— когда мы были молоды

Летняя пора в компании душистых теней всегда радовала мягким, ласкающим теплом — ни изнуряющего зноя, ни колючей прохлады, а лишь та лёгкая нега, когда хочется растечься где-нибудь под тенью ветвей и беззаботно задремать, забыв про ворох неотложных бумаг, которые ещё предстоит подписать и спихнуть бедняге Ямамото. Шунсуй этим и наслаждался: валялся под старым деревом, закинув руки за голову, и рассеянно разглядывал узорчатую листву, что, словно заботливый зонтик, укрывала его от слишком яркого солнца. — Шунсуй, ты там уснул, что ли? Старик Ямамото велел тебе вечером заглянуть к нему — есть разговор. Опять проспал его урок? С такой-то ленью тебе капитаном не стать. Кьёраку приоткрыл один глаз с ленивым нежеланием и разглядел перед собой... Джуширо. — Ах, ерунда. От лишней дрёмы ещё никто не помирал. Уверен, старик просто придирается — наверняка нарыл очередной предлог, чтобы почитать нотации. Ты же его знаешь, — кивнул он на место рядом, приглашая Укитакэ растянуться на траве. — До вечера ещё уйма времени, а здесь он нас точно не выследит. Не явится же собственной персоной ко мне домой с нотациями «для вразумления»? Улыбка Джуширо — мягкая, чуть сдержанная, будто он боялся потревожить сам воздух вокруг. Шунсуй перевидал на своём веку множество красивых лиц, но эта улыбка всегда выбивалась из общего ряда. Не то чтобы она была «красивой» в привычном смысле, нет, в ней крылось что-то иное, тёплое и почти забытое. Словно не картинка с парадного портрета, а тихий вечер у знакомого костра. Словно… родная. — Ну, знаешь, он и правда может заявиться. Ты его характер помнишь? К тому же у старика на нас явно планы, готовит себе смену, хочет вырастить из нас будущих капитанов. Укитакэ опустился рядом с Кьёраку, небрежно вытянул одну ногу и почувствовал, как тело друга чуть шевельнулось, а затем чья-то слегка кудрявая макушка удобно устроилась у него на коленях. — М-м-м… тогда скажу, что заболел. Например… — Шунсуй притворно закашлялся, прижав сложенную лодочкой ладонь к губам. — …весенней ленью. Хронической. С обострением в солнечные дни. — Ты её уже второй год лечить пытаешься, — усмехнулся Джуширо, и его пальцы сами собой начали перебирать мягкие кёракуевские пряди. — Ни один капитан так не отлынивает. — А я буду уникальным капитаном, — не открывая глаз, отозвался Шунсуй. — Первым в истории, который ведёт дела лёжа. Под сенью деревьев. Заодно и дисциплину новое поколение освоит, не на жёстких скамьях, а на мягкой травке. — Ямамото от такой педагогики поседеет быстрее, чем планировал... — Ой, да что ему будет, ещё спасибо мне скажет Лёгкий смех Укитакэ прокатился по саду, и даже листья, казалось, отозвались сочувственным шорохом. Шунсуй на миг приоткрыл один глаз, глянул исподлобья на друга и снова прикрыл веки. Нельзя быть настолько… безупречным. И нет, Кьёраку вовсе не завидовал ему — это было бы слишком мелко и пошло для него. Он завидовал тем, кому выпадало счастье работать с Джуширо бок о бок. Тем, кто видел эту улыбку не урывками, а каждый день. Тем, кто слышал его голос не только в редкие минуты отдыха под деревом. — Джуш, а мы долго ещё будем делать вид, что между нами ровным счётом ничего нет? — голос Шунсуя прозвучал будто между прочим, но в нём проскользнуло нечто такое, отчего даже листва над головой замерла. Укитакэ чуть заметно вздрогнул — так, словно его застали за чем-то постыдным и одновременно давно ожидаемым. Пальцы, всё ещё лениво перебиравшие кудри Кьёраку, на мгновение замерли, а затем возобновили движение, но уже не столь беззаботно. — …Что ты имеешь в виду? — тихо спросил Джуширо, и в его тоне не было притворного непонимания, скорее, растерянность человека, который слишком долго убегал от очевидного. — То и имею, — Шунсуй приподнялся на локтях, повернул голову и уставился на друга в упор. Один глаз смотрел серьёзно, второй прятался за чёлкой, но оба словно говорили: «Хватит». — Сколько можно? Твоя улыбка, моя… стратегическая позиция на твоих коленях. Ты думаешь, это просто так? Думаешь, я под каждым деревом валяюсь с каждым встречным? — Ты вообще ни под каким деревом не валяешься с кем попало, — тихо усмехнулся Укитакэ, но взгляд его ушёл в сторону, куда-то в крону, где солнечные зайчики играли в прятки с тенями. — Вот именно, — Он сел полностью, теперь они оказались лицом к лицу, разделённые лишь ладонью воздуха. — Только с тобой. И ты только со мной. А делаем вид, что так, дружеская традиция. Лежать головами друг на друге и дышать одним воздухом. Джуширо молчал. На его лице не было ни страха, ни отвращения — только лёгкая, почти прозрачная грусть, словно он знал ответ с самого начала, но боялся произнести его вслух. — Шунсуй… — начал он, но закончить не успел. — Не надо, — перебил Кьёраку, но мягко, без привычной лени. — Не говори, что это неправильно. Не говори, что у нас разные дороги. Я видел, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю. Укитакэ выдохнул, долго, будто выдыхал всё то, что копилось внутри год за годом. — А что ты предлагаешь? Признаться старику? Сказать, что его лучшие ученики… — он запнулся, подбирая слово, — …что мы? — Что мы просто мы, — пожал плечами Шунсуй, и его губы тронула та самая, ленивая, но невероятно тёплая улыбка. — Никому не обязаны отчитываться. Но и врать друг другу больше не хочу. В саду было тихо. Только лёгкое шуршание травы под локтем Шунсуя, когда он приподнялся, сократив расстояние между ними до одного короткого, почти невозможного вздоха. Карие глаза в зелёные. Те самые, родные до боли, до странного комка в горле, до дрожи, которую он никогда никому не показал бы. Кьёраку, всегда уверенный, насмешливый и скользкий, как рыба в мутной воде, сейчас вдруг потерял весь свой напускной лоск. Он смотрел так, будто впервые видел, не лицо, не черты, а саму суть Джуширо, ту, что пряталась за мягкими улыбками и ровным голосом. — Шунсуй... — выдохнул Укитакэ, и это было даже не имя, а скорее тихий звук, с которым отпускают страх. Ответом стало едва заметное движение. Кёраку не набросился, не взял силой, он просто преодолел последние сантиметры, словно переступал порог дома, в который боялся войти годами. Их губы встретились — не страстно, не жадно, а так, будто оба пробовали что-то давно забытое, но всегда желанное. Поцелуй вышел неуклюжим в своей честности. Никакой отточенной техники, никаких победных фокусов, только мягкое давление, лёгкая дрожь чужих губ и то, как пальцы Джуширо несмело легли на плечо Кьёраку, сжимая ткань кимоно. Трава под ними шелестела при каждом неловком движении. Ветер, казалось, замер, даже листья перестали перешёптываться, будто наблюдали за чем-то сокровенным. Шунсуй отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо напротив — раскрасневшееся, с приоткрытыми губами и глазами, в которых больше не было той спокойной отстранённости. — Ну что, — прошептал он, и голос его сел до хрипоты, — всё ещё будешь говорить, что мы просто друзья? Укитакэ не ответил. Вместо этого он сам потянулся вперёд, и на этот раз поцелуй вышел глубже, увереннее, словно Джуширо наконец разрешил себе то, что запрещал годами. Рука Шунсуя скользнула с травы на затылок друга, пальцы запутались в мягких волосах, притягивая ближе, совсем близко, так, что можно было чувствовать чужое дыхание, чужой пульс, чужую решимость, которая оказалась такой же хрупкой и сильной одновременно. Они отстранялись только для того, чтобы посмотреть друг на друга заново, растерянно и жадно, и снова возвращались, словно боялись, что тишина разрушит то хрупкое «да», которое не было произнесено вслух, но звучало в каждом вздохе, в каждой дрожащей ладони, в том, как легко и правильно вдруг стало лежать на чужой груди, слушая сердце, которое билось так же гулко, как своё собственное. В тот самый первый раз под старым деревом мир для них двоих сузился до размеров чужого дыхания и собственного бешено колотящегося сердца. Руки Шунсуя обычно такие ленивые, такие уверенные в каждой мелочи, сейчас заметно дрожали. Он водил ладонями по бледной коже Укитакэ, словно слепой, который внезапно прозрел и теперь боялся упустить каждое прикосновение. Его пальцы, привыкшие сжимать меч и перебирать бумаги, учились заново, быть нежными, быть осторожными, быть честными. А пальцы Джуширо тем временем то сжимали, то разжимались в тёмных кудрях Кьёраку, которые успели чуть отрасти за лето, мягкие, непослушные, пахнущие солнцем и травой. Он ловил себя на том, что никак не может надышаться, воздух между ними стал каким-то другим, густым и сладким, и каждый выдох отдавался в груди чем-то незнакомым, отчего хотелось то смеяться, то замереть навсегда. Им было страшно. Не потому, что это было неправильно — а потому, что слишком правильно. Слишком естественно. Слишком похоже на то, о чём оба боялись думать годами. Шунсуй, который всегда знал, что сказать, вдруг потерял дар речи. Укитакэ, который всегда был спокоен, вдруг не мог унять дрожь в коленях. Но ещё им было хорошо. То самое, почти забытое чувство, когда не нужно притворяться. Когда можно замереть, положив лоб на чужое плечо, и просто слушать, как бьётся сердце под тонкой тканью. Когда чужие руки на твоей спине не давят, не торопят, не требуют — они просто держат, будто боятся, что ты растворишься. Кьёраку в какой-то момент поймал себя на том, что улыбается, не своей привычной ленивой усмешкой, а по-глупому, по-мальчишески, когда щиплет в носу, а в груди распускается что-то большое и нелепое. — Ты… — выдохнул Укитакэ ему в губы, — ты дрожишь, Шунсуй. — Это ветер, — соврал тот, хотя ветра не было вовсе. А потом — шаги. Сначала далёкие, почти неразличимые на фоне птичьего гомона. Потом ближе. Кто-то шёл по садовой дорожке, неспешно, но целенаправленно. Сердце у Кьёраку ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле. Укитакэ замер, даже дышать перестал, и в следующее мгновение они уже отпрянули друг от друга, как два вора, застигнутых на месте преступления. Кимоно наспех одёрнуты, волосы приглажены дрожащими пальцами, дыхание сбито. Ямамото. Старик. Собственной персоной. Шёл прямо на них, хмурый, как туча перед грозой. — Я же говорил, — прошептал Джуширо, не разжимая губ, стараясь не шевелиться, — он придёт. — Да тихо ты, — так же беззвучно ответил Кьёраку, чувствуя, как под кимоно по спине катится липкая капля холодного пота. Они сидели в траве, слишком близко, чтобы считаться просто товарищами, и слишком далеко, чтобы заподозрить что-то наверняка. Лицо Шунсуя горело, губы припухли, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Только не сейчас. Только не сейчас, когда я наконец-то понял, что хочу быть рядом с ним не только под деревом». Укитакэ смотрел куда-то в сторону, делая вид, что разглядывает облака. Его уши горели так, что казалось, их видно за километр. Пальцы он спрятал в рукава — там они всё ещё дрожали. Шаги стали ближе. — Кьёраку. Укитакэ, — голос Ямамото прогремел над ними, тяжёлый, как набат. Мужчина остановился в нескольких шагах, нависая, словно скала. — Я искал вас. — О, учитель, — голос Шунсуя звучал слишком бодро, даже для него. Наигранно. До ужаса наигранно. — А мы вот… траву изучаем. Ботаника. Полезно для будущих капитанов... — Траву, — повторил Ямамото без тени улыбки. Его стальные глаза скользнули по их раскрасневшимся лицам, сбившимся воротникам, слишком близко посаженным ногам. — В конце учебного года. Траву. — А что такого, — встрял Укитакэ, и его голос предательски сорвался на полуслове. — Учёба… она круглый год. Старик молчал. Целую вечность. Птицы, казалось, и те притихли. А потом Ямамото просто развернулся и зашагал обратно, бросив через плечо: — Вечером — у меня. Оба. Живыми и без ботанических экскурсий. — пауза. — И приведите себя в порядок. Вы оба выглядите так, будто вас поезд переехал. Когда звук трости затих где-то вдали, Шунсуй выдохнул так шумно, что с ближайшего дерева вспорхнула птица. Укитакэ уронил голову на колени и сидел так, трясясь от беззвучного, истеричного смеха. — Он знает, — прошептал Джуширо в траву. — Он всё знает. — Не знает он ничего, — не слишком уверенно отозвался Кьёраку, падая на спину и прижимая ладони к пылающему лицу. — Просто… чуть не спалил. — Чуть? — переспросил Укитакэ, поднимая голову. Его глаза блестели, от страха, от только что пережитых эмоций, от той странной, щемящей нежности, которая никуда не делась, несмотря на испуг. — Шунсуй, если бы он посмотрел ещё на секунду дольше… — Но не посмотрел же. — Парень потянулся и осторожно сжал чужую ладонь, всё ещё спрятанную в рукаве. — Значит, не время ещё. Они сидели так, всё ещё запыхавшиеся, раскрасневшиеся, с ватными коленями и шумом в ушах, но почему-то улыбались. Потому что старик ушёл. Потому что солнце ещё не село. Потому что между ними больше не было этой дурацкой стены «просто друзей». Было только предвкушение вечерней встречи, и то, как чужие пальцы осторожно, едва заметно поглаживали твою ладонь под рукавом, пока ты делаешь вид, что смотришь в небо.