В замке лорда прочные кровати

Над входом в бордель что-то приколачивали к вывеске – какие-то доски. Подъехав ближе, Лионель Баратеон понял, что это треснувшее изножье кровати, и даже узнал его по резьбе: эта кровать стояла в самом шикарном номере заведения мамаши Бетты. Видимо, теперь оно станет зваться как-то вроде “Сломанная кровать” или “Треснувшее изголовье”, покрасивее чтоб. Однако название просто так не меняют, наверняка за этим стоит какая-то история – смешная, героическая, фривольная или вовсе похабная? Мамаша Бетта, которая руки-в-боки наблюдала за ребрендингом с середины широкой, но пока пустоватой улицы, увидев лорда, приветствовала его небрежным книксеном и горестно кивнула на вывеску: – О… Видали, ваша милость? Гуляют господа рыцари! – Это ж как надо гулять, чтобы угробить твою знаменитую кровать, а, Бетта? – Лионель заинтересованно склонился к ней из седла, а сопровождавшие его паж и пара стражников навострили уши. – Я ж помню, там впятером можно кувыркаться, и это чудище даже не скрипнет. Ну выкладывай. – Ох, ваша милость, дак некоторые и пятерым фору дадут. Хотя приличный господин рыцарь были, не то что иные… – Приличный? Один?! – Один, один, да такой! Как входили, ещё лбом о притолоку чуть не приложились. А потом как разгулялись… Лионель даже вздрогнул. Наваждение, прицепившееся пару лет назад на Эшфордсокм лугу, снова дёрнуло что-то в душе. Видимо, это всё же не каприз ребёнка, который хочет себе самого большого солдатика, но что? Дался ему этот межевой рыцарь. Ах да, не дался… Наваждение Лионеля и не пыталось развеяться, на самом-то деле. Он не встречал никогда таких людей, как Дунк, – одновременно простых и сложных, туповатых и хитровыделанных, могучих и ранимых, блаженных до святости и горячих до дрожи в животе. Вот и хотелось загрести себе самозваного сира Дункана и поизучать эту загадку, так и объясним. Перестал ли он уже убиваться по тем, кто лишился жизни по закрутившей его странной прихоти судьбы? – Так-так, – Лионель решил спешиться и, может, даже заглянуть в заведение, хотя время, честно сказать, было ещё вовсе не бордельное. Кинув поводья пажу, он приобнял мамашу Бетту за плечи и подтолкнул её к дверям. – Милая Бетта, я хочу знать все подробности. *** Турниры в Штормовых Землях были редкостью, но от этого становились лишь популярнее. И вот сейчас в суровые, но живописнейшие края у Штормового Предела съезжались и отпрыски знатных домов, и межевые рыцари, что лишь именем отличались от простых бродяг, – ведь гостеприимством и щедростью дом Баратеонов никогда никого не обделял. В городке, окружавшем замок, царило самое буйное веселье, на которое способны собравшиеся вместе молодые бездельники – пьянство, кутёж и разврат ещё куда ни шло, лишь бы не докатилось до драк и поножовщины, ведь не все способны дотерпеть до ристалища. Вокруг Лионеля буйное веселье зарождалось будто бы само собой, а сегодня для этого появился весомый повод – друг нашёлся! Нашёлся сир Дункан Высокий, как сообщил паж, под цветущей дикой вишней, и пара розовых лепестков ещё украшала его растрёпанную шевелюру, когда он явился в замок. Заодно паж разнёс всем желающим и нежелающим шикарную сплетню о похождениях сира Дункана в борделе, и теперь высоченную фигуру провожали странным взглядами и сальными ухмылками. Сам Дунк то ли не замечал их, то ли намеренно игнорировал, а вот Эгг бесился – не просто так же мерзкий мальчишка в черно-жёлтых цветах Баратеонов, передавая приглашение, упомянул о “прочных кроватях”. Эгг уже предчувствовал очередной виток противостояния “Сир Дункан – суровая реальность”. Как Лионель и надеялся, за пару лет угрызения совести слегка отпустили Дунка, теперь тот из благодарности к бывшему соратнику не смог отвергнуть его приглашение. С того самого момента, когда Лионель, чмокнув на прощание пухлую щёку мамаши Бетты, вылетел на улицу в вихре золотисто-жёлтого плаща, в голове его вертелись мысли весёлые и шкодливые. Словно окрылённый пикантными подробностями, он посмеивался про себя: “Сир Дункан Длинное копьё! Тихий и скромный сир Дункан сломал кровать в борделе! А ведь мог бы осаждать города, и даже таран не понадобится”. Нет, теперь он точно обязан заполучить себе это чудо и до конца жизни дразнить его и за сломанное дубовое изножье, и за шокированных непотребных девок. Тогда можно будет и поглядеть, и полапать, и копьями… м-м… помериться… А ещё купание в море! Тренировки в борьбе! Охота! Сегодня особенно... – Мой дорогой друг! Лионель приветствовал Дунка в своём, наверное, кабинете – пергаменты горой на столе, огромная карта на цельной шкуре оленя, горящий, несмотря на тёплую весну, камин и всякие диковинки по стенам, на которые Дунк было уставился, раскрыв рот, но тут же одёрнул себя и принял вид бывалый и искушённый. Повсюду были золото и олени, олени и золото – сцены охоты на гобеленах, гербы на ливреях слуг и коттах домочадцев, маячивших позади, и, конечно, золотые шелка и рогатая корона на их лорде. Да и сам Дунк был отмыт и приодет – не совсем в цветах Баратеонов, конечно, но золотисто-жёлтого на нём было непривычно много. Это ж сколько шёлка пошло на тунику его размера? Лионель стиснул его в объятиях, закружил, даже попытался приподнять, но Дунк со смехом приподнял его сам. Лионель не возражал, только потискал невзначай за задницу и толкнул бедром – но таким ни Дунка, ни остальных было не удивить. – Я тоже рад тебя видеть, Лионель. – Да ты никак ещё подрос? – И похлопал по широченной груди, не торопясь убирать оттуда руку. – Кхм-кхм… – их отвлёк распорядитель турнира, который скромно притаился в углу кабинета, не желая мешать бурной встрече. – Милорд, я не знал, что сир Дункан – ваш близкий друг. Должен ли я поместить его в список наиболее уважаемых гостей, кто готовится преломить копья уже завтра? – А? Хочешь в бой уже прямо завтра? Там будут какие-то драконыши, но не принцы крови, уж понятно. – Насколько Дунк помнил, принцев крови после весеннего поветрия осталось не так чтобы много – один учился в Цитадели, а другой сейчас, наверное, бился на палках с другими оруженосцами у конюшен. Он даже ответить не успел, как Лионель продолжил: – Но лучше послезавтра. Сегодня мы пируем, завтра лечим похмельную голову, ну а послезавтра начнётся самое интересное – и конно, и пеше, и один на один и в свалку, я хочу, чтобы ты всё попробовал, Дунк. Готов? Распорядитель ушел, напоследок покосившись на Дунка. Лионель представил его ещё нескольким рыцарям, и все они улыбались, похлопывали его по плечам и пытались незаметно переглядываться. Про Дунка нельзя было сказать, что он хорошо понимает людей, но он чуял какой-то звериной чуйкой: этих придётся проучить. Но подождем до турнира… *** Сегодняшняя пирушка отличалась не размахом, а разгулом: музыканты наяривали так, что едва струны не лопались, визжали веселые девицы, вино лилось рекой, однако гостей за столами собралось немного – видимо, только родня хозяина, приятели и один дорогой друг. Лионель сразу усадил Дунка рядом, отметая косые взгляды, и принялся заговаривать зубы – со своих похождений он перескакивал на сплетни об окружающих, потом на байки о героях прошлого или похабные анекдоты о королевской семье, а все лишь бы свести беседу к тому, что интересовало его больше всего. Они пили и смеялись, и Дунка понемногу отпускала его всегдашняя застенчивость. – Ну вот скажи, Дунк, тебе какие женщины нравятся? – спросил как ни в чём не бывало Лионель, обведя рукой пляшущих. – Светленькие или тёмненькие? В теле, чтоб потискать, или тоненькие, чтоб одной рукой обнять? Хотя твоей ручищей и нашу повариху обнять можно, ха-ха! – Да я… как-то… ну, не очень маленькие… – Чтоб в постели не потерять? А какие были у тебя? Дунк залился краской по уши. Он слышал от сира Арлана, что настоящие рыцари не обсуждают альковные встречи с дамами, однако тот же сир Арлан, посетив бордель или какую-нибудь сговорчивую тётку, после несколько дней расписывал женские прелести и умения, и от этих рассказов юного оруженосца шарахало из похоти в отвращение. – Э-э… – Дунк не знал, следует ли ему отвечать, или Лионель сейчас всё равно сменит тему и заговорит, к примеру, об охоте с соколами. – Были… две, тут, в борделе… – У мамаши Бетты, что ли? – хохотнул Лионель. Он понимал, что направляет беседу слишком грубо, но ведь они оба уже подвыпили: хоть сам он утратил тонкость обхождения, Дунк этого не замечал. – То-то у неё сегодня разбитое изголовье на вывеску прибивали, говорят, какой-то великан порезвился в её лучшей кровати. Ха-ха-ха! Так ты сразу двух укатывал там? Силён! Хотя что это я, ты, небось, весь Беттин выводок мог бы ублажить! Правда? Не может же быть, чтобы боги наделили тебя такими руками и спиной, – при этих словах огладил он Дунку почему-то не спину, а грудь, – и позабыли о мужских статях. Дунк совсем загрустил. Отвернулся раздосадованно, рукой махнул. Подумал, что надо бы поговорить о чём другом, но, как назло, в голову ничего не приходило. – Что такое? Неужели позабыли? – Да нет, – почти рявкнул Дунк, перекрикивая близящуюся к кульминации музыку. – Наоборот, у меня слишком большой! А музыка, как нарочно, стихла за мгновение до этого, и слова “слишком большой” повисли в относительной тишине, где смолкали уже возбужденные выкрики наплясавшихся гостей. В толпе поползли шёпотки, переглядывания, смешки, но музыканты были ребята ловкие – грянула новая тарантелла, да так громко, что любые мысли просто выметало из головы. Сквозь музыку раздавался лишь хохот Лионеля – тот уже валялся по столу, стучал по нему ладонью и всячески потешался над своим незадачливым рыцарем. Отсмеявшись и утерев слёзы, он в несколько глотков выхлебал ещё кубок вина, поставил второй перед Дунком и велел: – Рассказывай! Дунк мысленно пообещал себе рано с утра уплыть за Узкое море и там податься в наёмники. Мысленно же плюнул и начал рассказывать. Если коротко, он познакомился с несколькими молодыми рыцарями, с которыми они целый день пили и дурачились, а под вечер побились о пустяшный заклад – кто поднимет на плечах больше груза. Дунк поднял осла, причем вместе с его наездницей и поклажей, за что был единогласно объявлен победителем и получил прутом по заду от хозяйки бедной скотинки. А заклад был – что победителю все скидываются на самое шикарное обслуживание в борделе. – Ну я взял двух самых симпатичных девчонок… – Каких? Как зовут? – Лизета и Розиль. – О-о! Уважаю твой выбор, сир рыцарь, сам бы их пригласил, если бы… Да продолжай! – Отнёс наверх – они прямо потребовали, чтобы я их на руках нёс. И только мы на кровати начали всяким баловаться, я немного ногой задел, так она возьми и подломись… – Ах-ха-ха-ха! – А потом они как увидели у меня, так и шарахнулись, будто от змеи… Лионель загоготал ещё громче, на глазах у него опять выступили слёзы. – Ох, Семеро! Я тебя обожаю, сир Дункан! Ха-ха-ха! И как же… что же вы? – Ну… они… Как-нибудь так… А кровать я им починил потом, с утра за досками сходил, крепкими, дубовыми. Лионель, казалось, вот-вот начнёт задыхаться от смеха, он держался за живот и уже не хохотал, а завывал. – А-а-ах! – простонал он, не в силах больше держаться. – Уморил ты меня, сир Дункан, клянусь сиськами Матери, это самая смешная история после… да нет, просто самая смешная из всех, что я слышал. Он поднялся на ноги, но покачнулся и схватился за стол, явно ища глазами что-то, что не двоилось и не плыло. Ничего не находилось. – Ты присядь, – предложил ему Дунк, и тот послушно рухнул обратно в своё резное кресло. – Может, отвести тебя спать? – Ты настоящий рыцарь, сир Дункан. Рыцарь без траха и без… чего там ещё у тебя нет? Заботишься о слабых… и пьяных… Кровать починил, – Лионель попробовал снова засмеяться, но живот сразу свело. – Отведи же меня спать, мой прекрасный рыцарь, пока я не свалился прямо здесь в луже вина, как свинья! *** Лионель, конечно, смеялся над ним, размышлял Дунк, но как-то по-доброму, не то, что другие, и обижаться на него было невозможно. Лорд Штормового Предела потребовал отнести себя в опочивальню – “Я что, хуже Беттиных девочек?” – и теперь томно смотрел на Дунка снизу вверх из-под полуприкрытых век. Держать его на руках оказалось на удивление приятно – солидная такая тяжесть с запахом вина и пота, а не птичьи тельца веселых девиц в аромате дешевых духов. В покоях, на которые указал слуга, постель для лорда уже была готова, но Дунку показалось невежливо сгрузить Лионеля прямо туда. Он осторожно поставил его на ноги и придержал, если вдруг хмель опять его одолеет. Лионель так и повис на нем, положил голову на плечо, обнял, ластился, словно кошка, и никак не желал отлипать. Дунк неловко пошевельнулся, и Лионель поднял на него взгляд – хитрющий и почти трезвый: – Покажи, а? Тот даже не успел сообразить, что от него хотели: рука Лионеля поползла по его груди вниз. И на поясе не остановилась. Дунк дернулся, но по вбитой за годы привычке замер, когда начало происходить непонятное – уж лучше так, чем что-нибудь поломать. – Не хочешь? – с чрезмерной, пьяной серьёзностью вопросил Лионель. – А я, между прочим, не девка. Я воин и ничего не боюсь, спорим? Я тебе такое покажу… Всё красноречие, впитанное со сладким вином за этот вечер, оставило Дунка. Ему казалось, что, даже если он заставит себя открыть рот, то будет лишь мекать и нукать, а Лионель заскучает и выгонит его. Он вдохнул. Выдохнул. Снова вдохнул и постарался ровно произнести: – А что, так можно? – “Дурак. Тупица. Вчера родился, что ли? Пекло, да что ему ответить-то?” – Тебе, Дунк, можно всё. Я не сумел заманить тебя под свои золотые знамёна, но вдруг хоть заманю под своё одеяло – оно тоже золотое, – и, привстав на носочки, Лионель дотянулся и его поцеловал. Ощущалось на удивление… логично, словно весь вечер был ради этого. Дунк, конечно, ещё какое-то время стоял столбом, пока Лионель, прерываясь на поцелуи, нашептывал ему, что хотел это сделать с самой первой встречи, и что такого здоровяка у него не было никогда, а очень хочется, и он еще сделает из Дунка настоящего сокрушителя кроватей, а для меча его сыщет подходящие ножны – тут Дунк, едва начавший отвечать на поцелуи, опять оцепенел. – Расслабься, что застыл? Ну и скажи, дашь хоть посмотреть или нет? И застольная легкость вдруг вернулась. Дунк подхватил Лионеля под задницу, приподнял, развернулся, прислоняясь лопатками к стене, притиснул его покрепче к себе и принялся целовать медленно, неспешно и обстоятельно. Да, такого у него не было никогда. Внезапная потеря контроля ударила Лионелю в голову – сейчас он то ли висел, то ли лежал в объятиях Дунка, притираясь то бедром, то пахом к тому, что ему так и не показали, и с нетерпением ждал, когда раззадорившийся великан швырнет его на кровать. Но тот тоже был не железный – потные ладони скользнули по ткани штанов, и Лионель, проехавшись всем телом по этой шикарной мускулатуре, неловко встал на ноги. – Снимай. Третий раз просить не буду, – и Дункан потянулся к поясу штанов, буркнув только: – И ты снимай. Лионель снова выглядел пьяным – сбившееся дыхание, спутавшиеся волосы, призывно краснеющие губы. Дункан внезапно понял, что тот хотел показать ему: с сильным мужчиной можно было меньше осторожничать, крепче сжимать, жестче целовать и… швырнуть на кровать, да. Вот эта нарочитая грубость и заводит Лионеля, догадался он, стягивая сапоги и штаны с развалившегося на желтых шелковых покрывалах лорда, а тот выгибался и крутился, словно демонстрируя себя со всех сторон. – Только… я так ничего и не умею, – себе под нос пробурчал Дунк, и тут же ловкие пальцы раздёрнули последнюю завязку на его штанах. – Тебе пока и не надо ничего уметь, дорогой мой, мне даже нравится, что тебя не успели испортить. Ну и потом… – Лионель, сидя на краю высокой кровати, отодвинулся, словно художник, оценивающий картину издалека. – Ух-х! Скажи, а Беттины девочки делали вот так? Дунк только хотел сказать, что да, делали, но увидел, что Лионель не просто лижет его, как кошка сливки, а, растянув до предела рот, вбирает туда его пунцовую головку. Он покачнулся и вцепился Лионелю в плечи, а тот, не прекращая туда-сюда качать головой, нашарил его руку и переложил себе на голову. Ну, Дунк и погладил. – Пф-ф-ф! Кхе-кхе! Ах-ха-ха-ха-ха! – Фырканье Лионеля, когда он выпустил член изо рта, переросло в смех, впрочем, немного смущённый. – Дунк, ты самый добрый, чистый и благородный человек на свете, но сейчас мне нужно было, чтобы ты потаскал меня за волосы. Справишься, сир Дункан Слишком Большой? Тот угукнул. Ох, как приятно было не сдерживаться, чувствовать чужую крепкую руку на своём стволе, видеть влажный распяленный рот, ловить хитрые взгляды из-под растрёпанных кудрей, взлохмаченных собственными пальцами, и вбиваться, вбиваться так, как хочется, пока не закружится голова, пока не потемнеет в глазах, а живот не скрутит сладкой судорогой. Не думать. Можно упасть где хочется – ничего не сломается, подгрести к себе кого хочется – не хрустальный, тискать, гладить – не так, слишком нежно, щекотать поросший курчавыми волосками живот и спуститься ниже, крепко сжать жаждущий разрядки член, одновременно потираясь своим, полуопавшим, о мускулистую задницу. Отпустить себя впервые в жизни. Уткнуться ему в волосы, чуть не получить макушкой в нос, сильнее обнять выгибающееся тело, слышать, как шумное дыхание сменяется стонами, вскриками и вдруг – тишиной. – Если мы не собираемся завтра на турнире изображать кентавра, нам пора отлипать друг от друга, Дунк, – пробормотал Лионель словно во сне. – Угу, – отозвался тот и только крепче сжал руки. Лионель размышлял. С одной стороны, завтра в седло… но с другой, турнир в жизни не последний, а зачем откладывать на завтра того, кто может трахнуть тебя сегодня? Вдруг он снова сбежит, не попрощавшись? – С другой стороны, – продолжил он вслух свои рассуждения, – я обещал показать такое, что тебе и не снилось. Конечно, понадобится время и подготовка… – М-м… А давай наоборот, – пробормотал Дунк ему в загривок, смущаясь и отчаянно стараясь держаться опытнее, чем есть. – Хочу понять, отчего ты так орёшь и вертишься. – Орёшь и вертишься... Орёшь и вертишься... Это стоны наслаждения и пароксизмы страсти, рыцарь ты межевой! Тьфу на тебя! Знаешь… На турнире разберёмся!