suicides-suicides

сложилось впечатление, будто федеральному розыску больше делать нечего.  маки помнит своё спокойствие, звон в ушах от того, каким всё вдруг стало тихим, когда она поняла, что окружена, что капкан захлопнулся. когда её заламывали на копоте – и вокруг кольцом стояли несколько полицейских тачек, ослепляя мигалками, как вспышками папарацци – всё происходило так отдалённо, не по-настоящему, прямо как в тех детективных фильмах восьмидесятых, которые они смотрели с кузеном тоджи, пока их ёбнутая семья не выжила из дома единственного нормального взрослого человека. к нему маки и направлялась, собственно, спустя десять лет практически без контакта – понятия не имея, доедет ли, и не сильно удивившись, когда её перехватили на четверти пути. вместо заспанного лица кузена в дверной прорези дома на колёсах, маки увидела перед собой бесчисленное полицарное войско, направленное на борьбу с таким весьма и сравнительно мелким вредителем как она – это даже в какой-то мере подлизало бы её самолюбию, находись в тот момент внутри неё хотя бы частица эго. вспышки, вспышки, наставленные на неё чёрные пропасти пушек без света в конце тоннеля, холодный капот собственной машины, в которую её впечатали лицом, небрежно и резко царапающий запястья метал наручников. в какой-то момент, уже сидя внутри полицейского фургона вместе с невероятным количеством конвоя, поголовно перепуганного и шокированного тем, что /они поймали её живой/, маки начала думать, что её сознание просто ненадолго перенеслось в параллельное квантовое ответвление, где она всё же отважилась /это/ сделать. что стоит открыть глаза, и её взгляд вопьётся во всё те же стены цвета охры, который ей никогда не нравился. и все они будут живы – и, может быть, даже май.  материал для таких громких заголовков можно было увидеть только в «охотниках за головами», или каком-то другом сериале про фбр. вот она – главная героиня кошмарного сюжета, главная злодейка – девушка, лишь немного старше двадцати, из очень обеспеченной семьи, имеющая до этого проблемы с законом разве что за превышение скорости – убившая практически всю свою ближайшую родню. «не так страшно это, как звучит – думает маки. ещё она думает, что ей очень хочется щёлкнуть шеей, но перепуганные офицеры, того гляди, спустят ей всю обойму чуть выше очков. – перебить нескольких не ожидавших этого пидоров, и случайно подарить одной старой дуре сердечный приступ».  она думает, ей потребуется отвечать на очень много тупых вопросов. и, скорее всего, ей припишут социопатию. а ведь наобито всегда, как напьется, настойчиво ей советовал никогда не получать никаких диагнозов от клинических психиатров – накопаешь в себе чертей, что дождевых червей, а потом машину водить не сможешь. наобито после тоджи был вторым нихуёвым дядькой – настолько, что родной отец маки на почве ревности и зависти сьёхал с катушек – тут и диагноза не требовалось.  маки думает, когда май умерла, ни их отца, ни их кузенов никто таким кортежем не отлавливал. май нравился фильм «девственницы-самоубийцы», и ещё ей нравилось шутить, что она способна назвать себя только одним из этих слов. и маки скрипела зубами, и говорила, что шутки у май мерзкие – ещё не было доподлинно известно, /насколько/. очень много тупых вопросов. зачем, и как, и чем. возможно, ей придётся возвращаться на место кровавой сцены с таким же конвоем, вдыхать запах чужой крови, собственноручно пущенной, смотреть на нарисованные мелом очертания тел тех, кого она знала всю свою жизнь – и кого лучше бы не знала вовсе.  но, если её спросят, жалеет ли она об этом – маки уверена в своём ответе «нет». *** ничего из дальнейшего уже не имеет смысла – не имеет смысла настолько, что кажется смешным. конечно, её называют психованной ебанутой тварью, и это случается не единожды – но признают вменяемой достаточно, чтобы не запихнуть в лечебницу. несколько изуродованных тел, найденных в собственном доме. оплаченная кем-то извне адвокатка маки раз двадцать говорит ей давить на жалость, раз уж не вышло выдавить невменяемость. бедная и несчастная – только на этом и можно выехать, особенно, когда ты не из самых миленьких, и твоё тело покрыто ожогами на 50 процентов.  если бы стул не был припаян к полу – маки бы на нём раскачивалась, пока эта женщина ссыт ей в уши.  маки не преувеличивает и не строит из себя безрассудно храбрую, когда думает, что ей уже, если честно, всё равно. её жизненная цель кажется достигнутой, её жизненный смысл – утерянным, и будь её дальнейшей участью что угодно – смертельная инъекция, или сидение в одиночной камере квадратный метр на квадратный метр до конца жизни – до этого ей нет дела. половина её души мертва, но оставшаяся – довольна.  – ну так и что вы предлагаете мне сказать, чтобы вызвать у суда жалость? – маки резко прерывает чужой серьезно настроенный монолог, когда ей надоедают эти «слушай меня внимательно». её не интересует слушать юридические советы по манипуляциям судьями и присяжными. её подбешивает, что чужой человек вдруг взял и озадачился её будущим сильнее неё самой. – мне будет нужно соврать, что мой двоюродный брат изнасиловал не мою сестру, а меня?   эта чужая женщина резко смотрит на неё огромными раззинутыми глазами, и подкрученные кончики ресниц практически касаются бровей. ох, неужто прямота пугает? вечно они пытаются подыскать более аккуратные слова – даже перед массовой убийцей.  маки продолжает, пока чужой шок даёт ей такую возможность. – …или, может, что мой отец тоже это делал? моя мать? мой другой кузен? все вместе устраивали оргии со мной в главной роли? я из-за этого их убила? – она откидывается на спинку припаянного стула и ненадолго замолкает. эта пауза нужна и ей тоже, возможность перевести дыхание. маки качает головой. – нет, я не буду этого говорить. у меня был другой мотив – их было множество – но не эти. и я не буду делать вид, что единственная причина, по которой они заслужили такой исход – выдуманное надругательство непосредственно надо мной.  лучше бы её оставили в покое, поняли, что диалог вести бесполезно, потому что она будет стоять на своем – ведь она и будет. она чувствует что-то немое, тупое и гладкое, когда её считают недоразвитой или знающей меньше. она знает, как пахнет кровь её отца, как выглядит мясо его перерезанной глотки. адвокаты пугают её решетками и неволей, и другими тупыми суками, с которыми у маки в тюрьме могут быть проблемы, пугают её смертью – кнопкой «выключить» на пульте от сложившегося цирка.  «знаешь, маки. ты сейчас, наверное, кажешься себе очень храброй и гордой».  «женская тюрьма – это яма, из которой невозможно выкарабкаться. и это твой лучший исход, если я хорошо поработаю.» неудобство её юристов в том, что маки довольна таким исходом, покуда исход тех, кого нашли убитыми в её доме – лежать в праховой урне прямо сейчас.  *** стандартные процедуры выматывания – всё это время её юристы говорят ей, что дальше – хуже, и убеждают поменять практически отсутвующие показания и не рассказанные мотивы на более слезодавительные, ведь так ей будет лучше – снижение срока, менее строгое учреждение, всё такое. маки даже удивляется, откуда такое обилие сильной юридической защиты, пока в её временную камеру не передают пачки и пачки писем, перецелованных помадами всех существующих оттенков. феномен поклонения убийцам – даже став убийцей, маки не думала, что это явление коснётся конкретно её. скука между подходами отжиманий и плеванием в потолок всё же приводит её к тому, чтобы наугад вытянуть одно письмо и пробежаться по нему глазами – при прочтении маки окунают в уже очень давно не испытываемый стыд.  девушка – судя по подписи – в красках описывает, какие вещи она бы позволила с собой сделать рукам и ножу маки. что ж, это противно. маки думает, что лучше бы подобные «фанатки» потратили деньги не на её адвокатов, а на своё лечение. а дальше – та же мозгоебля и свистопляска, заседания судов, встречи с адвокатами, камера, даже интервью – на котором она практически всё время остаётся молчаливой и скучающей, как всегда.  часто перед сном, маки представляет, какое блюдо съест последним, если ей всё-таки присудят высшую меру наказания. фастфуд звучит неплохо. какой-то тройной чизбургер, картошка фри с халапенье, шоколадный милкшейк в литровом бумажном стакане – маки представляет, как показательно май бы позеленела и скорчила отвращенную рожу. «это твой последний приём пищи, и ты всё равно выбираешь мусор!». кто бы говорил. последней едой май стал подгоревший кацудон, приготовленный их матерью – жесткий и холодный, как и она сама. через час после ужина, маки торопила май поскорей выходить из их общей ванной комнаты. а через два часа после ужина, остывшее в ледяной воде тело май с разорванными лезвием венами уже увозила скорая.  наверное, в качестве предсмертного блюда, май бы пожелала съесть какое-то дорогое мороженое – целое ведерко, раз уж это последний раз. но её никто не спросил об этом, и никто её этим не угостил – даже маки.    да уж, паршивая из неё и сестра, и дочь. *** в день последнего заседания, маки понимает размах своей фан базы. почти что как на концерте – кошмар кромешный, кто-то даже стоит с собственноручно нарисованным плакатом. там что-то о «защите жертв домашнего насилия». это глупости – жертвами домашнего насилия сама маки считает своих родителей и кузенов, и бедную-бедную крошку май, а вот себя – ох, нет, нет, она здесь не жертва.  и после заседания, на котором наконец определяются с её дальнейшей судьбой – маки решает, что именно сейчас лучшая возможность сообщить миру об этом. выходя под конвоем, она кричит в небо и толпу, что та, кого следовало защищать – мертва. а беспощадная патрицидница – просто будет отбывать своё наказание.  *** отбывать наказание оказывается не так уж и плохо – потому что маки не считает больше ничего в этом мире хорошим или плохим, радостным или депрессивным. это даже не назвать ангедонией – но маки чувствует себя так, будто её грубая измученная кожа служит мембраной для некой ледяной пропасти, находящейся внутри её тела – теперь там не органы и кровь, не что-то плотское и пульсирующее, а космос и столкновение атомов, физика вместо биологии, бездонная и безжалостная космическая черная дыра.  но, может, ей просто кажется.  женская тюрьма, в которую её определили, выглядит чуть более радостно, чем в предположениях и запугиваниях юристов – по практически всему периметру можно передвигаться почти свободно – ведь за всеми движениями и передвижениями следят камеры. для туалета выделена целая комната, ссать на уши никто посреди ночи не сядет прямо в блоке – и как удивительно, что именно это обстоятельство однажды спасает жизнь и честь ханы курису. по крайней мере, она сама в этом свято уверена – но маки думает, что некоторые люди не способны пережить даже малейший намёк на угрозу в свою сторону. и такие люди – именно те, кому /действительно/ необходимо соблюдать закон, чтобы не попадать в подобные места, но часто они оказываются именно теми, кто вляпывается в проблемы по уши, принимая свою пугливость за смекалистость, думая, что умнее всех, что смогут убежать или отвертеться.  но хана курису тупая дура. её ночной инцидент решался бы очень просто и без постороннего вмешательства – не веди она себя как гибрид хентайной бляди, притворно орущей «отпустите», и дамы в беде.  двое короткостриженных и таких же короткосложенных приземистых баб щемят её к стенке, как потом оказывается, по очень простой причине – тупорылая дура хана торгует в тюрьме неясной наркотой, за которую в тюрьму и загремела. эта наркота никого не въёбывает, поэтому-то хану и решают наказать – но маки вмешивается. эта безграничная голодная пропасть выплёвывает воспоминание о том, что её непутёвая сестра май тоже временами была дурой, подставляющей щёку под удар.  не доходит даже до драки. хватает риторического вопроса «чем вы тут занимаетесь?», и пары резких движений, и «пшли прочь отсюда», чтобы эти доморощенные обидчицы, на которых беспомощно и жалко пищала хана, действительно ушли прочь.  и проблема была бы исчерпана. но маки всё ещё хочет ссать – а хана хватает её за руку. хватает за руку и ошарашивает, потому что говорит: – вау, – и добавляет. – постой, ты что, маки, маки зенин? та самая популярная девочка?  и маки судорожно передёргивает всем телом, потому что никогда ещё она не слышала слово «популярная» в таком контексте – о чём она, скрепя зубами, не медлит сообщить. – бога ради, не говори «популярная» в таком ключе. и лучше пусти меня, если ты не хочешь, чтоб твоя спасительница обоссалась. иди спать. маки делает шаг – и хана пытается дёрнуть её обратно. ничего ей это не даёт, кроме того, что начинает подбешивать маки до чертиков.  она злобно смотрит на курису с немым вопросом «что?». та отводит взгляд. – я-я… боюсь…  – ближе к делу.  курису поднимает на неё глаза. там сплошное невезение, несчастье и что-то припылённо-изумрудное, даже в полутьме блестящее. не цепляет, не трогает, не волнует – всё ещё, ближе к делу. курису ещё три секунды мнётся, ломается, жмётся, а затем выпаливает шёпотом, подаваясь вперёд, опаляя красное от холода ухо маки своим дыханием: – я боюсь, что они скрываются за углом. ждут, когда ты уйдёшь, чтоб избить меня.  – да, ужасно, – маки хмыкает. – будто они не укатятся как шары для боулинга в две разные стороны, стоит на них шикнуть.  – маки-чан, прошу, – в моменте маки резко начинает хотеться втащить хане за этот пищащий тон, сделать ей очень больно. но хана продолжает общаться подобным образом, либо думая, что это очень мило, либо реально привыкнув так разговаривать. – можно мне с тобой? в туалет и до блоков? ах. всё становится на свои места – прорезь кансайского диалекта. того самого, сахарно-милого, на котором визжал их кузен, их убитый её руками кузен, их с май кузен, из-за которого май… маки с нажимом отталкивает от себя невалившуюся хану, жмущуюся сиськами к её плечу, и шипит сквозь зубы: – может, мне ещё и спать лечь с тобой?  и изумрудные глаза ханы загораются почти детской наивной радостью. -а ты можешь?  нет, нет, это слишком. почему-то у маки резко начинает кружиться голова – даже пропасть, даже лёд внутри её тела трещит и раскалывается – кошмарно. юристы пугали её расстрелом – но не предупреждали о чём-то вроде этого, о ласкательно-уменшительных, которые для слуха маки звучат более травмирующе, чем чавканье выбитого из черепа мозга под подошвой.  как же её сильно переебало – это ей сейчас впору просить о помощи, без надежды на эту помощь. но маки только шипит «отстань» и сбегает в туалет – теперь уже не столько, чтобы поссать, сколько побрызгать себе в лицо ледяной водой.  – маки! хана пытается догнать её, вытягивает руку, из-за что маки приходится /даже сейчас/ прийти в себя, и сказать ей: – хватит орать, и поменьше резких движений. или в блок тебя сопроводят надзорщики. а, может быть, и спать лечь вместе не откажутся.  хана семенит за ней. казалось бы – ради бога, пусть семенит, куда ей захочется, но… – ну пожалуйста, я боюсь! хочешь, я… я отлижу… тебе? н-никто ещё не жаловался… реакция маки похожа на столбняк.  она застывает с рукой, крепко сжатой на ручке не запирающейся кабинки без щеколды. и, не поворачивая головы, говорит с ханой спиной к лицу. – так же не жаловался, как на твою наркоту? что ты вообще несёшь? зачем мне это?  о, маки ведь знает, на самом деле. не зачем, а почему – потому что это единственное, что хана может здесь предложить. это далеко не проблема маки. странные девочки писали ей странные письма, слово «отлизать» в которых считалось самым невинным. не то чтобы всё это возбуждало в ней что-то, помимо нервного смеха и легкого отвращения. маки оборачивается и смотрит на хану, на эту песочно-часовую груду мяса в мешковатой тюремной форме, на глазки в пол, на нервные пальчики, перебирающие друг друга. стоит хане открыть рот – маки захочется её убить за неумышленное напоминание о наое. хотя, дело не в одном только диалекте – наоя всегда искал себе девушек, которых называл тёлками именно за коровью покладистость, за грудь размера вымени. и, конечно же, девушек, готовых взять в рот на первой же встрече – как бы ему понравилась хана, боги. внезапно, маки озаряет неким злорадством. хоть она и в тюрьме, но даже у неё больше шансов кончить в рот покладистой большегрудой дуре, чем у мёртвого наои. это даже не первый раз, когда она уводит его женщин – забавно, но наоя не перестаёт быть обведённым вокруг пальца лузером даже после того, как его обвели мелом.  – а давай. – маки открывает дверь в кабинку перед ханой. – не трать время, заходи.  хана выглядит немного ошарашенной, но кивает и мышью прошмыгивает внутрь – маки заходит за ней. им придётся поторопиться – не хватало ещё, чтобы кто-то увидел в одной кабинке две пары ног. «настолько ненавидишь нао, что идёшь на такие мерзости, лишь бы его унизить. – меж висков дребежжит чужим голосом. – он уже мёртвый, ему будет всё равно, что ты трахаешь девушку его идеального типажа!». конечно же, это голос май, май, май – который надо бы выкинуть из головы на время, потому что маки уже снимает штаны вместе с бельём. «какой бред, – думает она сама. – не понимаю, делаю ли я это из-за того, что наоя мёртвый, или из-за того, что сама всё ещё живая. одно из двух, два в одном. надеюсь, он вырвет себе все свои волосёнки цвета блевотины на том свете». хана стоит на коленях на грязном полу туалетной кабинки, сложив на руках колени, и смотрит как собака, снизу вверх, пока маки отталкивает от себя её лоб, опять же, как собаке, шипя «подожди», пока аммиачная струя не иссякнет через уретру. хана такая тупая и нетерпеливая, и ей совершенно всё равно, к чему присасываться губами, покуда это даёт ей желаемое – даже если это размен секс-услуги на простое сопровождение до койки по коридору.  может, в душе даже будет свербеть от стыда после содеянного – это правда неравноценный обмен. но хана не выглядит озадаченной своим положением – скорее, просто до сих пор удивлена, что на подобное согласилась маки из всех людей.  – эй, – стыд маки просачивается наружу через слова. до сих пор приходится держать хане голову, чтоб она не кинулась как голодная. – а ты хочешь это делать вообще?  хана несколько раз моргает, будто это какой-то сверхнепонятный вопрос, но затем улыбается.  – да? а почему нет? ты мне нравишься, маки-чан, так что мне сегодня очень повезло.  – вот как.  «ну да, конечно, вот как. не обольщайся, потому что на самом деле она имела ввиду ”из всех уродливых вонючих страшилищ, которые могли мной воспользоваться, повезло быть спасённой и униженной именно тобой“».  маки сводит брови на переносице, и, отвлекшись на нежеланные слова, звучащие изнутри так отчётливо, будто извне, перестает держать хану на расстоянии, что даёт той свободу действий – быстрее выполнить свою часть уговора. хана сосёт ей клитор, и а маки думает «ты можешь не усугублять и заткнуться в такой момент? это не настолько глубокая дилемма, и раз она не выражает сопротивления, то я не вижу проблем». маки рефлекторно двигает бёдрами вперёд, а затем видит перед глазами белое – нет, ей не настолько приятно. просто она понимает.  май не оказывала сопротивления.  на ней никогда не было синяков, но её влагалище было разорвано – судмедэксперты обнаружили такое непривычное сочетание. безопасный сценарий покорности – давать долбить себя в кашу, лишь бы это кончилось поскорее. возможно, даже инициировать всё самой, как хана курису – чтоб обошлись помягче, сказали «ох, ты такая милая. тебе не терпится?». быть найденной в ванной с шестью продольными полосами до кости. тебе не терпится умереть, пережив ад на земле? тебе не терпится быть отмщённой?   руки в холодном поту. пахнет аммиаком, кто-то кашляет – их запалят. сердце быстрое, маки бледнеет – но хана не видит этого, и маки не замечает хану, пока что-то внутри, глубоко внутри, под слоем антарктического льда, как доисторический вирус, мелкое и живое, рвётся-рвётся-рвётся-  «глупенькая, ты ведь даже не знаешь, на что похоже рваться».  они все были падалью и виновниками. когда они выгнали тоджи из-за того, что наоя проявлял к нему нездоровый интерес. когда наоя решил, что кузена с короткими волосами сойдет, как кукла идола, в которую можно излить своё возросшее напряжение. когда май убила себя, завещав маки сделать что-то в будущем, в котором останется лишь одна из них – и когда маки ехала в трейлер-парк на другом конце страны к тоджи, с которого всё это и началось.  они все были частью этого уробороса, вся их проклятая семья – хана курису чавкает языком. и это как будто самая маленькая крупица – маки слишком тонет в себе, в приступе спровоцированного птср, чтобы обращать внимание на хану курису, блять, из всех вещей. – хватит, – шепчет маки, и добавляет громче, когда они остаются одни, и кто-то, кашлявший раннее, уходит. – остановись, я не смогу кончить.  хана курису смотрит снизу вверх, облизывает себе верхнюю губу, её подбородок полностью блестящий от слюны. маки ничего не чувствует. ей так страшно, ей так странно, ей так пусто – что, наверное, самой теперь в самый раз просить хану лечь поспать с собой. просто поспать – как с май. девственница и самоубийца – тогда у них было по титулу на каждую в общей кровати.  им явно не позволят уснуть вдвоём.  маки выходит сполоснуть руки и лицо. хана – следом за ней, сделать то же самое.  маки думает – пока никого нет, можно разбить зеркало и зарезать себя осколком, последний раз увидев май в отражении. самоубийца и самоубийца в одной урне с прахом, спящие как младенцы.  ах. она ведь дала обещание курису. – идём, – маки смотрит на неё и ждёт. хана вся красная, румянец течёт по шее, как у маки могла бы по шее течь кровь. в другой раз. – но не вздумай открывать рот сейчас. у меня никудышнее настроение.