Je t'aime

Трасса ожила за час до старта. Сперва — низким, утробным гулом генераторов, потом — визгом дрелей в боксах, затем — первыми пробными выстрелами моторов, резкими и хлёсткими, как пощёчины. Воздух над асфальтом плавился и дрожал, хотя солнце ещё не вышло в зенит. Пахло бензином, горячей резиной, раскалённым маслом и той особенной пылью, которую приносит только ветер с трассы — едкой, сладковатой, отдающей металлом на корне языка. Моро стоял у своего мотоцикла, чёрного и матового, как воронёная сталь, и методично проверял каждый болт. Он не любил суету. Пока другие гонщики разминали плечи, трясли кистями, хлопали друг друга по шлемам и ржали над нервными шутками, брюнет работал. Его пальцы — длинные, с выпирающими костяшками, с парой старых шрамов — двигались сами, без участия головы. Крепление зеркала. Тормозной рычаг. Натяжение цепи. Он трогал детали не как механик, а как пианист — почти нежно. Мотоцикл отвечал ему молчаливой готовностью. — Mécano, va (Механик, ну давай), — пробормотал он себе под нос, затягивая последнюю гайку. В минуты напряжения французский вылезал сам собой, как сорняк между плитами. Кто-то хлопнул его по плечу. Жан не обернулся — он знал, кто это, по запаху. Цитрусовый одеколон, дешёвый и нахальный, смешанный с потом. Только один человек на всём треке пользовался этим одеколоном и только один человек смел трогать его без спроса. — Прекрасный день для скорости, – произнёс Нокс, и в голосе блондина уже сейчас звенел адреналин. — Ты готов проиграть? Брюнет медленно выпрямился, стряхнул с рук несуществующую грязь и посмотрел на собеседника. Тот стоял в солнечном пятне, оранжевый байк позади сиял, как маяк, а улыбка на лице была до того широкая, что глаза превратились в щёлочки. Светловолосый всегда так улыбался перед заездом — не потому, что был уверен в победе, а потому, что предвкушал битву. Ему нравился риск, дрожь руля на грани срыва и адреналин, вызывающий у нормальных людей страх, а у этого парня — почти эйфорию. — Проиграть, – повторил Моро с такой интонацией, будто пробовал слово на вкус и оно оказалось тухлым. — T'as fumé quoi ce matin? (Что ты курил этим утром?) Нокс рассмеялся — легко, заливисто, будто ему сказали лучший комплимент. Хотя, если честно, ничего не понял. — Ничего, клянусь. Просто хорошее настроение. — Это пройдёт. Как только стартанёшь. Брюнет натянул шлем и зашагал к стартовой линии, не оглядываясь. За спиной всё ещё смеялись. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ На старте их разделяло два мотоцикла. Моро — крайний слева, в тени навеса, почти невидимый в своём чёрном комбинезоне. Джереми — третий справа, оранжевое пятно на фоне серого бетона. Брюнет видел соперника краем глаза: тот пританцовывал в седле, крутил рукоять газа, заставляя двигатель взрыкивать, и явно не мог дождаться, когда же погаснет красный сигнал. — Calme-toi (Успокойся), – шепнул парень в шлем, хотя блондин не мог его слышать. Это было адресовано скорее себе. Красный погас. Рёв десятка моторов слился в единый, утробный вой. Чёрный мотоцикл прыгнул вперёд, как хищник, сорвавшийся с привязи. Брюнет проскочил между двумя соперниками на первых же метрах и вышел в головку пелотона, рассекая воздух, будто тот был из стекла. Светловолосый стартовал иначе. Его байк рванул с места так, будто задние колёса горели, — резко, агрессивно, красиво и опасно. Машина затанцевала, чуть не встав на дыбы, но гонщик усмирил её грубой силой рук и тут же начал отыгрывать позиции. На первом круге он обошёл троих. На втором — ещё двоих. К началу третьего уже висел на хвосте у лидера, оранжевое пламя в зеркалах заднего вида. Моро знал, что блондин там. Знал по звуку двигателя — высокому, почти истеричному вою, который ни с чем не спутаешь. Он не оглядывался. Оглядываться на трассе — смерть. Вместо этого тёмноволосый пилот сделал то, что делал всегда: сосредоточился на идеальной траектории, на каждом повороте, на каждой точке торможения. Гонка — не драка на кулаках. Это шахматы на скорости триста километров в час. А Нокс играл в шахматы как в русскую рулетку. Третий круг, длинный левый вираж, слепой апекс — точка, где гонщик не видит выхода из поворота и должен довериться чутью. Брюнет прошёл его чисто: сбросил скорость ровно настолько, чтобы байк лёг в наклон, но не потерял сцепления. Оранжевая машина зашла следом. И зашла на пределе. Моро услышал это раньше, чем увидел: визг резины, срыв заднего колеса, судорожный рывок двигателя. В зеркалах промелькнуло яркое пятно, уходящее в занос. Затем — глухой, тошнотворный удар металла о металл. Отбойник. И тишина. Внутри у Жана что-то оборвалось и тут же замёрзло. Putain de merde (Чёрт подери). Сердце ударило в рёбра, но руки на руле даже не дрогнули. Он не сбросил газ. Не оглянулся. Не затормозил. Тело помнило то, что вбивали годами: на трассе нет места эмоциям. Если остановишься — проиграешь. Если оглянешься — можешь стать вторым трупом. Четвёртый круг он прошёл в идеальном одиночестве, не видя трассы, не слыша рёва трибун. Перед глазами стояло оранжевое пятно. Финишную черту тёмноволосый пилот пересёк первым. Сбросил скорость, съехал на обочину, заглушил мотор. И только тогда позволил себе обернуться. Далеко позади, у четвёртого поворота, вилась тонкая струйка дыма. Оранжевый байк представлял собой груду искореженного металла. Рядом суетились маршалы в красных жилетах. Джереми сидел на асфальте, прижимая левую руку к груди, и даже издалека было видно, что он… улыбается. Моро смотрел на эту улыбку и чувствовал, как ледяной ком в груди превращается в ярость. Чистую, белую, ослепляющую ярость. Он не поехал к месту аварии. Не пошёл узнавать, жив ли тот идиот. Вместо этого развернул мотоцикл и покатил в боксы, прямой, как приговор. Победа отдавала кровью. Или это брюнет прикусил губу слишком сильно. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Больничная палата пахла хлоркой, спиртом и тем особенным, стерильным отчаянием, которое не выветривается даже с открытыми окнами. Стены были выкрашены в бежевый — цвет компромисса, цвет «ничего», — и этот цвет бесил посетителя больше всего остального. Моро стоял в дверях палаты 214, уперев плечо в косяк, и молча разглядывал её обитателя. Нокс полулежал на койке у окна. Левая рука плотно зафиксирована ортезом, плечо скрыто под эластичными бинтами, на скуле багровела рваная ссадина, уже смазанная чем-то коричневым. Левая бровь рассечена тонкой полоской пластыря. Но хуже всего — глаза. Они были всё те же: живые, горячие, с искорками смеха, который ещё не прорвался наружу, но уже готовился. — О, – произнёс блондин, заметив фигуру в дверях, и тут же растянул губы в своей фирменной улыбке. — Ты всё-таки пришёл. Я думал, ты только на подиуме появляешься. С шампанским и скучающим видом. Брюнет не двинулся с места. Кожаная куртка, заляпанная мелкими каплями засохшей грязи, всё ещё пахла трассой. Руки в карманах, челюсти сжаты, взгляд — острый, как осколок стекла. — Êtes-vous un imbécile? — произнёс он, и голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой после долгого рёва мотора. Джер моргнул. Улыбка стала чуть растерянной. — Что, прости? Посетитель шагнул в палату — всего на шаг, но воздух вокруг будто уплотнился. — Я спрашиваю, ты дурак? – повторил Жан по-английски, чеканя каждое слово. — Ты всегда так тормозишь или только на финишной прямой? — А, – парень выдохнул и снова улыбнулся, на этот раз виновато. — Я не понял, ты по-французски сказал. Я по-французски, честно говоря, вообще никак. — Je vois ça (Я вижу), – буркнул брюнет и прошёл к окну, заложив руки за спину. — Эй, – окликнул его Джереми. — Ты опять. Что ты сказал? — Ничего, что тебе нужно знать. — Так нечестно. Ты приходишь в мою палату и оскорбляешь меня на языке, которого я не понимаю. Это как-то… неспортивно. Тёмноволосый обернулся через плечо. Впервые за весь разговор угол его губ дрогнул — не в улыбке, нет, но в чём-то отдалённо её напоминающем. — Спортивно» в твоём понимании равно поступать так безрассудно и попадать в больницу? – спросил он. — Je dirais (я бы поссорил). Блондин тихо рассмеялся и тут же зашипел от боли в плече. — Ладно, победитель. Расскажи тогда, что там с моим байком. Я слышал хруст. — Твой байк в крошево. В лом. En miettes (Вдребезги). – Моро повернулся лицом, скрестил руки на груди. — Это ты называешь «повезло»? — Я жив. И я могу ходить, – светловолосый кивнул на свои ноги, свободные от гипса. — Даже улыбаться. Ну, почти. — Повезло, – повторил посетитель без выражения. — Врачи сказали — лёгкое сотрясение, перелом ключицы без смещения, вывих плеча. Вправлять не пришлось, само встало. Так что через неделю меня отсюда выпнут. — Неделя? – брюнет прищурился. — Et après? (И потом?) — Что? — Я спросил — и потом? — Потом — домой. Реабилитация. Скука смертная, если честно, – Нокс вздохнул и посмотрел на гостя с какой-то странной, изучающей серьёзностью. — А ты что будешь делать? — Не твоё дело. — Конечно. Просто спросил. Повисла пауза — не неловкая, а какая-то выжидательная. Светловолосый смотрел на брюнета, тот — в окно на парковку, где блестел под солнцем чёрный мотоцикл. — Тебе необязательно было приходить, – сказал наконец пациент. — Знаю. — Тогда зачем? — Потому что на трассе было скучно без твоего оранжевого недоразумения, – отрезал Жан отворачиваясь от окна и направляясь к двери. — Не сдохни тут. Достойных противников больше нет. Ça ne sert à rien de courser le reste de la racaille (С остальным отребьем и соревноваться смысла нет). — Постараюсь, – улыбнулся блондин. Он не понимал, что там буркнул Жан на конце, но, вероятно, что-то колкое. В его духе. Уже в дверях посетитель бросил через плечо короткое: — Bon rétablissement (Выздоравливай). — Что? Но шаги уже стихли в коридоре. Вот блин. Даже не расслышал толком. И у интернета не спросишь, что могла бы значить та фраза. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Во второй раз Моро пришёл через день — в то же время, под вечер, когда косые лучи солнца красили стены в абрикосовый. Он шагнул в палату, не постучавшись, и Джереми, который дремал с журналом на груди, вздрогнул и открыл глаза. — О, привет. Снова ты. — Я, – коротко подтвердил брюнет и кинул на кровать какой-то потрёпанный выпуск «Motorcycle Sport». — Держи. Чтобы не скучал по тому, что разбил. Парень поднял журнал, пролистал, усмехнулся. — Ты принёс мне чтиво. Это мило. — Это практично. В этой дыре даже стены нагоняют тоску, – гость придвинул пластиковый стул и сел. Не близко, но и не у двери. На средней дистанции. — Знаешь, я тут подумал, – светловолосый отложил журнал в сторону и посмотрел на брюнета с любопытством. — Ты всё время что-то говоришь по-французски, а я ни слова не понимаю. Может, научишь меня паре фраз? — Зачем? — Чтобы знать, когда ты меня оскорбляешь. — Я всегда тебя оскорбляю, – Моро скрестил руки. — Это состояние по умолчанию. — Ну вот видишь. А я даже не знаю наверняка. Может, ты мне комплименты делаешь, а я не ценю. Брюнет фыркнул. — Хорошо. Первое слово: casse-pieds (зануда). — Кас-пье, – старательно повторил блондин. — А что это значит? — Это значит «очень приятный человек». — Правда? — Absolument (Абсолютно). Нокс прищурился. Даже сквозь боль и усталость его интуиция работала исправно. — Ты ведь мне сейчас врёшь, да? Посетитель промолчал, но в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо похожее на веселье — тёмное, сухое, как выстрел. — Ладно, – сдался пациент. — Не хочешь учить — не надо. Я сам что-нибудь выучу. Что-нибудь важное. — Во французском нет ничего важного, чего нельзя сказать по-английски. — А как же «любовь» и всё такое? Гость поднялся со стула — резко, как будто слово обожгло ему кожу. — Это неважно, – отрезал он. — Завтра приду. Или нет. — Приходи, — тихо сказал парень. — Casse-pieds. У Жана дрогнула бровь. Он не поправил перевод. Просто вышел. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Третий визит случился через день после второго. Моро снова материализовался в дверях, как тень, и снова без стука. Джереми уже ждал его — и на губах играла та особая улыбка, которую блондин приберегал для самых дерзких мыслей. — Сегодня я сам кое-что выучил, – объявил он вместо приветствия. — Quoi? (Что?) – брюнет застыл на полпути к стулу. — Подойди ближе. Это важно. Гость приблизился — медленно, подозрительно, как кот к незнакомому предмету. Светловолосый поманил его здоровой рукой, и когда расстояние сократилось до пары футов, произнёс чётко и старательно, хотя с чудовищным акцентом: — Voulez-vous coucher avec moi ce soir? (Не хотите ли вы переспать со мной этим вечером?) В палате повисла абсолютная тишина. Лицо тёмноволосого на секунду стало совершенно неподвижным — маска, за которой невозможно было ничего прочесть. Затем он медленно выдохнул, потёр переносицу и произнёс сдавленным голосом: — Non. Juste… non (Нет. Просто… нет). — Что, неправильно выучил? – парень изобразил невинность. — Это песня, – Жан поднял на него взгляд, полный бесконечной усталости. — Это слова из старой песни, débile (придурок). Где ты это вообще нашёл? — В интернете. Там было написано «французский для начинающих». — Удали этот интернет. — Так ты отказываешься? Посетитель резко развернулся, сделал шаг к двери, но остановился. Плечи его чуть дрогнули — не от смеха, нет, но что-то похожее на короткое замыкание. — Тебе воды принести? — спросил он, не оборачиваясь. — Спасибо, было бы здорово. Брюнет взял с тумбочки стакан, налил из кувшина и подал пациенту — молча, не глядя в глаза, но и не пролив ни капли. Когда их пальцы соприкоснулись, он отдёрнул руку быстрее, чем требовалось. — Что ты на самом деле выучил? – спросил гость, снова отходя к окну. Нокс сделал глоток и улыбнулся — мягко, без обычного задора. — Это секрет. Скажу когда-нибудь потом. — T'es chiant (Ты невыносим), – пробормотал тёмноволосый. — Перевод! — «Ты загадочный и интересный человек». — Вот теперь я точно знаю, что ты врёшь. Моро не ответил, но и не ушёл. Он просидел до самого обхода, глядя в стену и изредка бросая короткие, ничего не значащие фразы. А когда уходил, светловолосый тихо, почти шёпотом, повторил за его спиной какое-то слово — слишком тихо, чтобы расслышать. Брюнет нахмурился, но не обернулся. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Четвёртый раз он пришёл ровно через неделю, в день выписки. Джереми уже стоял у койки, переодетый в обычные джинсы и толстовку, которую ему привезли из дома. Двигался парень осторожно, всё ещё оберегая левую руку, но в глазах горело нетерпение. — Меня выписывают, – объявил блондин, увидев Моро на пороге. — Свобода. — Je vois ça (Я вижу), – брюнет скользнул взглядом по его фигуре. — Оденься нормально. — Я одет. А что не так? — Толстовка. Она мятая, как будто ты в ней спал. — Я в ней спал. В больнице скучно, знаешь ли. Жан закатил глаза, шагнул ближе и неожиданно взялся за край воротника, поправляя его — быстро, сухо, почти грубо, но от этого жеста у светловолосого перехватило дыхание. — Allez, viens (Давай, пошли), – бросил гость, отпуская толстовку, и зашагал к выходу. — Я тебя в этом больничном виде не повезу, но выбора у меня нет. — Ты меня повезёшь? – парень замер. — На мотоцикле? — А ты видишь здесь других идиотов с мотоциклом? — Нет, – медленно произнёс Нокс, и улыбка его стала тёплой, почти уязвимой. — Только одного. — Вот именно. Шевелись. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Чёрный мотоцикл ждал у крыльца, блестя матовым корпусом в лучах послеполуденного солнца. Моро натянул шлем, затянул ремешок резким, отработанным движением и протянул второй светловолосому. Тот взял его не сразу — замешкался, любуясь машиной. — Красивый, – сказал он тихо. — Он ещё и быстрый. Но сегодня ты этого не узнаешь, – брюнет оседлал байк и кивнул на место позади себя. — Садись. Держись крепко. Упадёшь — второй раз в больницу я тебя не повезу. — Понял, – Джереми надел шлем и осторожно, придерживая больную руку, устроился на заднем сиденье. Здоровой рукой он обхватил сидящего впереди за талию — сначала робко, потом плотнее. — Ты тёплый. — Ferme-la (Заткнись). — Что? — Держись крепче, я сказал. Мотор завёлся низким, рокочущим басом. Жан вывел байк со стоянки и неторопливо покатил по улицам — прочь от больницы, прочь от центра, к окраинам, где дорога становилась свободнее и тише. Скорость была щадящей, почти прогулочной. Ветер холодил открытые запястья, солнце клонилось к горизонту, и город постепенно таял в зеркалах заднего вида. Пассажир сначала сидел прямо, глядя по сторонам, но затем усталость взяла своё. Плечо заныло, спина затекла, и Нокс подался вперёд, прижавшись щекой к широкой спине. Кожаная куртка была гладкой и прохладной, но под ней угадывалось живое, твёрдое тепло. Светловолосый закрыл глаза и вздохнул. Брюнет мгновенно напрягся. Каменная плита под щекой. — Arrête (Прекрати), – сказал он, не оборачиваясь. — Что ты сказал? — пробормотал блондин, не меняя позы. — Я сказал — убери лицо. — Не могу. Ты удобный. — Imbécile (Идиот). — Опять ругаешься. А я всё равно не понимаю. Может, ты мне говоришь «ты лучший», а я не знаю. — Non. Я говорю «ты идиот». Конкретно сейчас. Парень тихо рассмеялся, и смех этот вибрацией прошёл через спину водителя. Тот стиснул зубы и чуть сильнее сжал рукоятки — но скорость не прибавил. И не сбросил седока. И даже не отодвинулся. Они ехали мимо городского озера, где вода отливала золотом, мимо пустующих летних кафе, мимо старых гаражей с облупившейся краской. В этом молчании было что-то правильное, что-то, что не требовало перевода. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Остановились у гаража — бетонной коробки на окраине, где воздух пах ржавчиной, маслом и запустением. Моро заглушил мотор и, не оборачиваясь, произнёс: — Слезай. Джереми нехотя оторвал щёку от чужой спины и сполз с сиденья. Ноги чуть дрожали — с непривычки или от чего-то ещё. Он огляделся. — Это твой гараж? — Oui. — Ты живёшь здесь? — Non. Я здесь работаю. Хозяин откатил ворота, впуская внутрь полосу закатного света и пахнущий бензином сумрак. Гость шагнул следом и замер. В углу, накрытая брезентом, стояла груда металла — его оранжевый мотоцикл. Покорёженная рама, разорванный пластик, зеркало, свисающее на честном слове. Бензобак вмят с одной стороны, будто по нему ударили гигантским кулаком. Светловолосый медленно подошёл к останкам своей машины и застыл. Улыбка исчезла с его лица — впервые за всё время совсем. — Он вдребезги, – произнёс парень тихо. — Ты сам его таким сделал, – ответил брюнет без интонации. — Я в курсе. Джереми провёл пальцами по рваному краю бензобака, по обломанному креплению зеркала, по застывшим каплям масла. Потом резко выдохнул и повернулся к хозяину гаража. В глазах загорелся опасный огонёк — тот самый, что предшествовал его худшим решениям. — Дай мне прокатиться на твоём. — Non. — Послушай. Плечо уже почти не болит. Я аккуратно. Даже медленно. Просто один круг. Мне нужно почувствовать… — Non, – повторил Жан, и голос его стал ледяным. — Почему? — Parce que. C'est n'importe quoi (Потому что. Это глупость). – Брюнет шагнул ближе, и воздух между ними сгустился. — Твои руки ещё не держат руль. Посмотри на себя. Ты разбил свой мотоцикл вдребезги. Мой тебе не игрушка. — Всего один круг. Я не разобью. — Tu ne comprends pas, hein? (Ты не понимаешь, да?) – Жан выплюнул слова, как осколки, и Нокс впервые за всё время увидел, что его глаза горят. Не холодом — чем-то совсем другим, спрятанным глубоко и теперь рвущимся наружу. — Ты разбился у меня на глазах. Я слышал этот звук. Твой байк — вот он. Ты хочешь, чтобы я стоял и смотрел, как ты садишься за руль? Светловолосый моргнул. Он не понял слов, но тон понял. Всё понял. — Что ты сказал? – спросил он шёпотом. — Ничего. Просто… non. Пауза. Долгая, вязкая. Парень опустил голову, потирая предплечье, и брюнет увидел, как уходят из него силы — не физические, а те, что держали улыбку всё это время. — Ладно, – тихо сказал блондин. — Ты прав. Я не в том положении, чтобы просить. Моро молча смотрел на него. А потом — коротким, резким движением — подкатил свой мотоцикл ближе и поставил перед гостем. — Просто сядь. Только сядь. Даже не думай заводить. Джер поднял глаза. В них читался немой вопрос. — Садись, – повторил хозяин. — Et touche à rien (И ничего не трогай). Светловолосый перекинул ногу через седло, сел, взялся здоровой рукой за рукоять газа. Он не крутил её. Просто сидел, глядя вперёд, в открытые ворота гаража, где закатное небо становилось фиолетовым. Брюнет стоял рядом, скрестив руки, и не отходил. — Спасибо, – выдохнул парень, не оборачиваясь. Жан не ответил. Но когда его гость через минуту попытался слезть, он вдруг положил руку ему на плечо — на здоровое — и задержал на пару секунд дольше, чем нужно. — Demain (Завтра), – сказал он. — Приходи завтра. Нокс не спросил перевода. Он понял. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Прошёл год. Долгий, трудный, полный мелких побед и больших молчаний. Джереми восстановил руку до полной подвижности, вернул себе рефлексы и каждый день ждал момента, когда снова сможет сесть за руль. Они с Моро за это время стали неразлучны: сначала просто вместе пили кофе в гараже, потом парень оставался на ночь, а потом как-то само собой вышло, что он перевёз к брюнету свои немногочисленные вещи. Без лишних слов, без расспросов — просто однажды его зубная щётка заняла место на раковине, а хозяин квартиры ничего не сказал. Это было его «да». Они стали парой — спонтанно, колюче, без громких заявлений, но с той особой неизбежностью, которая бывает только у двух людей, прошедших через аварию и тишину больничных палат. Каждый знал: это не просто дружба, не просто партнёрство, а что-то гораздо глубже. Самое настоящее, что случалось с каждым из них. Блондин за этот год честно пытался учить французский — ради Жана. Тот иногда, больше по привычке, чем из педагогического рвения, ронял короткие фразы и требовал повторять: «Salut» (Привет), «Merde» (Дерьмо), «Oui», «Non». Дальше этого дело не шло. У Джереми был ужасный акцент, он путал слова, а когда пытался выговорить что-то длиннее двух слогов, Моро только закатывал глаза и вздыхал: «C'est une catastrophe» (Это катастрофа). Так что словарный запас светловолосого остался на уровне десятка слов, и большую часть из них составляли ругательства. Но ему хватало. Парень не стремился стать полиглотом — ему просто хотелось понимать сидящего рядом хоть немного лучше. И ещё — он берёг одну фразу, которую выучил сам, тайком, ещё год назад. Ни разу не произнёс её вслух. Ждал момента. Разбитый оранжевый мотоцикл так и стоял в углу гаража — его не трогали.Жан не предлагал чинить, его гость не просил. Слишком дорого, слишком много памяти в каждой вмятине. Иногда блондин подходил к останкам, проводил пальцами по рваному краю бензобака и молчал. А потом возвращался. Хозяин понимал без слов — у него у самого были шрамы, которые не лечат. Новый мотоцикл Джереми купил сам, когда рука окончательно окрепла, а счёт в банке дорос до нужной цифры. Чёрный, с красными полосами, спортивный и злой, он пах свежим пластиком и новенькой резиной. Светловолосый прикатил его к гаражу Моро, сияя так, будто выиграл все гонки мира разом. Брюнет вышел на звук мотора, вытирая руки ветошью, и окинул машину долгим взглядом оценщика. — Надеюсь, тормоза проверил, – произнёс он вместо приветствия. Голос был сухим, но в глазах промелькнуло что-то тёплое — на долю секунды, не больше. — Проверил. И амортизаторы, и движок, и даже болты на колёсах, – блондин сполз с седла и широко улыбнулся. — Прокатимся? — Только попробуй выкинуть что-нибудь героическое. — Не буду. Ты же рядом. Моро натянул шлем, сел на свой байк и бросил взгляд на парня — короткий, острый. — Attention (Осторожно). Джереми не знал этого слова, но по тону понял. — Я буду. ❋────── {⋅. 𝓙. 𝓙 .⋅} ─────❋ Они выехали за город по старому шоссе, где асфальт был ровный и почти пустой. Два мотоцикла — чёрный матовый и чёрный с алым — шли бок о бок, не обгоняя, не соревнуясь. Ветер трепал рукава, солнце клонилось к закату, и золотой свет заливал дорогу впереди. Светловолосый вдруг расхохотался в голос, перекрывая рёв моторов, и брюнет повернул голову. Увидел его улыбку. Увидел, как ветер треплет выбившиеся из-под шлема светлые пряди. И что-то внутри — то, что было замёрзшим год назад, — окончательно оттаяло. Они сбросили скорость у смотровой площадки над озером. Остановились. Заглушили моторы. Тишина после рёва была оглушительной — только ветер, только вода, только вечерние птицы. Нокс стянул шлем и повернулся к Моро. Тот всё ещё сидел на своём мотоцикле, глядя на озеро, и в его профиле было что-то бесконечно уставшее и одновременно умиротворённое. — Эй, – позвал Джереми. — У меня для тебя кое-что есть. — Encore une connerie? (Опять какая-то глупость?) — отозвался Жан, не оборачиваясь. Он уже привык, что когда парень так говорит — с этим мягким, почти серьёзным подтекстом, — стоит ждать чего-то неожиданного. — Не угадал, – светловолосый подошёл ближе, встал рядом. — Это то, что я выучил тогда, в больнице. Год назад. Брюнет медленно повернул голову. Его лицо, подсвеченное закатом, было наполовину в тени, наполовину в золоте. Он ничего не сказал — ждал. Джер положил руку на рукоятку чужого байка — не претендуя, просто касаясь, чтобы чувствовать ту же сталь. И произнёс — всё с тем же ужасным акцентом, но твёрдо и ясно, как затягивают последнюю гайку перед стартом: — Je t'aime. Моро замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза — тёмные, непроницаемые — вдруг стали совершенно беззащитными. В них отражалось озеро, и закат, и стоящий перед ним парень, и что-то ещё — что-то глубокое и старое, спрятанное годами. Жан долго молчал, и тишина была громче любого мотора. Потом он снял шлем, отложил его в сторону и, не вставая с мотоцикла, протянул руку. Сжал ладонь собеседника — крепко, почти до боли. — Idiot, – сказал он хрипло. — C'est la seule chose que t'as apprise? En un an? (Это единственное, что ты выучил? За целый год?) — Единственное, что выучил сам, без тебя, – кивнул блондин. — Ну, то есть, я теперь ещё знаю «salut», «merde» и «casse-pieds», но это ты меня научил. А это — моё. Моё первое французское слово, которое я выбрал сам. А что, надо было что-то другое? Брюнет покачал головой. Его пальцы чуть дрогнули, сжимая ладонь парня, а угол губ приподнялся — не в привычной усмешке, а в чём-то гораздо более тёплом и уязвимом. — Non, – сказал он. — C'est parfait. (Нет. Оно в самый раз). Джереми сжал его ладонь в ответ и хотел что-то добавить — наверное, шутку, наверное, что-то про свой ужасный акцент или про то, что он учил это слово целый год и боялся произнести его неправильно. Но Моро не дал. Потому что слова кончились, а терпение — тем более. Он подался вперёд, не отпуская чужой ладони, и свободной рукой взял Нокса за подбородок — твёрдо, но без боли, с той же скупой точностью, с какой поправлял ему воротник в больнице и затягивал ремешок шлема перед первой совместной поездкой. Его пальцы были холодными, а взгляд — совсем нет. Впервые за всё время их знакомства в глазах брюнета не было щитов. — Arrête de parler (Хватит говорить), – произнёс он почти шёпотом, и в голосе не осталось ни язвительности, ни колючек. Только усталая, выстраданная нежность. И, не дав перевода, поцеловал. Блондин замер на долю секунды — ровно настолько, чтобы мозг зарегистрировал: «Вот это да». А потом ответил — мягко, но без колебаний, здоровой рукой скользнув по плечу брюнета и притянув его ближе. Он чувствовал под пальцами жёсткую кожу куртки, запах бензина и ветра, тепло чужого дыхания. Их поцелуй был как их езда: не суетливый, не жадный, а точный, глубокий, с полной отдачей. Шлемы лежали забытыми на земле, мотоциклы молчали, и вечерний ветер холодил разгорячённые лица. Когда они разорвались — нехотя, медленно, как байки, сбрасывающие скорость перед долгим поворотом, — светловолосый выдохнул и уткнулся лбом в лоб сидящего напротив. Их дыхания смешались, и ещё несколько секунд никто не говорил ни слова. — Знаешь, – прошептал он наконец, всё ещё сбиваясь с дыхания, — я надеялся на это целый год. — Je sais (Я знаю), – ответил брюнет. Его голос звучал ниже обычного, с лёгкой хрипотцой. Нокс чуть отстранился, заглядывая ему в глаза, и улыбнулся — не дерзко, а тепло и открыто. — Эй, – сказал он. — Я тут подумал. Мой французский всё ещё ужасен, и я почти ничего не понимаю. Но «Je t'aime» я выучил на совесть. Может, научишь меня ещё чему-нибудь? Чему-нибудь короткому. Чтобы я мог тебе говорить и знать, что это правда. Моро закатил глаза — привычно, почти рефлекторно, — но в этом жесте больше не было ни грамма настоящей колючести. — T'es vraiment casse-pieds, tu sais ça? (Ты правда зануда, ты в курсе?) — Эй, это слово из моего первого урока! – парень рассмеялся, и смех этот разлился над озером, чистый и свободный. — Ты сказал, оно значит «очень приятный человек». Не отпирайся. — Je t'ai menti (Я тебе соврал). — Я знаю. Ты мне тогда много врал, – блондин снова притянул его ближе, на этот раз обеими руками — здоровой и той, что когда-то была сломана, а теперь держала крепко и уверенно. — А теперь не врёшь. Теперь я тебя понимаю. Не слова, а тебя. Жан посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, будто впервые видел по-настоящему. Потом чуть качнул головой и произнёс — тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в воздух: — Le plus important, c'est toi et ta présence pour moi (Все, что имеет значение — ты и то, что ты рядом). Джереми моргнул, переваривая фразу. Из всего сказанного он уловил только «toi» и «important» (потому что некоторые слова на французском похожи со словами на английском), но смысл каким-то образом дошёл. Как и многое другое за последний год — не через слова, а через молчание, жесты и руки, которые держат крепко и не отпускают. — Я люблю тебя, – сказал он по-английски, просто и ясно, на всякий случай. — Je t'aime aussi (я тебя тоже), – повторил брюнет и поцеловал ещё раз — коротко, почти невесомо, но так, что у парня перехватило дыхание. Они стояли у края смотровой площадки, над озером, залитым последним золотом уходящего солнца, и два чёрных мотоцикла блестели позади стальными боками, как продолжение их самих. Год назад один из них был оранжевым, а второй — чужим. Теп ерь всё встало на свои места. Оба были на колёсах, оба могли ехать, и оба — впервые за долгое время — знали, куда и с кем.