретила… доброго волшебника. И тот предложил ей присоединиться к самому удивительному цирку на свете. Акробатке грустно было покидать родных, но она так хотела исполнить свою мечту, что сбежала вместе с циркачами. Девочка понимающе кивает. — Вот только акробатка каждый день плакала, вспоминая маму, папу, своего мужа и дочку. Она не жалела, что отправилась за мечтой. Но ее сердце было разбито, потому что люди, которых она любила, остались далеко-далеко. Сан выдумывает на ходу. Но внезапно понимает, что искренне верит в свой собственный рассказ. А еще он верит вот во что: — Сейчас она уже не может выступать. И от этого ей тоже грустно. Так что было бы здорово, если бы ты позаботилась о ней. Не забывала говорить ей «Доброе утро» и «Спокойной ночи». Устраивала с ней чаепития. Следила за тем, чтобы ее платьице не пачкалось. И тогда она будет тебе благодарна. И… только это секрет, ты никому не расскажешь? — Нет, — тихо говорит девочка, не сводя глаз с куклы. — Эта акробатка волшебная. Если ты будешь ее любить и заботиться о ней… она сделает так, чтобы твои заветные желания исполнялись легче и проще, чем ее. Она сделает так, чтобы тебе никогда не пришлось выбирать между мечтой и теми, кого ты любишь. Так что… ты уж за ней присмотри. Сан улыбается девочке. Подмигивает ей на прощание и идет прочь — к ждущему его поодаль Уену. На полпути он оборачивается. Девочки у колодца уже нет. Куклы тоже. Уен встречает Сана лучистым теплым взглядом, уголки его губ легко подрагивают. — Спасибо. Ты отлично справился. — Ну, старался как мог. Уен теребит воротник, потом лукаво улыбается и спрашивает: — Понял, как приятно вкладывать в историю чуточку своей веры и души, а? Сможешь теперь написать по-настоящему хорошую книгу? Сан вздыхает. Достает из кармана сигареты и, прежде чем закурить, коротко отвечает: — Да. Думаю, смогу. Они бредут обратно к станции, и Сан берет Уена за руку. Он сам не до конца понимает, почему ему хочется сжать маленькую ладонь демонического клоуна в своей. Но это ощущается правильным. Молчание между ними наэлектризованное — как воздух, в котором четко угадывается приближение грозы. Небо стремительно темнеет. Сан основательно обдумывает одну мысль. Уен сопит, стискивая его пальцы. Наконец он нарушает тишину, бормоча: — Провожу тебя обратно, а потом двинусь дальше. И я… обязательно прочту твою новую книгу, когда она выйдет. Удачи тебе с написанием. — Рановато ты начал прощаться, нет? В поезд еще даже не сели. Уен ничего не отвечает, а Сан слегка встряхивает его руку и говорит: — Я могу писать и в дороге. — Что? — Уен непонимающе щурится. — Я могу. Писать и в дороге, — четко повторяет Сан. — Я хочу поехать с тобой. — Но… зачем? — голос Уена звучит глухо. Сан пожимает плечами: — Потому что… я слишком жаден до чудес. Если нужно загадать желание, чтобы отправиться с тобой, я желаю… — Нет-нет, это не обязательно, — Уен внезапно краснеет, румянец плохо сочетается с его гримом. — Мне было бы приятно… если бы ты составил мне компанию. Вот только, Сан… Я знаю, что ты склонен жалеть всякую нежить. Но мне не нужна твоя жалость. — Жалость тут ни при чем, — качает головой Сан, останавливаясь. — Я просто думаю, что стану счастливее, если не буду убегать от скуки и обыденности, а смогу… погнаться за чудесами. И даже, возможно, одно догнать. Сан протягивает Уену вторую руку, вынуждая его поставить чемодан на траву и переплести их пальцы. — Давай договоримся так. Ты разрешишь мне ездить с вами, тихонечко писать хорошие книжки и смотреть ваши шоу совершенно бесплатно. А я всегда буду смеяться над твоими шутками. И самые лучшие улыбки буду дарить исключительно тебе. И... так и быть, курить брошу... Уен смущенно улыбается, переминаясь с ноги на ногу. — ...И, кто знает, вдруг ты станешь моим чудом, а я твоим? Сан заглядывает в темные, искрящиеся красными огоньками глаза Уена. — Ну, что скажешь? Честная сделка? — Честная, — шепчет Уен. Сан не представляет, как скрепляются такие сделки с демонами. И решает, что поцелуй — вполне неплохой вариант. Целуется Уен еще хуже, чем шутит. Но его приятно обнимать. И ощущать его неумелое ответное объятие тоже приятно. Когда Сан притягивает его ближе и углубляет поцелуй, чемодан, громко щелкнув, открывается. Оттуда со свистом вылетает маленькая ракета. Она устремляется высоко в небо — и взрывается стрекочущими фейерверками. Цветные искры не тают, а превращаются в конфетти. Ветер подхватывает пестрые клочки бумаги и закручивает их вокруг Сана и Уена. И Сан предполагает, что даже надвигающаяся буря одобряет их маленькое соглашение. Ну, или у него просто разыгралась его несомненно богатая фантазия.