Тепло ее рук

Мне было 11, когда все началось. Хотя нет, неправильно. Скорее в 11 я начала замечать, что что-то не так. А затем понеслось. Почти ежемесячные запои, боль и страх. С переездом все ухудшилось только. Сначала я пыталась бороться. Говорила, плакала, просила, угрожала. Но меня не видели. И не слышали. Или не хотели видеть и слышать.     Мне исполнилось 14, когда я перестала спрашивать, что случилось. И стала просто жить, постепенно привыкая. Знаю, звучит ужасно, но это факт : Привыкнуть можно почти ко всему. И я привыкла. К душащей тишине и страху. К жуткой усталости и чувству абсолютного одиночества. К тихой ненависти и спрятанным за шумом душа и темнотой ночи слезам. Свыклась с нежеланием возвращаться домой.     И потом в какой-то момент, среди всего этого хаоса и страха, появилась она. С теплыми карими глазами, за стеклами очков в круглой оправе, смотрящими будто в самую душу. Она смотрела так, как не смотрел никто другой. Так, словно я имею право на то тепло, которое она бесзастенчиво отдавала. Так, будто у меня было право бояться. Хотя его я была лишена в те самые 11 лет.     А потом был тот жуткий вторник. Вечер, который перевернул мою уже привычно серую картину мира, и разбил вдребезги остатки иллюзорного спокойствия. Вечер, когда моя младшая сестра попыталась совершить суицид, выпив за раз 2 блистера таблеток. А мать даже не знала, что происходит. Она молча выкинула эти блистеры и ушла, спросив только : "Чего ты от меня хочешь?" А я и не знала что отвечать человеку, для которого в моменте алкоголь привысил цену жизни собственной дочери.     Помню тот ее безразличный тон, когда я спросила  про два пустых выброшенных блистера. И как земля под моими ногами пошатнулась, когда я осознала весь маштаб ситуации. В глазах потемнело, закружилась голова, и пришлось придержаться за столешницу, дабы не упасть. А потом говорила с сестрой. И она была тихой. Ужасно тихой, что совершенно на нее не похоже. И именно тогда, что-то внутри меня треснуло, сломавшись окончательно.     Меня хватило на полутора суток. Мне хотелось поговорить с ней сразу, но подходящего момента не представлялось. Мне же необходимо было поговорить с живым человеком, который говорит со мной на одном языке. И это вовсе не про лингвистику. А про ощущение, что ты можешь поделиться с этим человеком чем угодно, без страха быть униженной или осужденной. И я знала, что с ней я могу это сделать. Ведь она и так знала обо мне кратно больше, чем другие. И даже когда она приняла решение отказаться от обьятий, чтобы никто не говорил о "любимице" и ни у кого из нас не было проблем, я поняла, что не смогу от нее отказаться. И оказалась права. Она стала для меня единственным по-настоящему близким человеком, которого я могла видеть в школе, делиться всем что на душе, без страха быть осужденной или переданной высшим инстанциям. И просто чувствовать себя спокойной и живой, находясь рядом. Именно за это я и ценила ее больше всего.     Короткий перерыв в четверг же стал переломным моментом. Еще за день до этого, в среду, я пообещала себе что спрошу у нее разрешения на обьятия. Ведь как не пыталась храбриться, правда была такова : Я чувствовала себя до тошноты одиноко. Так, что сводило дрожью руки. И кошмарно хотелось, чтобы она меня обняла. Просто почувствовать человеческое тепло, понять что я черт возьми не одна во всем этом диком, сумасшедшем мире. Знала, что она может отказать и будет иметь на это полное право, ведь сама устанавливала правила, а я на них согласилась. Но это жуткое чувство одиночества зацепилось крючком за сердце, как и желание почувствовать именно ее обьятия. Ибо вот такой уж я человек. Сама по себе вовсе не тактильная, а точнее, далеко не с каждым даже из семьи. Она же стала исключением почти из всех моих принципов и правил. И меня это вполне устраивало.     Зайдя в то утро в кабинет на коротком 15-минутном перерыве, после первых двух уроков, я с почти детским восторгом заметила, что она там одна. Если не учитывать одного мальчика, которому ни я, ни она совершенно не были интересны. Это легко было понять по тому, что он сидел в наушниках за ноутбуком и даже не поздоровался, ведь просто не заметил меня. Хотя мне этого и не нужно было. Наоборот, я радовалась возможности поговорить с ней практически без свидетелей.     И я заговорила. Путано, сбиваясь, ощущая как к горлу подкатывает ком. Но не плакала. Хотя думала, боялась что буду. Но только руки начали дрожать, и закружилась голова. Классический набор панической атаки. Пришлось сжать кулаки, и упереться ими в стол, чтобы скрыть эту дрожь и не осесть на пол. Но все еще подрагивающий и едва слышный голос выдавал меня с головой. И она это видела, понимала. С ней так было всегда. Даже говорить было не обязательно. Она распознавала мое состояние едва ли не раньше чем я сама. И в то утро было также. Она словно считывала меня, просто заглянув в глаза. Не вычитывала, не осуждала, а просто смотрела. Ожидая,  пока я закончу и лишь изредка задавая наводящие вопросы.     Когда закончила, дрожь во всем теле так и не утихла. И я стояла, пытаясь просто дышать, уже даже не пытаясь скрыть, насколько мне паршиво. Впрочем, она это понимала. Я видела это во взгляде. Глаза могут очень много рассказать о человеке, их действительно не стоит недооценивать. И в ее я видела целую гамму эмоций : От вселенской скорби и сожаления, до желания кого-нибуть убить. Все это мелькало огоньками разной степени яркости в темных глазах. Но пожалуй больше всего там было жалости. И как не парадоксально, я была рада этому. Хотя с раннего детсва терпеть жалость к себе не могла. Что тут еще сказать : Родители растили воина, приученного не жаловаться и не плакать. Но в тот момент, как и во многие другие рядом с ней, старые установки разбились и утонули в теплоте карих глаз. И мне вправду захотелось, чтобы меня впервые за долгое время просто пожалели. Без всяких "ты же сильная" или "ну надо держаться". А просто, как будто у меня есть сердце. И потому я рискнула спросить : — Можно мне задать Вам странный вопрос? — Все еще пытаясь совладать с последствиями панической атаки, поинтересовалась я. Она сидела в кресле в полуметре от меня, и ей приходилось немного задирать голову,чтобы поддержать зрительный контакт. — Конечно. Тебе все можно, — ее губы дрогнули  в подобии мягкой улыбки, от которой сердце словно замерло. А это ее "тебе все можно" произнесенное так мягко, но со всей серьезностью, растеклось внутри чистым, концентрированным удовольствием, заставив попытаться улыбнуться в ответ. Я знала, что это ложь в любом случае, ведь у каждого человека понятие "всего" совершенно разное. Но в тот момент для меня это не имело никакого значения. — Можно мне Вас обнять? Мне это правда нужно, только сейчас, больше не...— затараторила я, вновь спотыкаясь о свои же слова, не в состоянии подобрать их правильно. Дрожь в голосе вернулась, будто и не пропадала вовсе. И в конце концов я умолкла, ожидая реакции. Улыбка на секунду исчезла с лица, и в ее глазах мелькнуло понимание. После чего она вновь тепло улыбнулась, вставая с кресла, подходя ближе и аккуратно протягивая руки. — Конечно. Я вижу, как тебе сейчас непросто. Иди сюда, — полушепотом проговорила она, словно боясь, что нас кто-то может услышать. После чего я почувствовала миниатюрные ладони на своих плечах.     Это ощущение тепла ее рук в первые секунды невозможно было никак описать. Настолько непривычно, что я рефлекторно дернулась. И тут же почувствовала, как она , очевидно заметив мою реакцию, попыталась осторожно отстраниться. Но я не позволила ей этого сделать. Одной рукой обхватила за плечи, коротко коснувшись пальцами шеи и волос, а вторую устроила ниже по спине, обнимая за талию. Она же, больше не предпринимая попыток отстраниться, устроилась удобнее. Обхватила за шею одной рукой и повела свободной ладонью ниже от плеча, погладив по спине вдоль позвоночника.     И именно в этот момент, я ощутила, как тело вновь пронзило тысячами мурашек. После чего от шеи, по рукам и ниже разлилось невероятное тепло, словно снимая все напряжение с мышц и разума. Это ощущение было похоже на момент, когда принимаешь горячий душ после напряженного дня, или долгой зимней прогулки. Когда горячая вода едва касается кожи, прошивая дрожью, а затем полностью расслабляя тело. Стало тепло, и совсем тихо. Единственное чувство, оставившее отголоски реальности, было ощущение гулко бьющегося о ребра сердца, отдающегося в ушах. В остальном же в голове была совершенно непривычная тишина.     Когда она вновь попробовала немного отстраниться, я лишь аккуратно, дабы не спугнуть, прижала ее крепче к себе. Расставаться с ощущением тепла ее рук и тишиной в голове и сердце абсолютно не хотелось. Спустя несколько мгновений я услышала ее тихий, мягкий голос, одновременно с тем как ладонь вновь пошла вниз, поглаживая спину. — С тобой все будет хорошо, — послышалось полушепотом около моего уха. Я словно немного вернулась в реальность, в очередной раз отмечая для себя нашу разницу в росте. Она казалась небольшой, но по сути я являлась на голову ее выше. И даже несмотря на то, что она сегодня была на каблуках, а я в простых кроссовках, она все-равно выглядела какой-то маленькой. Ее подбородок лежал на моем плече и я могла, чуть повернув голову, уткнуться носом в темные распущенные волосы. — С тобой все будет хорошо, — вновь услышала я знакомую фразу, произнесенную полушепом. Только на этот раз тон каким-то странным образом изменился. В нем звучало что-то похожее на страх. Я ничего не ответила, и она повторила эти слова еще несколько раз, прежде чем я поняла, в чем дело.     Это осознание заставило меня на секунду замереть, как от удара. Она пыталась меня отговорить. Повторяя эти заверения о том, что со мной все будет в порядке, как мантру, она пыталась убедить меня в этом. А может даже больше себя. Потому что боялась. Она испугалась того, что я могу поступить также, как и сестра.     Осознание того, как я на самом деле ее напугала, заставило меня наконец взять себя в руки. Удивительно, но больше не было ни паники, ни дрожи. Теперь была только абсолютная уверенность. Я осторожно отстранилась от нее, отойдя на пару шагов, давая пространство. После чего кивнула, заглянув в глаза. И отойдя еще немного, упираясь руками в стол тихо, но четко сказала : "Нужно продолжать бороться". И вновь заглянула в темные, но такие теплые карие глаза, улыбнувшись. И несмотря на отголоски страха в ее взгляде, она кивнула и улыбнулась в ответ.     После чего мы сменили тему, заговорив о чем-то отвлеченном и явно более приятном. Ни паника, ни дрожь в руках в тот день ко мне больше не возвращались. А  попрощавшись с ней, и выходя из кабинета на следующие уроки, я пообещала себе : Пока этот человек жив, я не имею никакого, ни малейшего гребанного права сдаваться...