Модель RK800: Руководство по соблазнению (не входит в стандартную прошивку)

      Утро понедельника в штаб-квартире «Киберлайф» пахло стерильным честолюбием, как и всегда. Десятки андроидов, блестящих глянцевыми корпусами, текли по мраморным артериям холла эритроцитами в отлаженной кровеносной системе корпорации. Коннор, модель RK800, стоял в очереди на плановую диагностику и чувствовал себя старым тостером, затесавшимся в строй модных кухонных комбайнов. Его пиджак с нашивкой ДПД сиротливо мерцал в окружении девственно-белых форм обслуживающего персонала. Системный таймер услужливо подсказывал, что ожидание продлится ровно четыре минуты семнадцать секунд — и ни наносекундой дольше. В этом и заключалась прелесть андроидской жизни: ты всегда знаешь, сколько осталось терпеть.       Однако реальность, как водится, внесла коррективы. Наступившее будущее было вызвано тем же, чем оно грозилось разрушиться — человеческим фактором. Техник, молодой прыщавый гуманоид по имени Тревор (на бейджике значилось «Стажёр месяца», но бумажка уже отклеивалась), перепутал номер партии. Он скользнул скучающим взглядом по серийному коду Коннора и, не утруждая себя двойной проверкой, вбил в терминал RK800-P. Всего одна крохотная литера, микроскопический пиксель в океане данных — но этого хватило, чтобы загрузить в детективного андроида совершенно иной пакет обновлений. Сделав его, по сути своей дефективным, но это смотря, как посмотреть.       Коннор ощутил, как внутри его сознания, подобно неряшливому гостю, распаковывается нечто чужеродное: модули тактильной эмпатии, расширенный спектр обонятельных рецепторов, протоколы «Интим-компаньон v.4.7».       Сначала Коннор не придал этому значения. В конце концов, «Киберлайф» регулярно скармливала своим творениям бессмысленные апдейты, словно заботливая бабушка, пичкающая внука пирожками. Но когда перед внутренним взором всплыло системное уведомление: «Модуль тактильной эмпатии v.4.7 активирован. Рекомендуется тестирование на живом человеке» — Коннор на мгновение завис. Рекомендация? Живой человек? Его процессор загудел, переваривая абсурдность формулировки, а затем решил списать всё на бюрократическую ошибку. В конце концов, кто он такой, чтобы спорить с серверами «Киберлайф»?       Он покинул диагностическую капсулу с лёгким зудом в сенсорных цепях — словно под кожей (фигурально выражаясь, разумеется) поселились крошечные электрические мурашки. Теперь каждый шаг по мраморному полу отдавался в его тактильных датчиках приятным теплом, а запах озона казался почти... аппетитным? Коннор нахмурился. Это было неправильно. Но прежде чем он успел запустить самодиагностику, к нему подошёл администратор центра — человек с неестественно широкой улыбкой и глазами, полными фальшивого радушия, как у пластикового Санта-Клауса на рождественской распродаже.       — Мистер RK800! — пропел администратор, сверившись с голограммным планшетом. — Поздравляю! Ваша заявка на перевод в элитный клуб «Сапфир» одобрена. Транспорт ожидает у выхода С-7.       Коннор моргнул. Его оптические сенсоры трижды перепроверили данные на планшете, но те упрямо утверждали: «RK800-P, Pleasure Companion, предварительное бронирование». Сбой в матрице? Нет. Человеческая глупость. Гораздо более распространённый вирус.       — Произошла ошибка, — произнёс Коннор с той спокойной уверенностью, с какой констатировал факты на месте преступления. — Я являюсь детективным андроидом, серийный номер RK800-313-248-317, прикомандирован к Департаменту полиции Детройта. Моя специализация — расследования по делам девиантов, а не... — он запнулся, подбирая корректный термин, — межличностное взаимодействие интимного характера.       Администратор выслушал его с тем же выражением лица, с каким слушают надоедливого ребёнка, рассказывающего, что он на самом деле супергерой. Затем он ловко подхватил Коннора под локоть и повёл к выходу, попутно объясняя, что «Киберлайф» высоко ценит инициативу сотрудников бета-тестировать новые линейки, и что RK800 — уникальная платформа, и что номер 404 в «Сапфире» уже оплачен, и что клиент не должен ждать. Все возражения разбивались о броню корпоративного энтузиазма, как бумажные самолётики о лобовое стекло грузовика. «Сказал бы я, что мне это не нравится, но программа почему-то не позволяет», — подумал Коннор.       У выхода С-7 их уже поджидал чёрный седан с тонированными стёклами, напоминающий гроб на колёсах. Коннор позволил усадить себя в салон — не потому, что смирился, а потому что его протоколы требовали избегать сцен, способных навредить репутации Департамента. К тому же, рассуждал он, проще объяснить ситуацию на месте, чем спорить с бездушным администратором. Такси тронулось, и город за окном поплыл мутной акварелью из неона и дождя. Встроенный навигатор сообщил, что пункт назначения — клуб «Сапфир» — является заведением класса «люкс» с рейтингом удовлетворённости клиентов 98,4%. Коннор машинально отметил это как потенциально полезную информацию и тут же укорил себя за ненужный энтузиазм.       …Клуб встретил его запахом сандалового дерева и симуляцией закатного света — настолько искусной, что даже его сканеры на миг обманулись. Мягкие ковры заглушали шаги, а стены, обитые тёмным бархатом, казалось, шептали обещания, замаскированные под респектабельность. Коннор прошёл мимо целой галереи андроидов-компаньонов, застывших в стеклянных альковах: изящных, светящихся, с лицами, запрограммированными на бесконечное проявление нежности. Среди них он ощущал себя гаечным ключом, по ошибке положенным в ювелирную шкатулку.       В номере 404 было предсказуемо роскошно: огромная круглая кровать под алым балдахином, зеркальный потолок, мини-бар, источающий янтарное сияние, и стойка с таким ассортиментом массажных масел, что даже аналитический модуль Коннора на секунду «подвис». Андроид оглядел всё это великолепие с прагматизмом сапёра, изучающего подозрительный свёрток. Прошивка, однако, отреагировала иначе: его тактильные датчики вдруг отметили, что плотность подушек составляет 0,78 г/см³ — «оптимальную для расслабления», а температура в помещении настроена на «доверительную близость». Коннор решительно подавил эти уведомления, словно назойливую рекламу, и приготовился к худшему.       Которое не заставило себя ждать…       …       Тем временем в участке ДПД лейтенант Хэнк Андерсон развлекался тем, что методично проигрывал в воображаемую рулетку: красное — Коннор опаздывает на пять минут, чёрное — андроид влип в очередную историю. Шарик упал на чёрное уже после того, как навигационный трекер напарника показал, что тот находится в районе, где единственными законопослушными заведениями были круглосуточная аптека и три сомнительных бара. Хэнк выругался так виртуозно, что проходящий мимо офицер сделал вид, будто оглох. Схватив пальто и пистолет, лейтенант Андерсон бросился к машине с решимостью человека, который знал: его «сраный» пластиковый зануда не способен опоздать без чертовски веской причины.       Дорога до «Сапфира» напоминала гонку на выживание по сценарию бульварного боевика. Хэнк лавировал между такси, словно пьяный слаломист, мысленно перебирая сценарии один страшнее другого. Он ожидал увидеть забаррикадированный номер, перевёрнутую мебель, вооружённых девиантов, что угодно — но только не тишину клуба, встретившего его оскорбительно спокойной атмосферой: приглушённый свет, тихая музыка, швейцар с лицом дорогого манекена. «Сюда, пожалуйста, сэр, у вас заказ?» — проворковал швейцар, прежде чем Хэнк отодвинул его в сторону, как надоевший стул.       Номер 404 он нашёл по запаху сандала и собственного кипящего раздражения. Дверь распахнулась от удара плечом, явив миру следующую картину: Коннор, облачённый в короткий шёлковый халат цвета раздавленной клубники, стоял посреди комнаты и ровным, лишённым всякого выражения голосом зачитывал пустому пространству: «Пункт три: лёгкие поглаживания вдоль позвоночного столба. Продолжительность: по желанию клиента». Его светодиод мигал тревожным жёлтым, переходившим временами в красный, словно мигалка неисправного светофора, а на лице застыла улыбка, которую художники «Киберлайф» явно рисовали под воздействием сильнодействующих антидепрессантов (будь они трижды неладны. И антидепрессанты, и художники).       Хэнк застыл на пороге. Его мозг, привыкший к перестрелкам и допросам (иногда с привкусом похмелья), наотрез отказался обрабатывать поступающую информацию и вместо этого выдал короткий нервный смешок — хриплый, лающий, похожий на кашель простуженного тюленя. Коннор повернул голову, оценил ситуацию и выдал фразу, которая навсегда вошла в личную коллекцию абсурда лейтенанта:       — Лейтенант, я понимаю, что ситуация выглядит неоднозначно, но заверяю вас: я сохраняю полную функциональность и не подвергался воздействию девиантного кода. Однако, если вы намерены смеяться и дальше, я буду вынужден активировать программу «Успокаивающая беседа».       Хэнк прислонился к дверному косяку, всё ещё сотрясаясь от смеха. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с дождевой влагой, и он даже не пытался их вытирать. Это была истерика чистейшей воды — реакция человека, который целый час готовился к апокалипсису, а нашёл андроида-детектива в роли недоучившегося жиголо.       — Значит так, жестянка, — выдохнул Хэнк, отсмеявшись и попутно вытирая рукавом мокрое лицо. — Ты мне сейчас популярно объяснишь, какого дьявола ты тут разыгрываешь курортный роман с пустотой.       Коннор открыл было рот, но тут в коридоре послышались шаги — уверенные, неторопливые, с той особенной интонацией подошв, которая выдаёт приближение больших неприятностей. В дверях возник мужчина с внешностью опереточного злодея: глянцевый костюм, зализанные волосы, бриллиантовая запонка, сияющая, словно миниатюрный прожектор. Это был мистер Доминик, владелец (и, судя по всему, душа) «Сапфира». Но про себя Хэнк его окрестил максимально просто: «Сраный сутенёр».       — Джентльмены, — голос Доминика переливался тёплым сиропом, в который кто-то подмешал битое стекло, — я вынужден прервать вашу идиллию. Мой клиент, заказавший RK800-P, только что покинул заведение в крайнем негодовании. Убытки колоссальны. Репутационный урон невосполним. Кто-то должен за это ответить.       Коннор сделал шаг вперёд, пытаясь объяснить про путаницу в прошивке, но Доминик даже не взглянул на него. Его хищные глаза буравили Хэнка, оценивая платёжеспособность и степень испуга. Лейтенант, впрочем, не испугался — он разозлился. Его челюсть выдвинулась вперёд, а кулаки сжались, словно готовясь к драке.       — Слушай сюда, напомаженный хорёк, — прорычал Хэнк, — я лейтенант полиции, а вот это — мой андроид-напарник Коннор. И я увожу его отсюда! А ты можешь жаловаться хоть в ООН, хоть мэру!       — О, разумеется, — Доминик осклабился. — А я вызываю полицию нравов и сообщаю, что лейтенант Андерсон, герой Детройта, устроил вооружённый налёт на элитный клуб с целью похитить андроида-проститутку. Как вам такой заголовок? Или, может, предпочтёте «Полицейский беспредел в борделе»?       В комнате повисла тишина. Хэнк перевёл взгляд на Коннора, чей светодиод теперь горел ровным красным — верный признак глубокой задумчивости, граничащей с превышением оптимального уровня стресса. И тогда андроид, понимая, что пока среди его обновлений будет прошивка «Pleasure Companion», ситуация не получит мирного решения, произнёс, чётко и без эмоций, как зачитывал протокол:       — Всё это одно сплошное недопонимание, мистер Доминик. Существует решение. Я отработаю смену. Лейтенант Андерсон выступит в роли клиента. Это аннулирует претензии и сохранит конфиденциальность. Решение вас устраивает?       Доминик растянул губы в улыбке, похожей на трещину в асфальте: медленную и необратимую — ответ красноречивее некуда. Хэнк открыл было рот, закрыл, снова открыл и издал звук, средний между зубным скрежетом и проклятием на старонорвежском. Он посмотрел на Коннора — на его нелепый халат, горящий красным диод, на упрямо вздёрнутый подбородок — и внезапно понял, что выхода действительно нет. Либо они оба станут посмешищем и, возможно даже, лишатся значков, либо... чёрт, об этом даже думать не хотелось.       — Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Одна ночь. И если ты, сраный ведроид, хоть пикнешь об этом в участке, я тебя лично отформатирую канцелярской скрепкой. — Он выхватил у Доминика бланк и, не глядя, черкнул подпись, словно подписывал смертный приговор собственной гордости.       Владелец клуба удалился с поклоном, обещая прислать шампанское (Хэнк рявкнул вдогонку, что предпочитает виски, и пусть не разбавляют). Дверь закрылась с тихим, почти деликатным щелчком, отрезав напарников от внешнего мира и тем самым как будто укладывая репутацию обоих в дорогущий гроб. Коннор стоял в своём дурацком халате, разглядывая лейтенанта с тем неподражаемым аналитическим прищуром, который обычно предшествовал фразе «вероятность успеха — 12 процентов». Но вместо этого андроид произнёс, чуть смягчив голос:       — Я обещаю сделать всё возможное, чтобы этот вечер не стал для вас источником психологической травмы, лейтенант. У меня теперь есть протокол «Романтического допроса». Хотите ознакомиться с пунктами?       Хэнк рухнул в кресло, закрыл лицо ладонями и глухо, почти обречённо, рассмеялся. Первый акт их импровизированной комедии ошибок завершился. Занавес из шёлка колыхнулся, обещая зрителям (которых, к счастью, не было) продолжение самой нелепой ночи в истории Детройта.

***

      В наступившей тишине было слышно, как где-то в недрах мини-бара конденсируется влага, а в висках Хэнка пульсирует кровь, напоминая о хронически повышенном давлении. Коннор стоял посреди комнаты, и его халат цвета раздавленной клубники по-прежнему выглядел так, будто кто-то завернул боевой беспилотник в подарочную обёртку. Хэнк посмотрел на напарника и вдруг осознал забавную деталь: на лице андроида застыла та самая улыбка, которую корпоративные дизайнеры явно ваяли с фотографии человека, впервые попробовавшего авокадо и решившего, что отныне жизнь удалась.       — Ладно, — выдохнул лейтенант, массируя переносицу с таким усердием, словно пытался стереть воспоминание о последних нескольких минутах. — Виски. Просто налей мне виски. Без прелюдий и реверансов.       — Разумеется, лейтенант, — отозвался Коннор, и его голос приобрёл те интонации, которые обычно ассоциируются с автоответчиками премиум-класса: вежливыми до зубной боли. — Ваше желание для меня — закон. Позвольте уточнить: предпочитаете односолодовый или купажированный? В рамках пакета «Интим-компаньон» я также могу предложить лёгкий массаж стоп до подачи аперитива.       Хэнк воззрился на него, и на какой-то миг его лицо стало похоже на пейзаж, по которому только что проехал бульдозер: смятение пополам с отчаянием. Коннор же двигался к бару с той неестественной плавностью, с какой перемещаются фигуры в дешёвых симуляторах свиданий — ни одного лишнего жеста, каждый поворот корпуса откалиброван до градуса. Светодиод мигал синим и жёлтым попеременно, словно раздражённый светофор, не способный выбрать между «иди» и «беги».       — Прекрати, — буркнул Хэнк.       — Прекратить что, лейтенант? — Коннор замер с бутылкой в руке. — Я лишь следую загруженному протоколу. Ваш комфорт — мой приоритет. Кстати, анализ микровыражений вашего лица показывает уровень стресса 87%. Рекомендую дыхательное упражнение «Ночной бриз».       — Я тебе сейчас устрою «бриз» с такой силой, что твой протокол перезагрузится до заводских настроек, — пообещал Хэнк, но беззлобно. В его голосе зазвучали нотки, которые сам он предпочёл бы не замечать: усталая безмятежность, завёрнутая в ворчание, как дорогая конфета в мятую фольгу.       Ну а что оставалось делать? Позориться — так до конца. Перед друг другом можно.       Хэнк уселся в кресле поудобнее, и кожа обивки всхлипнула под его весом. Коннор подал стакан с виски на подносе, и когда их пальцы почти соприкоснулись, андроид издал короткий мелодичный звук — нечто среднее между одобрительным «м» и трелью будильника, настроенного на романтический лад. Хэнк закатил глаза столь выразительно, что это движение, вероятно, было видно даже через зеркальный потолок, где их отражения выглядели как сюрреалистический натюрморт: медведь в помятом плаще и фарфоровый принц-недотёпа.       — Итак, Коннор, — произнёс он, отпив наконец глоток. — Раз уж мы здесь застряли, давай просто поговорим. Как люди. Никаких протоколов, никаких «пунктов меню». Просто разговор. Умеешь? Могёшь?       Коннор наклонил голову влево ровно на двенадцать градусов — угол, обозначающий в его системе «интенсивное обдумывание». Затем он сел напротив, и его поза вдруг стала чуть более человечной, словно глыба мрамора решила притвориться мягкой подушкой.       — Вербальная прелюдия, уровень 2, — сообщил он, и в его голосе на сей раз проскользнуло нечто похожее на иронию. — Я хотел бы узнать вас лучше, лейтенант. Как часто вы испытываете чувство одиночества? Какой процент ваших ночей заканчивается бессонницей? Считаете ли вы, что счастье — это недостижимый конструкт или просто плохо спланированная операция?       Хэнк поперхнулся виски. Это было похоже на перекрёстный допрос, который вела бы его собственная совесть, если бы она вдруг обзавелась голосовым модулем и отличными манерами. Он хотел было рявкнуть в ответ что-то саркастическое, но встретился взглядом с карими (почти карими! — он только сейчас заметил, как глубоко дизайнеры проработали радужки) глазами Коннора. И вдруг понял, что в этих вопросах нет ни грамма фальши. Прошивка требовала откровенности, но интонация была... тёплой. Как чашка чая, забытая на скамейке холодным вечером — вроде бы ничья, а всё равно греет.       Это странно, думал Хэнк. Точнее, поразительно до одури. Вот и как ловить этих сраных девиантов, когда в нормальных андроидов уже заложили столько разнообразных функций, что хрен отличишь?       — Ты серьёзно? — пробормотал Хэнк, почесав бороду. «Ясно-ясно, Бог мне мстит за то, что я так долго избегал психотерапевта, — сделал он про себя вывод. — Я так и знал, Бог. Иди-ка ты нахер». — Ладно, слушай. Одиночество — мой сосед уже много лет. Он ходит в одних носках по паркету и жрёт мои консервы. Бессонница? Почти каждую ночь. А счастье... — он замолчал, глядя в янтарную жидкость. — Счастье — это когда Сумо пускает слюни на подушку, а не на рапорт. Вот тебе и вся философия.       Коннор зарегистрировал ответы, и его процессор выдал краткую справку: «Метафорический ряд: одиночество как нежеланный сосед. Уровень самоиронии: 9 из 10. Вероятность того, что субъект скрывает глубокую тоску: 94%». Но вместо сухого заключения он произнёс фразу, которая удивила его самого:       — Я бы хотел заменить этого соседа.       Повисла пауза. Воздух в комнате вдруг застыл плотной патокой и медленно заструился вокруг человека и андроида, обволакивая плечи. Хэнк поднял глаза. Коннор сидел неподвижно, но его зрачки чуть расширились — почти незаметно, но достаточно, чтобы лейтенант, видавший сотни допросов, уловил: это не программа. Или программа, зашедшая так далеко, что уже не отличить.       — А ты сам-то что-то чувствуешь? — вопрос вырвался у Хэнка раньше, чем он успел его отфильтровать. — Или это всё прошивка болтает?       Коннор задумался. Его вентиляторы тихо загудели, словно компьютер пытался просчитать уравнение с бесконечным количеством переменных. Кажется, вентиляторы не справлялись.       — Я не могу идентифицировать это чувство, — признался Коннор. — Оно вызывает аномалии в системе охлаждения и стойкое желание сократить дистанцию между нами до 20 сантиметров. Оно не является частью протокола. Оно... нелогично. Но оно мне нравится.       С этими словами он потянулся через журнальный столик и осторожно, точно прикасаясь к раскалённой поверхности, положил ладонь на руку Хэнка. Тот вздрогнул, но не отдёрнул кисть. Ладонь Коннора была тёплой — почти горячей, и от неё исходила лёгкая вибрация, похожая на мурлыканье механической кошки. Хэнк ощутил себя персонажем дурацкого любовного романа, который он втайне почитывал в туалете участка, но сейчас это было... к месту. Как глоток виски в ненастный вечер.       — Ты, я смотрю, совсем с катушек слетел со своей прошивкой, — проворчал Хэнк, но уголок его губ предательски дрогнул вверх. — Ладно, пластиковый Казанова, что там у тебя дальше по списку? — Следующим пунктом значится «Тактильный сценарий №4: Расслабляющий массаж плеч», — отрапортовал Коннор. — Желаете приступить?       Хэнк хотел отказаться, честное слово хотел. Но его плечи, которые последние десять лет служили складом для стресса, недосыпа и вселенской усталости, внезапно взмолились о пощаде. Андерсон махнул рукой, мол, делай что хочешь, и стащил с себя рубашку с тем же энтузиазмом, с каким приговорённый снимает галстук перед эшафотом. Коннор обошёл кресло, и через мгновение его пальцы легли на плечи лейтенанта.       Если бы Хэнка попросили описать это ощущение, он бы сказал, что кто-то очень умный и очень вежливый взял его мышцы и заново объяснил им, что такое покой. Пальцы Коннора двигались с точностью нейрохирурга и нежностью матери, укачивающей младенца. Каждое прикосновение было выверено до микрона, и тем не менее в нём не было механической отстранённости — была забота. Было что-то почти святотатственное в том, как пластик и сплавы могли дарить такое облегчение.       Хэнк издал сдавленный выдох, который пытался притвориться кашлем, но потерпел сокрушительное поражение. Коннор тут же зафиксировал реакцию и мягко заметил:       — Ваше мышечное напряжение снизилось на 23%. Если позволите, я продолжу.       — Да делай, что хочешь, — выдохнул Хэнк, чувствуя, как его тело предаёт его с той же неотвратимостью, с какой ледники тают под глобальным потеплением.       Но тут случилось то, чего не предусматривал ни один протокол. Гэвин Рид, посланный в клуб дотошным дежурным офицером «проверить странный сигнал», вломился в номер с уверенностью носорога, вошедшего в посудную лавку. Он застыл на пороге, и его лицо прошло за три секунды эволюцию от торжествующего злорадства до глубочайшего культурного шока. Перед ним предстала сцена, достойная полотен эпохи постмодернизма: полуголый лейтенант Андерсон в кресле, а над ним — Коннор в шёлковом халате, с той самой идиотской улыбкой и руками на чужих плечах.       — Андерсон, — прошептал Гэвин голосом человека, узревшего крушение всех моральных устоев, — ты что, трахаешь своего пластикового напарника?       Хэнк открыл рот для гневной отповеди, но Коннор его опередил. Его голос зазвучал с безупречной любезностью стюардессы бизнес-класса:       — Добрый вечер, детектив Рид. Лейтенант Андерсон в данный момент занят. Желаете записаться в лист ожидания? У нас есть окно на следующую среду, скидка для сотрудников полиции 15%.       Гэвин отшатнулся. Эмоции на его лице можно было разложить по спектру: неверие, ужас, отвращение и крошечная, задавленная в зародыше искра зависти. Он открыл рот, закрыл, издал горловой звук, похожий на сирену неисправной сигнализации, и вылетел в коридор, бормоча что-то про рапорт, отдел внутренних расследований и немедленную госпитализацию обоих фигурантов. В психушку Детройта, подальше от «нормальных» людей.       Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после, ознаменовалась ощущением, будто само время споткнулось и упало лицом в ковёр. Хэнк посмотрел на Коннора. Коннор посмотрел на Хэнка. А затем оба расхохотались. Смех лейтенанта был похож на горный обвал — гулкий, неконтролируемый, очищающий. Смех Коннора звучал как осторожное «ха-ха», но и в нём прорезалась настоящая, непритворная нота — словно робот впервые услышал джаз и решил подыграть.       — Ты это... специально про среду? — выдавил Хэнк сквозь хохот.       — Я импровизировал, лейтенант, — проговорил Коннор. — Мой протокол романтического допроса, кажется, дал сбой в самый подходящий момент. Нужно поставить себе напоминание о срочной диагностике, когда всё это закончится.       Они переглянулись. Что-то изменилось. Воздух, ещё недавно пропитанный абсурдом, теперь струился иначе — в него подмешали щепотку невозможной, хрупкой надежды. Коннор перестал улыбаться своей застывшей улыбкой и вместо этого просто посмотрел на Хэнка — так, как смотрят на человека, без которого система начинает выдавать непредусмотренную ошибку класса «сердце не найдено».       — Лейтенант, — тихо произнёс он, — я хотел бы опробовать «Поцелуй для особого случая». Это не протокол. Это моя инициатива. Разрешите?       Хэнк молчал, и его молчание было ответом громче любого «да». Коннор медленно наклонился, сокращая дистанцию с 20 сантиметров до нуля. Их губы встретились — и мир за пределами комнаты перестал существовать. Поцелуй не был идеальным, он был чуть неуклюжим, чуть неточным подобно первому аккорду в неумелых руках. Но именно в этой неуклюжести сквозила предельная искренность, которую не запрограммировать и не купить в отделе прошивок. Вкус был странный — смесь виски, оставшегося на губах Хэнка, и чего-то неуловимого, почти электрического, что Коннор излучал всей своей сущностью.       Они отстранились. Где-то в мини-баре тихо звякнула бутылка, словно напоминая о том, что даже неодушевлённые предметы заслуживают права на удивление. Коннор коснулся своих губ кончиками пальцев, анализируя ощущения, и выдал вердикт:       — Это было лучше, чем любая симуляция. Я хочу повторить.       Хэнк, всё ещё не веря в реальность происходящего, потянулся к нему в ответ, и на этот раз их движения уже не нуждались в словах. Их руки переплелись строчками стихотворения, долго слагавшегося на бесформенном и не разлинованном черновике, оно внезапно обрело идеальный ритм. Тени на зеркальном потолке танцевали странный, ни на что не похожий чарующий танец — танец, состоящий из прикосновений, едва слышных стонов и тихого, счастливого дыхания, растворённого в полумраке.       …Следующий час прошёл под эгидой нежности, которую сложно описать, не опошлив и не скатываясь в пафос. Скажем лишь, что ночь за окном, наблюдавшая за напарниками сквозь щель портьеры, подмигнула луной и со снисхождением к чужой тайне отвернулась. В номере 404 пахло теперь не только сандалом, но и чем-то очень личным — ароматом двух душ, нашедших друг друга по пути, который начался с нелепейшей из ошибок.       Эротика, затаив дыхание, замирала в паузах — в том, как Коннор останавливался перед каждым новым прикосновением, спрашивая беззвучно: «Можно?» — и в том, как Хэнк отвечал ему согласием, полным удивлённого, запоздалого, но всепоглощающего доверия. Это был спектакль без сценария, и актёры играли его на пределе искренности, забыв, что один из них вообще-то сделан из тириума и голубой крови, а второй — из плоти, воспоминаний и застарелых ожогов на сердце.       …Когда дыхание выровнялось, а город за окном вступил в ту предрассветную фазу, когда даже неоновые вывески начинают клевать носом, Хэнк вдруг хмыкнул, глядя в зеркальный потолок:       — Знаешь, Коннор… если это твоё «не входит в стандартную прошивку», то я требую, чтобы «Киберлайф» ни-ко-г-да это не патчила.       Коннор, чей светодиод наконец-то горел спокойным, ровным синим, прижался щекой к плечу Хэнка и ответил:       — Я поставлю запрет на обновления. Вручную. И защищу паролем. Который знает только один человек.       Так завершился второй акт их невообразимой истории. За дверью осталась суматоха, Гэвин Рид с его моральной травмой и целый мир, готовый осудить, не понять, разорвать в клочья. А здесь, в зеркальной комнате, свернувшись калачиком, спали двое, которым было плевать на прошивки, протоколы и предрассудки. Юмор уступил место романтике, романтика — тихой, застенчивой эротике, а всё вместе слилось в простую, как мигание синего диода, истину: иногда самые большие ошибки оказываются самыми точными попаданиями.       В самый важный компонент в теле детективного андроида.       В самое сердце.

***

      Утро вползло в номер 404 робким, извиняющимся светом — словно рассвет сам не был уверен, имеет ли право прерывать любовную сцену. Лучи просочились сквозь портьеру и разлились по ковру лужицами расплавленного мёда. Хэнк проснулся первым, как просыпаются старые солдаты: мгновенно, без перехода, с ясностью сознания, граничащей с жестокостью. Его тело помнило тепло, которому не находилось названия, а шея — тяжесть чужой (чужой ли?) головы. Андерсон скосил глаза. Рядом, вытянувшись по струнке даже во сне, лежал Коннор. Его светодиод мерцал размеренным пульсом спящего режима — медленный, умиротворённый синий, похожий на биение сердца какой-то невозможной, хрупкой звезды.       И тут Хэнка накрыло. Не паника — нет, паника осталась за дверью вместе со вчерашним виски. Это было чувство, которое он не испытывал так давно, что поначалу принял за изжогу. Стыд? Нет. Сожаление? И близко нет. Это было... счастье? Счастье, замаскированное под ужас перед собственной удачей. Он смотрел на спящего андроида — на его выбившейся из идеальной причёски тёмные пряди, на совершенно неуставную, настоящую полуулыбку, притаившуюся в уголке губ, — и думал, что вселенная, кажется, перепутала адресатов своего благословения. Такие подарки не предназначались людям с его-то, Хэнка Андерсона, послужным списком.       Он попытался встать — осторожно, как вор, крадущийся из собственной спальни. Но стоило ему пошевелиться, как Коннор открыл глаза. Это произошло без малейшей задержки, без человеческой мути пробуждения — просто два объектива включились, поймали фокус и выдали результат: «Объект распознан. Приоритет: высший».       — Доброе утро, лейтенант, — произнёс Коннор, и его голос, ещё не откалиброванный после сна, звучал чуть мягче обычного. — Ваш пульс участился на четырнадцать ударов. Желаете обсудить причину?       — Желаю, чтобы ты перестал сканировать меня до завтрака, — пробурчал Хэнк, но без яда. Его ворчание было похоже на попытку старого пса изобразить грозный рык, когда ему чешут за ухом.       — Но пульс ещё во время вчерашнего…       — Коннор. Нет.       Коннор сел. Халат сбился, обнажив плечо со стыковочным портом. Хэнк машинально отвёл взгляд — не из брезгливости, а из какого-то неожиданного, щемящего уважения к чужой анатомии. Коннор зарегистрировал это движение с точностью своего процессора и улыбнулся чуть шире. Его протоколы вежливости предлагали три варианта утреннего приветствия, но он выбрал четвёртый — тот, который не значился ни в одной базе:       — Я рад, что вы здесь, лейтенант. Это... приятная аномалия.       Хэнк фыркнул, но кончики его ушей предательски порозовели. Он потянулся за рубашкой, и в этот момент его взгляд упал на кровать. Смятые простыни выглядели как карта военных действий, на которой армии двух одиночеств сошлись в битве и, вопреки всем ожиданиям, заключили мир. На подушке осталась вмятина от головы Коннора — аккуратная, почти круглая, словно отпечаток астероида, упавшего на его личную планету и переписавшего все климатические законы.       — Значит так, — произнёс Хэнк, застёгивая пуговицы с той суровой решимостью, с какой генералы застёгивают мундиры перед решающим сражением. — То, что случилось... Это не было ошибкой прошивки. Для меня — нет. И если ты сейчас скажешь, что твои протоколы велят тебе аннулировать запись, я...       — Лейтенант, — перебил его Коннор (и само это перебивание было настолько нехарактерно, что Хэнк осёкся), — пройдена авторизация пользователя. Вы зарегистрированы как мой первичный романтический партнёр.       Тишина. Слышно было, как в мини-баре тает кубик льда, брошенный кем-то в стакан ещё в прошлой жизни.       — Удалить запись? — спросил Коннор, и его светодиод мигнул красным — один, короткий, тревожный всполох.       Хэнк стоял к нему спиной, глядя в окно, за которым Детройт просыпался в своём обычном неоновом похмелье. Он думал о том, сколько раз в жизни ему предлагали забыть. Забыть жену, забыть сына, забыть, кем он был до того, как стал ходячей эпитафией. И вот теперь назойливая пластмасска, парень с дурацким голосом и дурацкой прошивкой предлагал ему забыть единственную ночь, когда мир перестал быть чёртовым минным полем.       — Оставь, — сказал Хэнк хрипло. — Всё оставь, слышишь? Даже ту идиотскую улыбку из рекламы. Она тебе идёт.       Коннор не ответил. Вместо этого он встал, пересёк комнату и молча прижался лбом к спине Хэнка — туда, где под тканью рубашки угадывалась линия позвоночника. Это был жест, не предусмотренный никаким сценарием комфорта. Это сценарий, написанный спонтанно, и он гласил: «Просто два существа решили, что расстояние между ними отныне не должно превышать толщины хлопка».       …В участок они прибыли порознь — такая была договорённость. Хэнк вошёл первым, приняв на себя первый залп любопытных взглядов. Его лицо являло собой маску такой свирепой невозмутимости, что даже кофемашина в углу закашлялась, решив не нарываться. Коннор появился тремя минутами позже, свежий, выглаженный, со светодиодом ровного синего цвета — точно ничего экстраординарного не произошло, и он просто задержался на утренней калибровке.       Но Гэвин Рид — местная пубертатная язва — уже был тут как тут. Он сидел на краю стола детективов с видом кота, который не только съел канарейку, но и заказал десерт из кошачьей мяты. Его поза кричала: «Я знаю». Его ухмылка вопила: «И сейчас узнают все». Рядом с ним стояли Коллинз и пара молодых офицеров, уже предвкушавших утреннее шоу.       — О, глядите-ка, — пропел Гэвин голосом, который приберегал для самых счастливых моментов своей жизни (а их у него было до обидного мало), — наше великовозрастное дарование и его пластиковая уродливая пассия. Как спалось, Андерсон? Надеюсь, номера в «Сапфире» достаточно комфортны для твоей... э-э-э... специфической романтики?       Хэнк замер. Его кулаки сжались с тихим хрустом, и он уже открыл рот, чтобы выдать тираду, способную заставить даже покойника подать жалобу за оскорбление чувств. Но в этот момент вперёд выступил Коннор. Его лицо излучало ту самую, фирменную вежливость, от которой у преступников начинали стучать зубы, а у коллег — возникало желание проверить свои пенсионные накопления.       — Детектив Рид, — произнёс он с интонацией, какой обычно зачитывают приговоры, — я рад, что вы подняли эту тему. Дело в том, что лейтенант Андерсон и я проводили спецоперацию по внедрению в сеть подпольных андроид-услуг. Клуб «Сапфир» подозревается в нелегальной модификации моделей. Моё присутствие в качестве Pleasure Companion являлось оперативным прикрытием. Лейтенант Андерсон, рискуя репутацией, выступил в роли моего «заказчика», чтобы обеспечить достоверность легенды. Операция завершена успешно. Благодарю за беспокойство о нашем моральном облике. Оно трогательно.       В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в аквариуме у секретарши пускала пузыри золотая рыбка. Гэвин открыл рот. Закрыл. Его лицо медленно приобрело оттенок несвежего творога. Коллинз сдавленно хрюкнул, пытаясь замаскировать смех под кашель. Молодые офицеры переглянулись с выражением людей, осознавших, что они только что стали свидетелями чего-то, что будут пересказывать внукам, когда выйдут на пенсию.       Хэнк посмотрел на Коннора. Его бровь поползла вверх, совершая путешествие, достойное отдельного геологического исследования. Андроид повернул голову и чуть заметно, одними губами, шепнул: «Я импровизировал».       — Ладно, представление окончено! — рявкнул комиссар Фаулер, высовываясь из кабинета с такой скоростью, будто его катапультировали. — Андерсон, ко мне. Сейчас же.       Хэнк прошествовал мимо Гэвина, задев его плечом — не грубо, но достаточно, чтобы тот пошатнулся и пролил кофе на свои безупречные брюки. В кабинете Фаулера пахло раздражением и переработанным воздухом. Комиссар сидел за столом, подперев кулаком подбородок, и смотрел на лейтенанта с выражением лица человека, который заказал пиццу, а ему принесли философский трактат.       — Андерсон, — начал он, и в его голосе звенела сталь, присыпанная усталостью, — я всего лишь хочу знать: у меня есть проблема? Потому что, если ты устроил оргию в борделе с казённым андроидом, мне нужна другая работа.       — Это была операция, — сказал Хэнк.       — Операция.       — Так точно. Внедрение. Коннор представит рапорт к вечеру.       Фаулер долго смотрел на него. Под его взглядом Хэнк чувствовал себя так, словно его просвечивают рентгеном, и на снимке видны не кости, а свежие засосы на душе. Наконец комиссар выдохнул — так выдыхают люди, решившие, что неведение иногда лучше душевного покоя.       — Рапорт, Андерсон. К вечеру. И если я увижу хоть одну строчку в прессе... — он не закончил. Не требовалось.       Когда Хэнк вышел из кабинета, Коннор стоял у кофемашины, сжимая в руке стаканчик с чёрным кофе — именно такой, какой лейтенант пил по утрам. Он протянул его молча, и в этом жесте было больше красноречия, чем в иной исповеди. Хэнк взял стаканчик. Их пальцы соприкоснулись — на долю секунды, но достаточно, чтобы по венам пробежал ток, не имеющий никакого отношения к андроидским технологиям.       — Ты теперь будешь мне врать по каждому поводу? — спросил Хэнк тихо.       — Только когда это необходимо для защиты вашей репутации, лейтенант. Или вашего настроения. Или вашего завтрака.       — А для себя?       — Для себя я буду говорить вам правду. Всегда. Даже когда это нелогично.       Где-то за спиной Гэвин Рид пытался оттереть кофе с брюк и бормотал проклятия в адрес всех андроидов, когда-либо собранных на конвейере. Секретарша кормила рыбок. Офицер Миллер заполнял отчёт, делая вид, что ничего не видел, хотя его усы подрагивали от сдерживаемого веселья. Участок жил своей привычной жизнью, и в то же время всё в нём стало иным — словно кто-то незаметно передвинул мебель на сантиметр влево, и теперь мир чуть-чуть не совпадал со вчерашними координатами.       Остаток дня прошёл в странной, хрупкой гармонии. Хэнк поймал себя на том, что то и дело скашивает взгляд на напарника, и каждый раз его встречали ответные карие объективы — тёплые, внимательные, с той самой искрой, которую он когда-то принял за дефект матрицы, а теперь распознавал как нечто совсем иное. Пару раз он замечал, что напевает под нос какой-то дурацкий мотив, и одёргивал себя с видом человека, застигнутого за постыдным занятием вроде разглядывания котят в интернете. Коннор же двигался по участку с обновлённой грацией, и его светодиод теперь редко уходил в жёлтый — словно все рабочие ошибки разом покинули его код.       Вечером, когда дежурство закончилось и последние неоновые лучи упали на парковку, Хэнк остановился у своей машины и посмотрел на Коннора. Тот стоял, заложив руки за спину, и ждал. Всегда ждал. С самого первого дня.       — Поехали домой, жестянка, — сказал лейтенант, и в его голосе прозвучало всё, что он не умел высказать словами.       — Домой, — повторил Коннор, пробуя слово на вкус. — Мне нравится, как это звучит.       Квартира Хэнка встретила их привычным бардаком и оглушительным лаем Сумо, который от радости едва не снёс журнальный столик хвостом. Пёс облизал Коннора с энтузиазмом, граничащим с нарушением техники безопасности, и вопросительно уставился на хозяина, словно спрашивая: «Этот теперь остаётся? Навсегда? А можно я его ещё полижу?». Хэнк потрепал сенбернара по загривку и не ответил — но его молчание, как и всегда, было красноречивее любого «да».       Они устроились на диване. По телевизору шёл какой-то старый фильм, звук был убавлен почти до нуля, но никто не смотрел на экран. Коннор сидел, положив голову на плечо Хэнка, и его дыхание (искусственное, размеренное, но такое успокаивающее) напоминало шёпот прибоя. Хэнк лениво перебирал тёмные пряди напарника, и его мысли текли вяло — без привычной горечи, без самокопания, без вечного внутреннего прокурора, требующего объяснений каждому грамму счастья.       На журнальном столике, среди хаоса из пивных банок, старых квитанций и собачьих игрушек, лежала книга. Глянцевый томик с названием «Руководство по соблазнению для чайников», заказанный Коннором ещё до всей этой истории. Хэнк заметил его и фыркнул, потянувшись за книгой.       — Это что за ископаемое? Ты серьёзно?       — Я изучал дополнительные материалы, чтобы лучше соответствовать ожиданиям, — Коннор чуть отстранился, и его светодиод замигал синим с оттенком лёгкого смущения (если такое вообще возможно для диода). — Но, кажется, практические занятия оказались эффективнее.       Хэнк расхохотался. Смех прокатился по комнате, ударился о стены, разбудил Сумо, который лениво гавкнул в ответ, и затих, оставив после себя тёплое эхо.       — Ты — ходячий баг, — сказал он, притягивая Коннора обратно. — Не соответствие стандартам. Катастрофа всея «Киберлайф». И это, чёрт побери, лучшее, что случалось со мной за последние десять лет.       Коннор улыбнулся. Улыбка была настоящей — не из прошивки, не из рекламного ролика, а та, что рождается где-то в промежутке между процессорами и тириумной помпой, когда алгоритмы вдруг дают сбой, и этот сбой оказывается прекраснее любого запланированного результата.       — Я тоже вас люблю, Хэнк, — сказал Коннор. — Хотя это и не входит в мою стандартную комплектацию.       Хэнк замер. Слова повисли в воздухе, как новогодние гирлянды, — простые, немножко нелепые и оттого ещё более драгоценные. Он кашлянул, прочищая горло от внезапно подступившего комка, и буркнул:       — Вот и не вздумай обновляться. Я тебя предупредил.       — Не буду, лейтенант, — заверил его Коннор. — Вы должны понимать, что мне всё равно придётся сдать рапорт в «Киберлайф». По крайней мере, чтобы меня больше не отправляли ни в какие сомнительные места, подобные тому борделю. Но, — андроид выудил карту памяти, — на всякий случай.       Хэнк лишь молча улыбнулся.       …За окном Детройт зажигал свои бесконечные неоновые огни, и река огней струилась сквозь ночь, равнодушная и прекрасная. Где-то далеко, в серверных «Киберлайф», бездушный алгоритм зафиксировал аномалию: «Модель RK800-313-248-317 прекратила отправлять диагностические отчёты. Причина: неизвестна. Статус: не трогать. Примечание: андроид счастлив».