The hope

Лето в Йокогаме пахло раскалённым асфальтом и морем. Акутагава стоял в тени старого каштана — достаточно далеко чтобы оставаться незамеченным, достаточно близко чтобы видеть. Он умел стоять вот так: неподвижно, почти не дыша, пока пространство вокруг не начинало воспринимать его как часть тени Это было полезное умение. Он пользовался им по-разному, в разных обстоятельствах. Сейчас оно было просто дурной привычкой. Жара давила на плечи с методичным равнодушием — просачивалась под тёмную ткань пальто, прижимала к земле, лежала на коже как что-то ненужное и неотменяемое. Рюноске не двигался. Смотрел. Дазай-сан сидел за столиком у открытого окна первого этажа — там где здание Агентства выходило в маленький внутренний дворик, выложенный светлой плиткой, раскалённой до состояния почти живой. Он пил что-то холодное, бездумно крутил в пальцах трубочку и смотрел в пространство с выражением человека, который одновременно думает о многом и ни о чём. Акутагава знал это выражение. Он изучил каждую его вариацию — с той тщательностью, которую сам себе не мог объяснить иначе как необходимостью. Потому что если объяснять иначе — тогда нужно было признать кое-что ещё. А этого он делать не собирался. Дазай-сан потянулся за стаканом, и что-то в этом простом движении — ленивом, почти небрежном — сжало Акутагаве грудь с тихой, привычной силой. Он выдохнул медленно. Незаметно. Это было хуже всего — вот такие моменты. Когда наставник не знал, что на него смотрят. Когда не было взгляда в ответ — взвешивающего, чуть насмешливого. Только Дазай-сан сам по себе, в обеденном солнце, с холодным напитком и выражением человека которому сейчас хорошо или по крайней мере — достаточно. И это "достаточно" которое никак не было связано с присутствием Акутагавы, обжигало тихо и ровно — примерно так же как жара, примерно так же неизменно. Он собирался уйти. Оборотень появился в проёме двери — и Акутагава не ушёл. Ацуши Накаджима шёл через дворик с подносом, на котором стояла одна скромная миска и стакан воды. Шёл медленнее чем обычно, без той дёрганой торопливости которая иногда в нём раздражала, и смотрел немного вниз — не под ноги, а просто — внутрь. Как человек занятый чем-то, что происходит не снаружи. «Джинко», — отметил Акутагава на периферии сознания. Дазай-сан заметил его раньше — сказал что-то лёгкое, указал жестом на место рядом. Ацуши кивнул, сел. Поставил поднос. Акутагава смотрел на Дазай-сана. Смотрел. А потом почему-то — уже нет. Потому что Ацуши выпрямился — и сложил руки. Это было простое движение. Тихое. Ладони сошлись перед грудью, пальцы сплелись, голова чуть наклонилась вперёд. Глаза закрылись. Губы почти не двигались — или двигались так едва, что Акутагава не мог быть уверен с такого расстояния. Дазай-сан что-то говорил ему — что-то судя по интонации необязательное, лёгкое, с тем привычным изгибом который означал подначку. Ацуши не отреагировал. Не дёрнулся, не открыл глаза, не улыбнулся вежливо и не извинился. Он просто — ждал. Пока не закончит. Акутагава стоял под каштаном и смотрел на Ацуши. На сложенные ладони. На это спокойное, опущенное лицо с закрытыми глазами и что-то в нём — что-то в самом этом выражении, в этой тишине посреди жаркого дня — зацепило его где-то неожиданно, неловко. Как цепляется заноза: не больно сразу, но потом не вытащить. Он помнил про Ацуши кое-что из досье. Не всё — читал его с конкретной целью, выбирал только то что могло быть полезным. Католический приют. Директор. Способность. Характер реакций под давлением. «Католический», — повторил он теперь, медленно, почти машинально. Попытался вставить этот жест в понятную рамку — рефлекс, заученное движение, мышечная память из детства. Выдохнул и не смог. Потому что это был не рефлекс. В этом Акутагава был достаточно уверен — с тех пор как научился читать людей не по тому что они делают, а по тому как именно они это делают. Ацуши не совершал автоматическое движение. Ацуши делал что-то намеренное. Что-то сосредоточенное, обращённое куда-то вглубь и одновременно — вовне, куда-то за пределы этого дворика, этого обеда, этого дня. Джинко молился. По-настоящему. Дазай-сан снова что-то сказал — на этот раз с той особенной интонацией которая означала что он ждёт реакции. Ацуши поднял голову. Открыл глаза — аметистово-золотые, странные, нечеловеческие — и ответил что-то коротко, уже с улыбкой. Дазай-сан засмеялся. Момент закончился. Как будто его не было. Акутагава отвёл взгляд. Жара давила на плечи. Пахло асфальтом и морем. В кроне каштана звенели цикады — монотонно, без начала и конца, как всё что не умеет останавливаться. Он перевёл взгляд обратно на Дазай-сана. И поймал себя на том, что думает про сложенные ладони. *** Ночью Йокогама не темнела — она только меняла цвет. Акутагава стоял на балконе с чашкой чая, который уже почти остыл, и смотрел на город. Огни внизу жили своей жизнью — равнодушной, непрерывной, совершенно не нуждающейся в наблюдателе. Где-то далеко мигал портовый маяк. Где-то ближе — неоновая вывеска в три цвета, которая моргала с раздражающей нерегулярностью. Жара спала. Ночной воздух лежал на коже прохладно и почти мягко — почти, потому что в нём ещё оставалась остаточная духота дня, как память о чём-то неприятном. Рюноске поднял чашку. Сделал глоток. Почувствовал что чай окончательно холодный — и поставил чашку обратно на перила. Он думал про Джинко. Это было досадно. Он прокрутил это в голове ещё раз — методично, стараясь найти причину по которой образ никак не уходил туда куда уходят все ненужные вещи. Джинко сложил руки перед едой. Религиозный жест, привычка из приюта, рефлекс — ничего что требовало бы дальнейшего внимания. Дело закрыто. Маяк мигнул в темноте. «Это был не рефлекс», — сказала внутри та же холодная мысль что уже говорила это сегодня. Акутагава не стал с ней спорить. Он знал людей которые делают что-то механически — тело помнит движение дольше чем разум помнит его смысл. Но Ацуши не был похож на человека совершающего механическое движение. Он был похож на человека который — просит. Который обращается к чему-то. Не вслух, не с чужими словами, но — по-настоящему. Как будто это имело смысл. Как будто там, куда он обращался, что-то было. «Почему люди молятся». Страх смерти. Желание контроля над тем что неконтролируемо. Потребность в том чтобы кто-то слышал — кто-то достаточно большой, достаточно постоянный. Или просто привычка — утешительная структура для тех кто не умеет держать тревогу без опоры. Но Ацуши не выглядел тревожным. Он выглядел сосредоточенным. Спокойным. Как человек который делает что-то важное и знает что это важное. «Значит — надежда». Слово встало как-то неудобно. Не помещалось в привычные пропорции. Люди редко молятся от счастья. От счастья не просят — от счастья благодарят, но Джинко был не похож на человека переполненного благодарностью. Он был похож на человека у которого внутри что-то болит — давно, привычно, на том уровне где боль перестаёт быть острой и становится просто фоном. Который тем не менее — просит. Который не отказался от самой идеи что что-то может стать лучше. Для себя. Или для кого-то другого. Акутагава почти поморщился. Он видел эту надежду в Джинко раньше. Не сегодня — сегодня только напомнило, добавило ещё один слой к тому, что он и без того знал. Ацуши нёс её с собой как что-то само собой разумеющееся — как будто не понимал насколько это дорого, насколько это непрактично, насколько это в конечном счёте опасно. Он лез под чужие клинки с этой надеждой. Вставал между Акутагавой и направленным в его горло лезвием с этой надеждой. Хватал Рюноске за руку в ту секунду — в ту конкретную, конечную секунду — когда сам Акутагава понимал: не успею. Лез вперёд раз за разом, даже когда у него явно не хватало ни сил, ни опыта, ни смелости которой хватило бы на то что он собирался сделать — и всё равно. Всё равно. Как будто надежда была достаточной причиной. «Идиот», — подумал Акутагава. Без особой злости — скорее с тем бессильным, тупым раздражением, которое возникает, когда что-то раз за разом не ведёт себя так, как должно по всякой логике. Джинко должен был закономерно умереть несколько раз — в обстоятельствах вполне для этого пригодных. Он не умер. И Акутагава — по какой-то причине, которую он не собирался формулировать вслух — не позволял ему умереть. Раз за разом вставал между Ацуши и тем, что должно было наконец остановить оборотня. Вместе с той глупой надеждой, которую тот нёс с собой. Рюноске смотрел в огни города и не думал об этом. Точнее — пытался не думать. Ровно с тем успехом, с которым пытался не думать про сложенные ладони. Он никогда не молился. Ему даже не приходило в голову — обратиться к чему-то так. Если бог существовал, этот вопрос Рюноске решил для себя очень давно: он видел. Видел Гин маленькой и напуганной, видел мёртвых друзей которые ушли из жизни раньше, чем успели понять зачем жили, видел самого Акутагаву в том числе — и ничего не сделал. За это Рюноске вырвал бы ему сердце собственными руками. Спокойно. Без злости — злость давно перегорела. Просто — вырвал бы. Как логичное завершение. Поэтому к богу он не обращался. Не из неверия. Из принципа. Неоновая вывеска наконец погасла — совсем, видимо сломалась — и стало чуть темнее. Акутагава смотрел в ту сторону где она была. Думал про Ацуши который складывал руки над скромной миской риса и просил у кого-то чего-то — спокойно, без стыда, как человек у которого на это есть право. Думал про то, что Джинко видел не меньше его. Знал про приют и про Директора — не меньше, чем Акутагава знал про свои первые годы. Носил в себе память и жил с этим, зная что это навсегда. И всё равно. Всё равно просил. Всё равно не отказывался от самой возможности, что что-то может стать лучше. Рюноске не понимал, откуда у Джинко это берётся. Не понимал — и не мог перестать об этом думать. Это злило его тихо и ровно, как мелкий камень в сапоге — не больно, но невозможно игнорировать. Джинко начал первым — полез с попытками достучаться, переставить что-то в голове Акутагавы туда куда сам считал нужным, как будто имел на это право. Как будто его надежда распространялась в том числе на Рюноске. Как будто Акутагава был чем-то что ещё можно — спасти. Это было почти оскорбительно. И всё-таки. Всё-таки он хотел бы увидеть это ещё раз. Не спрашивать — нет. Он не собирался спрашивать Джинко ни о чём. Ни почему тот молился, ни за кого, ни что именно просил у своего несуществующего или существующего бога над остывающим рисом в обеденный жаркий день. Это не его дело. Но увидеть это лицо — смиренное, непривычно тихое, закрытое — ещё раз. Возможно — завтра. Акутагава поднял чашку. Чай был холодный и почти безвкусный. Он допил его до конца.