Стикер на лбу Эмили Чарлтон

Воскресное утро в их съёмной квартире в Мидтаун Ист пахло горелым хлебом и дорогим увлажняющим кремом, и это сочетание лучше любых слов описывало их совместную жизнь последние одиннадцать месяцев. Энди стояла у плиты. Старая футболка с логотипом Northwestern, которую Эмили называла «тряпкой для самоубийства», обтягивала плечи. У ворота темнело пятно от соевого соуса — позавчерашний ужин, когда Энди пыталась приготовить что-то съедобное и снова проиграла битву с китайской кухней. Она перевернула тост на сковороде и увидела, что обратная сторона уже не просто коричневая, а чёрная, как активированный уголь. — Блядство, — пробормотала она себе под нос и выключила конфорку. — Я слышу, — донеслось от двери. Энди обернулась. Эмили стояла в проёме, прислонившись плечом к косяку, и выглядела так, словно её только что вынули из подарочной коробки. Шёлковый халат цвета слоновой кости — подарок от кого-то из миланского офиса Prada после прошлогодней Недели моды, ткань струилась до середины голени. На лице — маска, пропитанная чем-то густым и белым, пахнущим розами, огурцом и деньгами. Рыжие волосы забраны в тугой пучок на затылке и ни одна прядь не выбивалась, словно их приклеили. Эмили даже дома выглядела так, будто в любую минуту ожидала визита Миранды Пристли лично. — Ты делаешь это нарочно, — сказала она, переводя взгляд с чёрного тоста на Энди и обратно. Голос звучал глухо из-за невозможности открыть рот полностью. — Доброе утро, солнце, — Энди широко улыбнулась и продемонстрировала сковороду. — Я приготовила завтрак. Тост. Один. Специально для тебя. — Это не тост, Сакс. Это кусок угля. Ты пытаешься отравить меня угарным газом через пищу? — Если бы я хотела тебя отравить, Чарлтон, я бы выбрала что-то более изысканное. Ты же у нас ценишь изысканное. — О да. Мышьяк в фарфоровой чашке. От Cartier с золотым ободком. Чтобы я умерла стильно. Энди фыркнула и отправила тост в мусорное ведро. Тот глухо стукнулся о дно. Она потянулась к банке растворимого кофе. Жест, который заставил Эмили издать такой звук, словно ей только что показали хирургическую операцию без наркоза. — Сакс. — М-м-м? — У нас есть кофемашина. Она стоит триста пятьдесят долларов. Мы купили её месяц назад именно для того, чтобы ты не делала… это. Энди зачерпнула две ложки с горкой и насыпала в кружку с отбитой ручкой. Ту самую, синюю, которую Эмили грозилась выбросить каждую неделю с момента их переезда. — Мне нравится растворимый. — Это не кофе. Это химические отходы. В Британии в девяностые такое не пили даже в студенческих общежитиях. А я жила в студенческом общежитии, я знаю, о чём говорю. — Ты жила в общежитии Оксфорда, солнце. Там, наверное, подавали кофе на серебряных подносах. — Не подавали. Но хотя бы не травили людей. И перестань называть меня «солнцем». — Как скажешь, звёздочка. Эмили стянула маску с лица резким, отработанным движением, снимая снизу вверх, чтобы не растягивать кожу. Под маской лицо было розоватым и влажным, удивительно юным без обычного слоя тонального крема и пудры. Она бросила маску в мусорное ведро поверх тоста и села за кухонный стол. Стол был завален бумагами: гранки статей Энди, она теперь работала в небольшом литературном журнале, писала колонку о современной прозе и иногда брала интервью. Эмили называла это «благотворительностью за зарплату», но каждое воскресенье читала её черновики и оставляла на полях комментарии острым почерком. Рядом лежали бумаги самой Эмили: распечатки писем, списки дел, какие-то файлы из Runway, пахнущие типографской краской и чужими духами. На спинке стула висел пиджак в мелкую серую клетку, Энди приготовила его на завтрашнюю встречу с редактором. Эмили, садясь за стол, машинально поправила его, чтобы не мялся, и только потом взяла чашку с кофе, которую Энди поставила перед ней. — Кстати, — сказала Эмили, отпивая глоток и морщась, кофе был недостаточно горячим, недостаточно крепким и из неправильной чашки, — у тебя интервью с тем писателем во вторник? С Грегори… как его там. Который написал роман про развод. — В среду. Во вторник — колонка о современной поэзии. И его зовут Гаррет, а роман не про развод, а про то, как мужчина теряет смысл жизни после сорока. — О, ещё лучше. Экзистенциальный кризис белого цисгендерного мужчины. Как оригинально. Ему хоть платят за это? — Ему — да. Мне — иногда. Когда редактор не забывает перевести гонорар. — Чудовищно. — Эмили поставила чашку на стол. — Ты могла бы до сих пор работать в Runway. С нормальной зарплатой. И с нормальным гардеробом. И с нормальным кофе. — А ты могла бы до сих пор работать на Миранду круглосуточно. Ой, подожди. Ты и так работаешь на неё круглосуточно. — По крайней мере, я не пишу колонки о поэзии за пятьдесят центов за слово. — Шестьдесят. В прошлом месяце подняли. — О, прости. Шестьдесят центов. Ты, должно быть, уже присматриваешь особняк в Хэмптонс. — Иду к своей цели шаг за шагом. В отличие от некоторых, которые бегут спринт до язвы желудка. Эмили прищурилась, но ничего не ответила. Этот спор, о работе, о деньгах, о том, кто из них сделал правильный выбор после Парижа, длился почти год. Он никогда не переходил в настоящую ссору, но всегда висел в воздухе, как запах того самого горелого тоста, неприятно, но привычно. Энди села напротив и отхлебнула из своей кружки с отбитой ручкой. Кофе был обжигающим и горьким. Именно таким, как она любила. — Ты сегодня без планов? — спросила она, хотя знала ответ. — Воскресенье, — сказала Эмили таким тоном, словно это всё объясняло. — Единственный день, когда я имею право не проверять рабочую почту до полудня. Но я проверю. Потому что Миранда. — Она же уехала в Хэмптонс на выходные. Ты сама говорила. — Миранда Пристли не уезжает в Хэмптонс. Миранда Пристли меняет географическую локацию, но не перестаёт быть Мирандой Пристли. Разница огромна. — То есть ты ждёшь звонка. — Я всегда жду звонка. — Это прозвучало трагично. Ты осознаёшь? — Это прозвучало реалистично. Ты осознаёшь? Энди покачала головой и потянулась за стикерами, те лежали на краю стола, яркий блок на клеевой основе, который Энди купила в канцелярском магазине пару недель назад, потому что он напомнил ей цветовую гамму Runway. Жёлтый. Розовый. Голубой. Зелёный. Она оторвала один, жёлтый, и написала поперёк: «Ты неатразима, когда паришься из-за работы в свой выходной» И приклеила его на рамку ноутбука Эмили. Та скосила глаза, прочла и фыркнула. — У тебя ужасный почерк, Сакс. И «неотразима» пишется через «о». — Я журналист, а не учитель. — Ты позор журналистики. И нашего языка. И, судя по тосту, кулинарии. — Однако ты спишь со мной. Что это говорит о тебе? — Что у меня стресс, Сакс. Огромный стресс. И временное помутнение рассудка. — Временное? Мы живём вместе почти год. — Значит, затяжное помутнение. Хроническое. Поздравляю, ты — мой диагноз. Энди рассмеялась: коротко, носом, как она всегда смеялась, и оторвала второй стикер, розовый. Написала: «Диагноз: влюблённость в лучшую журналистку литературного мира». Приклеила на лоб Эмили. — Сакс! — Что? Я просто фиксирую факты. Эмили сорвала стикер со лба, но не выбросила. Она повертела его в пальцах, и на миг, на один короткий миг, её лицо дрогнуло, уголок рта пошёл вверх. Почти улыбка, почти нежность. А потом она сунула стикер в карман халата и сказала: — «Лучшая журналистка литературного мира». Ты работаешь в издании с тиражом три тысячи экземпляров. — Три пятьсот. В прошлом месяце подписались ещё полтысячи. — Потрясающе. Скоро ты сможешь позволить себе кофе не из банки. — Не дави на меня. Растворимый кофе — часть моего творческого процесса. — Твой творческий процесс — это катастрофа. — Ты повторяешься. — Потому что ты не меняешься. Телефон зазвонил ровно в 10:04. Мелодия, первые гитарные аккорды Sympathy for the Devil, разрезала кухонную тишину. Обе замерли. Этот рингтон был установлен у Эмили три года назад, когда она только получила должность старшего ассистента, и с тех пор не менялся ни разу. Он означал одно: Миранда. В любой день. В любое время. В любой чёртов выходной. — Говорила же, — сказала Эмили маловыразительным голосом. — Она не перестаёт быть Мирандой Пристли. Она схватила трубку на четвёртом гудке, не раньше и не позже, ровно на четвёртом, как учила её сама Миранда три года назад. Потому что отвечать сразу — отчаянно, а ждать пятый — непрофессионально. Четвёртый гудок был идеальным балансом. — Чарлтон слушает. Доброе утро, Миранда. Энди наблюдала. Она всегда наблюдала в такие моменты, это превратилось в привычку, в странный утренний ритуал. Эмили менялась на глазах. Исчезала расслабленность, исчезала колкость, исчезала та Эмили, которая только что сидела за столом в шёлковом халате и говорила о помутнении рассудка. Появлялся кто-то другой: стальной, собранный, безупречный. Позвоночник выпрямлялся, плечи разворачивались, голос становился холоднее на два градуса. Британский акцент, всегда заметный, делался острее, каждое слово как удар каблука по мраморному полу. — Да, Миранда. Разумеется, Миранда. Энди подпёрла подбородок ладонью и стала слушать. Телефон был старый, и голос Миранды на том конце пробивался слабым, далёким жужжанием, ни слова не разобрать, только интонация: требовательная, быстрая, не терпящая возражений. — Архивы Miu Miu, — повторила Эмили, и правая рука её потянулась к перьевой ручке, которая всегда лежала на столе под строго определённым углом к ноутбуку. Она начала писать быстро, резко, даже не глядя на бумагу, взгляд был устремлён куда-то в угол кухни, где стена встречалась с потолком. — Осень 1994. Да, я помню. Найджел работал с ними перед показом. Кажется, там был спор из-за освещения. Да, Миранда. Я найду. — Пауза. — В течение дня? Да. Да, я понимаю срочность. Нет, это не проблема. Эмили положила трубку на стол идеально параллельно краю столешницы и на несколько секунд закрыла глаза. Энди видела, как она делает это: медленный вдох через нос, задержка, выдох через рот. Система. Эмили всегда обрабатывала стресс через систему. А потом открыла глаза и заговорила. — Она хочет архивные фотографии с показа Miu Miu осень 1994. Прямо сейчас. В воскресенье. Потому что Анна Винтур упомянула эту коллекцию в интервью для какого-то подкаста, ты можешь себе представить? Анна Винтур даёт интервью подкасту! Конец света! И Миранда хочет доказать, что она заметила этот тренд первой. И ей нужны доказательства. Сегодня. Чтоб меня… Дальше последовала тирада. Эмили встала из-за стола и прошлась по кухне: от плиты к окну, от окна к холодильнику, от холодильника обратно к столу. Халат развевался за ней, как мантия. Она ругалась на британском английском, не том вылизанном, которому учат в Оксфорде, а настоящем, уличном, который она нахваталась за годы работы в модной индустрии. Энди слушала с интересом. — …полный пиздец, — завершила Эмили, резко останавливаясь. — Она хочет, чтобы я достала фотографии тринадцатилетней давности из архива, который оцифрован только наполовину, в воскресенье, когда парижский офис не работает, а миланский, скорее всего, вообще закрыт до вторника, потому что у них какой-то местный святой! Какой святой в июне? Откуда у итальянцев столько святых?! — Может, Святой Варнава? — предположила Энди. — Или святой Антоний Падуанский. У них в июне несколько. Эмили резко развернулась и уставилась на неё. — Ты знаешь итальянских святых? — Я журналист. Я изучала разные темы. — Ты писала колонку о современной поэзии! Какое отношение современная поэзия имеет к итальянским святым?! — Никакого. Но я любопытна. Эмили издала какой-то сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием, и рухнула обратно на стул. Перьевая ручка покатилась по столу и упала бы на пол, если бы Энди не подхватила её в последний момент. — Мне нужно связаться с Парижем, — сказала Эмили, уже набирая номер. — А потом с Миланом. И с архивным отделом. И с Найджелом, он работал с ними над тем показом, он должен помнить… — Найджел сейчас в Лондоне, — напомнила Энди. — У него показ новой коллекции. Там обед уже, он, наверное, на репетиции. — Я знаю. — Эмили прижала телефон к уху, и в трубке зазвучали длинные гудки. — Я знаю, где Найджел. Я всем заведую, Сакс. Я знаю всё. — Тогда почему ты паникуешь? — Я не паникую. Я решаю проблему. Это разные вещи. — Ты ругалась как сапожник две минуты подряд. По-моему, это паника. — Это вентиляция эмоций. Психологи рекомендуют. — Какие психологи? Те, которые пишут колонки в глянцевых журналах? — Заткнись, Сакс. — Но тон был не злой, скорее усталый. В трубке наконец ответили. — Oui, c'est Emily Charlton, assistante senior du Runway. Je dois parler à votre responsable des archives. Oui, c'est urgent. Tout de suite, s'il vous plaît. Энди тем временем подошла к кофемашине. Той самой, за триста пятьдесят долларов. Нажала кнопку, и машина заворчала, зашипела, наполнила кухню запахом свежемолотого кофе: настоящего, густого, сложного, с нотками карамели и чего-то орехового. Эмили выбрала эту марку зёрен лично, после долгой дегустации в каком-то обжарщике. Энди тогда простояла рядом два часа, умирая от скуки, но кофе действительно оказался отличным. Она налила кофе в чистую кружку, белую, тонкостенную, без отбитых ручек, любимую кружку Эмили. Ровно до половины. Капля молока. Без сахара. Эмили говорила с парижским офисом, и её голос метался между французским и английским, как теннисный мяч. Сначала вежливо, потом настойчиво, потом откровенно угрожающе. — …qu'est-ce que vous voulez dire, l'archive n'est pas accessible? C'est votre travail! L'archive est votre seul travail! — Пауза. Ответ на том конце явно не удовлетворил. — Non, je ne veux pas parler à un autre assistant. Je veux parler à votre supérieur. Immédiatement. Энди поставила чашку перед ней и бесшумно вернулась к своему стулу. Эмили даже не посмотрела на кофе, но через несколько секунд её рука сама потянулась к чашке, и она сделала глоток машинально, не отрывая телефона от уха. Пока Эмили воевала с Парижем, Энди оторвала третий стикер, голубой. Написала на нём: «Ты выпьешь этот кофе, иначе я тебя уволю». И приклеила его на чашку, с другой стороны, так, чтобы Эмили не увидела сразу. А потом взяла её ноутбук. Эмили всегда оставляла пароль открытым дома, не потому что доверяла, а потому что считала неэффективным блокировать компьютер в собственной квартире. «Если ты украдёшь мои данные, Сакс, я узнаю и тебя убью. Но вводить пароль каждые десять минут — это нерационально». Энди не воровала данные, но иногда помогала с организацией хаоса. Сейчас на рабочем столе было открыто пятьдесят семь вкладок. Пятьдесят семь. В воскресенье утром. Энди пробежала глазами по заголовкам: почтовый ящик Runway (три вкладки), календарь встреч, переписка с Парижем, переписка с Миланом, сайт The Guardian (статья о трендах осени, которую Эмили читала вчера вечером и забыла закрыть), какой-то форум модных критиков, сайт Vogue с интервью Анны Винтур, архив Prada Group (завис на загрузке), и так далее, до бесконечности. Она начала методично закрывать лишнее. Форум — закрыть. The Guardian — закрыть. Вкладка с Tripadvisor (Эмили присматривала отель для их отпуска? Когда у неё вообще появилось время на это?) Энди улыбнулась и тоже закрыла, но запомнила. Оставила только то, что имело отношение к Miu Miu. Папка с пометками. Эмили вела все заметки вручную в блокноте, а потом сканировала и сохраняла как PDF. Среди них нашёлся файл «SS94_MiuMiu_notes.pdf». Энди открыла его и пробежала глазами: быстрые, отрывистые записи на смеси английского и французского, схематические зарисовки силуэтов, фамилии моделей, пометки о цветовой гамме. И внизу страницы — подчёркнутое жирной красной линией: «СПОР ОСВЕЩЕНИЕ!!! НАЙДЖЕЛ!!!» — Есть, — сказала Энди вполголоса. — …absolument inacceptable. — Эмили завершала разговор с Парижем, и голос её достиг той температуры, при которой замерзает вода. — Rappelez-moi dans l'heure. Oui. Au revoir. — Она отняла телефон от уха и, не кладя его на стол, набрала следующий номер. — Милан. Теперь Милан. — Эм, я нашла твои заметки по тому показу, — сказала Энди, пододвигая к ней ноутбук. — Вот. Страница со схемами освещения и пометками Найджела. Может, это ускорит процесс, пока ты будешь орать на итальянцев? Эмили перевела взгляд на экран, потом на Энди, потом снова на экран. — Ты рылась в моих файлах. — Ты оставила ноутбук открытым. Это приглашение. — Это не приглашение. Это эффективность. — Ну вот. Я эффективно порылась в твоих файлах и нашла полезное. Скажи спасибо. — Спасибо, — процедила Эмили сквозь зубы, и в трубке уже раздались гудки, Милан ответил быстрее, чем Париж. — Pronto? Sì, sono Emily Charlton, Runway Magazine, New York. Devo parlare con gli archivi. Sì. Urgente. Энди откинулась на спинку стула, довольная собой, и взяла свою чашку. Растворимый кофе уже остыл и стал совсем мерзким на вкус. Она всё равно его допила. Разговор с Миланом шёл волнами. Сначала — вежливый итальянский, быстрый, с правильными интонациями. Потом — пауза, во время которой Эмили слушала странные объяснения, и её свободная рука сжималась в кулак на столешнице. Потом — переход на английский, резкий, с металлическими нотками. — Нет, вы не понимаете. Мне не нужен архивный отдел во вторник. Во вторник уже будет поздно. Мне нужно сегодня. — Пауза. — Что значит «воскресенье, никого нет»? Вы есть! Вы ответили на звонок! — Пауза. — Ключи? Какие ключи? Архив заперт? У вас есть цифровые копии? Боже, да что ж такое… Энди наклонилась вперёд и пододвинула к ней стикеры. Эмили бросила на неё быстрый взгляд, раздражённый, но не всерьёз, и продолжила: — Послушайте. Mi scusi, signore. Я не могу ждать до вторника. У меня Миранда Пристли. Вы знаете Миранду Пристли? Отлично. Тогда вы понимаете, что я не могу просто положить трубку и сказать ей «архив заперт». Мне нужно, чтобы вы пошли туда, открыли дверь, не важно как, зовите охранника, вызывайте слесаря, я оплачу счёт, и нашли мне папку с фотографиями коллекции осень-зима 1994. Физически. Сфотографируйте на телефон. Пришлите мне на почту. Это займёт у вас полчаса. Долгая пауза. Итальянец на том конце что-то быстро объяснял. Энди видела, как Эмили слушает, сосредоточенно, прикрыв глаза, словно переводит в уме с итальянского на английский и обратно. — Хорошо. Да. Buona idea. Спасибо. Sì, grazie mille. Я буду ждать. Ciao. Она нажала отбой и положила телефон на стол. Экран погас. Эмили уронила голову на скрещенные руки и издала долгий, вибрирующий стон, который постепенно перешёл в череду слов, произнесённых шёпотом: — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. — Как прошло? — невинно спросила Энди. Эмили подняла голову и посмотрела на неё долгим взглядом. Глаза были сухие, и красные: от недосыпа, от стресса, от того, что она вчера просидела над почтой до полуночи. — У них архив заперт. Буквально. Там никого нет, кроме уборщиков и одного человека на ресепшене, который не имеет доступа. Цифровой архив оцифрован только за 1993. Потому что у них не хватило бюджета. Бюджета! У Prada Group! Одна из богатейших модных компаний мира, и они не оцифровали свои собственные архивы! — Но ты нашла решение. — Я всегда нахожу решение, Сакс. Это моя работа. — Эмили взяла чашку с остывшим кофе и сделала глоток. — Парень с ресепшена пообещал найти охранника с ключами. Охранник, по его словам, уехал на обед и вернётся через час. Когда охранник вернётся, он откроет дверь, найдёт папку, сфотографирует и пришлёт мне на почту. Если всё пойдёт по плану, у меня будут фотографии к полудню по нью-йоркскому времени. — А если не пойдёт? — Тогда я полечу в Милан. Прямо сейчас. Воскресным рейсом. И сама выломаю эту чёртову дверь. Энди представила себе эту картину: Эмили, всё ещё в шёлковом халате, штурмует архив Prada в Милане с ломиком в руках. И громко рассмеялась, запрокинув голову. Эмили посмотрела на неё с отвращением. — Я рада, что тебе весело. — Прости. Просто представила тебя с ломиком. — У меня нет ломика. Я бы использовала каблук. От Louboutin. Он достаточно острый. — И достаточно дорогой, чтобы выставить счёт Prada за порчу обуви. — Вот именно. — Эмили сделала ещё глоток и вдруг заметила голубой стикер на чашке. Прочла. Фыркнула. — «Ты выпьешь этот кофе, иначе я тебя уволю». Ты не можешь меня уволить, Сакс. Ты вообще никем не руководишь. — Я руковожу своей колонкой. — Колонка — это не управление. У тебя нет подчинённых. У тебя даже редактора постоянного нет. — Зато у меня есть стикеры. И я не боюсь их использовать. — О, да. Ты страшный человек. Вооружённый стикерами. Анна Винтур в ужасе. Эмили сняла стикер с чашки, но, как и предыдущие, не выбросила. Она сунула в карман к жёлтому и розовому. Коллекция росла. — Кстати, — сказала она, глядя в экран и продолжая быстро печатать одной рукой, письмо Найджелу, короткое: «Найджел, срочно. Miu Miu FW94, спор об освещении, что ты помнишь?», — ты в курсе, что у тебя на футболке соевый соус? Энди опустила взгляд. Пятно было заметным, тёмное, расплывшееся у самого ворота. — Это со вчерашнего ужина. Я не заметила. — Это заметила я, и этого достаточно. Переоденься. — Зачем? Мы же никуда не идём. — Потому что я не хочу завтракать с человеком, который выглядит так, будто его вытащили из мусорного бака. Это вопрос эстетики. И элементарного уважения к партнёру. — «Партнёр». — Энди растянула слово, смакуя. — Мы теперь «партнёры»? Как в юридической фирме? — Мы сожительствуем, спим в одной постели, платим аренду пополам и едим одну и ту же еду. Если это не партнёрство, то я не знаю, что это. — Ладно, ладно. — Энди встала и направилась к двери кухни. Проходя мимо Эмили, она легко коснулась её плеча, мимолётно, кончиками пальцев, но Эмили на секунду прикрыла глаза и чуть подалась навстречу. — Я переоденусь. Но только потому, что ты попросила. Не потому, что ты мной командуешь. — Я всегда тобой командую. Ты просто не всегда это замечаешь. — О, я замечаю. Мне просто нравится притворяться, что это не так. Она вышла. Эмили осталась одна на кухне, допивая кофе и глядя в экран ноутбука. Пальцы зависли над клавиатурой. Потом она быстро открыла новую вкладку, свой личный почтовый ящик, не рабочий, и нашла письмо от туристического агентства. То, которое она отправила себе в четверг и до сих пор не прочла. Тема: «Варианты отпуска — Карибы, февраль 2007». Она открыла. Пробежала глазами цены, даты, описания отелей. И так же быстро закрыла. Не сейчас. Сейчас нужно решить вопрос с чёртовым архивом Miu Miu. Но мысль осталась. Отпуск. Вдвоём. Впервые за два года. В коридоре послышались шаги, Энди возвращалась, уже в другой футболке, чистой серой, с надписью «The New Yorker», подарок от редакции на прошлое Рождество. Она села за стол и демонстративно развела руками: — Ну? Достаточно эстетично для твоего завтрака? Эмили окинула её оценивающим взглядом, тем самым, которым она осматривала моделей на кастингах, и кивнула. — Сносно. — «Сносно»? Я переоделась ради тебя! — Ты переоделась, потому что я попросила. И спасибо. Ты выглядишь как человек, который хотя бы иногда стирает одежду. Это прогресс. — Ты невозможна. — Я знаю. Телефон снова зазвонил, на этот раз не рингтон Миранды, а обычный вызов. Эмили схватила трубку: — Чарлтон. — Пауза. Лицо её изменилось, стало сосредоточенным, деловитым, но не напряжённым, как при звонках Миранды. — Да, Найджел. Спасибо, что перезвонил. Да, срочно. Miu Miu, осень-зима девять-четыре. Ты работал над освещением показа. Помнишь, кто занимался фотографиями? — Пауза. — Не может быть. Тот парень? С фамилией на букву «Б»? — Пауза. — Бьянки. Точно. Он ещё перешёл потом в Vogue Italia. У него был свой архив. Отлично. Свяжешься с ним? — Пауза. — Спасибо. Я твоя должница. Она нажала отбой и впервые за утро улыбнулась, по-настоящему, широко, с торжеством во взгляде. — Есть контакт. Бьянки, бывший фотограф Prada, сейчас в Vogue Italia. У него остался личный архив всех показов. Найджел с ним дружит. Он пришлёт мне фотографии в течение пары часов. — Видишь? — Энди пододвинула к ней блокнот и ручку. — Всё решаемо. Даже в воскресенье. — Решаемо, если знать нужных людей. — И, если есть я, чтобы вовремя подать кофе и найти твои старые заметки. Эмили нащупала стикеры в кармане, потом перевела глаза на Энди. И сказала, не отводя глаз: — Ты была полезна сегодня. Признаю. — Ого. Это что, комплимент? — Это констатация факта. Не обольщайся. — Я уже обольстилась. Поздно. — Тогда обольщайся молча. У меня ещё куча работы. Энди встала и подошла к холодильнику. Открыла, заглянула внутрь. Молоко. Яйца. Масло. Овощи в ящике, нетронутые. Всё, что они купили в пятницу, во время редкого совместного похода в магазин. — Я готовлю нормальный завтрак, — объявила она. — Без горелого хлеба. Без химических отходов. Омлет. Или скрэмбл. Что ты хочешь? — Омлет. С сыром. И без скорлупы, пожалуйста. В прошлый раз там была скорлупа. — Один раз! Это случилось один раз! — Этого было достаточно. Энди достала сковороду и принялась за работу. Эмили осталась за столом: проверяла почту, дописывала письмо, что-то помечала в календаре на понедельник. Шёлковый халат она затянула потуже, на кухне было прохладно, окно приоткрыто, с улицы доносился шум воскресного города: машины, чьи-то голоса, далёкий лай собаки. Через несколько минут кухня наполнилась новым запахом: топлёного масла, яиц, свежей зелени, Энди нашла в холодильнике пучок шнитт-лука и решила, что это улучшит омлет. Эмили не поднимала головы, но уголки её губ едва заметно поползли вверх. — Сакс. — М-м-м? — Не сожги. — Не сожгу. — Я серьёзно. — Я тоже. Энди перевернула омлет, тот легко скользнул по сковороде, золотистый, пышный, без единого подгоревшего края. Она разложила его по тарелкам, добавила нарезанный шнитт-лук, разлила свежий кофе из машины по чашкам и поставила перед Эмили. — Voilà. Завтрак. Не отравленный. Без скорлупы. Эмили оторвалась от экрана и посмотрела на тарелку. Потом попробовала, аккуратно, ножом и вилкой, как она ела всё, даже дома. Прожевала и кивнула. — Съедобно. — «Съедобно»?! Я старалась! — Я знаю. Поэтому и говорю «съедобно». Это высшая оценка. Принимай. Энди покачала головой и села напротив со своей тарелкой. Некоторое время они ели молча, не потому что не о чем было говорить, а потому что это молчание было удобным, домашним, не требовавшим слов. Телефон Эмили молчал, ноутбук тихо гудел, за окном проехал грузовик. Потом Энди оторвала ещё один стикер, зелёный, и написала на нём, не глядя на Эмили: «План на день: 1. Miu Miu. 2. Еда. 3. Я люблю тебя». И приклеила его прямо на лоб Эмили. — Сакс! — Что? Это важный план. Чтобы ты не забыла. — Я не забываю ничего! У меня идеальная память! — Тогда тебе тем более нужен стикер. Для надёжности. Эмили сорвала его со лба, скомкала в кулаке, но не выбросила. Как и предыдущие. Она сунула его в карман халата, где уже лежали жёлтый, розовый и голубой. И сказала, глядя в тарелку: — Пункт три принят к сведению. Энди улыбнулась, тепло, открыто, той самой улыбкой, которая когда-то раздражала Эмили до скрежета зубовного, а теперь стала чем-то вроде якоря. Она протянула руку через стол и коснулась пальцев Эмили, легко, почти невесомо. Эмили не отодвинулась. На мгновение их руки переплелись. А потом на столе завибрировал телефон, и на экране высветилось: «Миранда Пристли. Входящий». — Господи боже, — выдохнула Эмили. — Опять. Она схватила трубку на четвёртом гудке. — Чарлтон слушает. Добрый день, Миранда. Энди откинулась на спинку стула и стала наблюдать. За окном солнце поднималось над крышами Мидтаун Ист, светило в кухонное окно, отражалось в белой кружке. Воскресенье продолжалось. И всё было на своих местах.