I’d never eat your brain

Воздух в убежище пах смертью. Не свежей — та отдаёт железом и медью. А старой, въевшейся. Застарелой гнилью, которую уже не выветрить. Оскар научился не замечать этого запаха через неделю после того, как мир рухнул. Но сегодня он вернулся — липкий, сладковатый, оседающий на языке. Он сидел на корточках перед ржавым стеллажом и пересчитывал банки в третий раз. Семь. Семь банок тушёнки, три галеты, полбутылки мутной воды и одна банка зелёного горошка, которую Ландо принципиально отказывался есть. Семь банок на двоих. Если растягивать — на три дня. Если питаться как люди — на два. А потом голод. Потом пустота в желудке, которая сворачивается в тугой узел и начинает грызть изнутри. Оскар знал это чувство. Он не хотел его повторять. — Я не буду это есть, — сказал Ландо с кровати, даже не глядя. — Это не еда. Это оскорбление. — Ты ел корм для собак на прошлой неделе. — И с тех пор мечтаю о ресторане. Оскар закрыл глаза. Задержал дыхание на три секунды. В груди кололо — там, где рёбра сходились к позвоночнику. Прошлая вылазка оставила синяки, которые до сих пор не сошли. Апокалипсису было примерно два месяца. Или три. Оскар сбился со счёта где-то после того, как рухнула сотовая связь, а по телевизору вместо новостей стали показывать только шипящий белый шум — белый, как глаза зомби, когда они закатываются в агонии. Но мир успел привыкнуть. Люди — к патрулям и комендантскому часу. Зомби — к медленной охоте. А Оскар — к тому, что Ландо рано или поздно их убьёт своей беспечностью. — У нас семь банок, — сказал Оскар. Голос сел. Он не пил с самого утра. — Это на три дня, если растягивать. — Или на два, если нормально есть, — поправил Ландо, зевнул и потянулся. Хрустнули кости — сухо, как ветки под ногами. — Значит, завтра идём. — Сегодня. — Чего? — Сегодня идём, — повторил Оскар. Встал. Колени хрустнули. — Чем раньше — тем меньше шансов нарваться на стаю. Ландо приподнялся на локтях. В полумраке подвала, где единственный источник света — зарево далёкого пожара за занавешенной дырой в стене, его лицо казалось чересчур живым. Слишком яркие глаза. Слишком лёгкая улыбка. Слишком беззаботная поза — как будто он не в убежище посреди зомби-апокалипсиса, а в гамаке на пляже. — Оскар, ты параноик. — Я живучий. — Одно и то же. Оскар не стал спорить. Он проверил нож на поясе — лезвие сточилось, на лезвии засохла кровь трёхдневной давности, чёрная и липкая. Хорошо, если проткнёт кожу. Плохо — если застрянет в кости. Он вспомнил, как в прошлый раз выдирал нож из черепа: позвонки хрустели, брызги летели на лицо, и он потом целый час оттирал их под дождём. Он сунул в рюкзак пустые бутылки. Если повезёт, найдут воду. Если нет — хотя бы консервы. В старом супермаркете на Ленинском, если верить слухам, ещё оставались запасы. Слухам не верили. Слухи были единственной валютой, которая не обесценилась. — Слухам не верят, — сказал Ландо, читая его мысли. Смотрел в потолок. На потолке — тёмное пятно. Оскар не проверял, чем оно было раньше. Ему не хотелось знать. — А ты откуда знаешь, про что я думаю? — Ты задумчиво нюхаешь бутылку. У тебя это с детства. Оскар замер с бутылкой у носа. Пластик был тёплым и склизким от конденсата. Или от чего-то другого. Он медленно опустил руку. — Пошли, — буркнул он. — Ура, — Ландо наконец встал с кровати. Простыня под ним была влажной — он потел даже во сне. Или это от сырости. Оскар старался не думать, что ещё могло пропитать матрас. Ландо натянул драный свитер, пахнущий дымом и потом, и взял свою биту — обмотанную изолентой, с гвоздями, торчащими в разные стороны. Ржавые гвозди. Оскар помнил, как они прибивали их вместе. Как Ландо тогда засмеялся, когда молоток соскользнул и ударил по пальцу. Кровь. Грязь. Смех. — Кстати, насчёт воды: если найдём, я пью первый. — Ты всегда пьёшь первый. — Потому что я более ценный член команды. — Ты более громкий. Ландо ухмыльнулся и толкнул плечом тяжёлую дверь убежища. Дверь заскрипела — долго, тоскливо, как приговор. — Дыши, Оскар. Расслабься. Мы быстрые, они медленные. Ландо вдруг тихо замурлыкал себе под нос: — If I were a zombie… I’d never eat your brain… Оскар замер у двери. — Опять ты за своё. — Это гимн нашего поколения, — Ландо улыбнулся краем рта. — Ты просто не ценишь. — Это глупая песня. — Это правда, положенная на музыку. Оскар хотел спросить — какая правда? Что зомби не едят мозги любимых? Что любовь сильнее голода? Но передумал. Вопросы были слишком страшными для десяти утра посреди апокалипсиса. — Пошли, — буркнул он. Ландо всё равно продолжал напевать, когда они выходили. Тихо, сквозь зубы, но настойчиво. Как молитву. Оскар ничего не ответил. Он вышел следом, и дверь за ними закрылась с глухим, окончательным стуком.

***

Город встретил их тишиной. Не той мирной утренней тишиной, от которой хочется пить кофе на балконе. А больной. Разбитой. С запахом гари и разлагающейся плоти, который висел в воздухе как второе небо — серое, плотное, невидимое, но вездесущее. Машины стояли в пробках навсегда. В некоторых сидели люди — вернее, то, что от них осталось. Оскар старался не смотреть в окна. Однажды он заглянул. И пожалел. Витрины были выбиты. Из распахнутой двери аптеки тянуло химией и пустотой. Где-то далеко, в трёх кварталах, завыл зомби — тоскливо, как подвыпивший сосед в два часа ночи, только без голоса, без слов, один сплошной низкий звук, от которого вибрировали рёбра. Ландо шёл впереди. Не пригибаясь. Не оглядываясь. Кроссовки хрустели по битому стеклу, и каждый шаг был как предупреждение — мы здесь, мы живые, идите на звук. Оскар хотел сказать ему, чтобы шёл тише, но не стал. Бесполезно. Ландо напевал под нос что-то безымянное — кажется, ту самую песню, про зомби и мозги. Оскар терпеть не мог эту песню. В ней было что-то неправильное — весёлое, лёгкое, пока вокруг умирали люди. — Заткнись, — прошептал Оскар. — Ты не ценишь искусство. — Я ценю жизнь. Заткнись. Ландо вздохнул, надул губы, замолчал на три секунды, а потом выдохнул громко и демонстративно — так, чтобы эхо разнесло по всей улице. Они свернули во дворы. Здесь было меньше открытого пространства — значит, меньше шансов, что заметят издалека. Но и меньше путей для отступления. Узкая бетонная щель между панельными многоэтажками, усыпанная битым стеклом, ржавой арматурой и чем-то мягким, на что Оскар старался не наступать. Стены покрывала плесень. Серая, чёрная, липкая. Кое-где — разводы бурого, засохшего. Оскар не проверял, кровь это или ржавчина. Ему хватило одного взгляда. — Слушай, — начал Ландо, и голос его в этом бетонном мешке прозвучал пугающе громко, — а если мы зайдём в магазин, а там целый склад? Представь: сто банок тушёнки. — Представлю, когда увижу. — И шоколад. Ты любишь шоколад, да? — Ландо. — Я запомнил. Ты любишь молочный, без орехов. Я себе записываю в голове. Оскар резко схватил его за капюшон и дёрнул вниз — так, что Ландо присел, едва не упав. На лице мелькнуло удивление. Потом — понимание. — Слева, — выдохнул Оскар. Губы пересохли. Вкус во рту был металлический. — Слева, мать твою. В арке подъезда стоял зомби. Он был старым — настолько, что кожа обвисла и натянулась на костях как пергамент. Одна рука болталась на сухожилии, как бельё на верёвке, и каждый микроскопический порыв ветра раскачивал её — отвратительно, почти неприлично. Лица не было. Не в том смысле, что его съели — а в том, что оно расслаивалось, сползало с черепа, обнажая жёлтую кость и дёсны с редкими чёрными зубами. Зомби не смотрел в их сторону. Он жевал что-то невидимое — беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. — Один, — шепнул Ландо. — Я могу. — Нет. Обойдём. — Оскар, у него на поясе подсумок. Там могут быть консервы. — С ума сошёл? — Оскар сжал нож. Рукоятка была липкой от пота. — Это уже не человек. Не подходи. Ландо посмотрел на зомби, потом на Оскара. В его взгляде мелькнуло что-то — не жалость, не расчёт. Что-то другое. — Ты слишком много боишься, — сказал он. И пошёл. Оскар не успел схватить его за руку. Только выдохнул — коротко, горько, чувствуя, как внутри всё обрывается. Поплёлся следом. Нож в руке. Дыхание — частое, поверхностное. Три шага. Два. Один. Ландо прошёл мимо зомби. Ровно в трёх шагах. Тот даже не повернул головы — продолжал жевать пустоту, покачивая рукой-плетью. — Видишь? — прошептал Ландо через плечо, когда они миновали арку. Улыбался. Но в глазах — тень. Он тоже испугался. Просто не признавал. — Ничего страшного. Они тупые. — Они непредсказуемые, — ответил Оскар. Голос дрожал. Он не пытался это скрыть. «В следующий раз может быть не тупой», — хотел сказать он, но не сказал. Потому что думать о следующем разе не хотелось. Супермаркет оказался именно таким, как описывали: дверь сорвана с петель, внутри — полумрак, воздух тяжёлый, пыльный, с примесью прогорклого масла и старой крови. — Чисто, — сказал Ландо, заглянув внутрь. — Не расслабляйся. — Я никогда не расслабляюсь. Оскар хотел возразить, но передумал. Они зашли внутрь. Тьма обступила их сразу — плотная, тёплая, почти живая. Глаза привыкали медленно. Сначала Оскар видел только силуэты — поваленные стеллажи, рассыпанные крупы, которые хрустели под ногами как сухой снег. Потом — детали: бутылки с засохшими разводами, ржавые тележки, лицо манекена в разбитой витрине — отколотое, с одной пластмассовой глазницей. В дальнем углу, за кассами, виднелись ящики. Синие пластиковые ящики с потёртой надписью «CONSERVA». — Я же говорил, — выдохнул Ландо. Глаза его горели — не тем светом, каким горят у живых, а тем, больным, голодным, который Оскар видел у людей на грани. — Я чувствовал. — Ты не собака. — Но чую. Они пробрались между рухнувшими стойками. Оскар то и дело оглядывался — ему не нравилась акустика: слишком пусто, слишком гулко, каждый шаг разносился под потолком как выстрел. Ландо же шёл прямо, не таясь, и первым добрался до ящиков. — Свинина, — прочитал он, заглядывая в ящик. Голос стал тягучим, почти не своим. — Говядина. О, а это вообще царская еда — паштет. Он засмеялся. Смех в пустом супермаркете прозвучал как богохульство. — Ландо, тише. — Тут никого нет. — Ты не можешь знать наверняка. — А ты можешь? Оскар не ответил. Он стоял в трёх шагах от Ландо, прислушиваясь к тишине, и эта тишина была неправильной. Слишком плотной. Слишком напряжённой. Как перед тем, как лопается струна. В углу, за мятыми коробками из-под чая, что-то шевельнулось. — Слушай, — сказал Оскар медленно, не сводя глаз с того места, — а где… Он не договорил. Потому что из темноты — из той самой, угольной, непроглядной — что-то вылетело. Не шаркающее. Не медленное. Что-то быстрее, чем он мог осознать. Серое, с красными глазами, с разорванным ртом, из которого текла чёрная слюна. Зомби-бегун. Самый страшный вид. Тот, который не чувствует боли. Тот, который не останавливается. — Сзади! — заорал Оскар, но голос сел, и получился хрип, почти беззвучный. Ландо обернулся. Поздно. Зомби врезался в него всем телом — с размаху, как пушечное ядро. Кости ударились о бетонный пол с глухим, тошнотворным звуком. Банка паштета вылетела из руки Ландо, покатилась, звеня, в темноту. Оскар бросился вперёд, выхватывая нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Три шага. Два. Один. Он видел, как зомби склонился над Ландо, как его челюсти разжались — шире, чем у человека, шире, чем вообще возможно. Слышал, как Ландо закричал. Не так, как кричат в кино — героически, с надрывом. А коротко, глухо, сквозь зубы. Крик боли и неожиданности. Крик, который Оскар запомнит навсегда. Зубы сомкнулись на предплечье Ландо. Раздался хруст — влажный, мягкий, страшный. Оскар налетел на зомби сбоку, всадил нож в висок. Раз. Лезвие вошло с усилием — кожа не поддавалась, гнилая, но прочная. Вырвал. Всадил снова. Кровь — чёрная, густая — брызнула на лицо, попала в рот. Оскар её не чувствовал. Третий удар. Нож заскрежетал о кость, сорвался, но тварь уже обмякла — сначала задрожали колени, потом тело сложилось само в себя, и зомби рухнул на Ландо тяжёлым, вонючим мешком. Тишина. Только собственное дыхание Оскара — громкое, рваное, со свистом — и всхлипы Ландо. — Ландо. Ландо, смотри на меня. Оскар отшвырнул тело в сторону. Оно ударилось о стеллаж, и оттуда посыпались пустые банки — грохот, звон, эхо. Он опустился на колени рядом с другом. Рана была открытой. Рваной. Кровь текла не ровно, не спокойно — пульсировала, выпрыгивала из раны алыми толчками в такт сердцебиению. Оскар видел мышцы — тёмно-красные, влажные — и край кости, белый, слишком белый, какой-то нечеловечески чистый. — Я в порядке, — сказал Ландо. Пытался улыбнуться. Губы побелели, кожа на лице стала серой, как пепел. — Царапина. Заживёт. — Заткнись. — Правда. Я быстрый, они медленные. — Заткнись, Ландо. Оскар стянул с себя футболку. Ткань была влажной от пота, прохладной на воздухе. Он разорвал её на полосы — не красиво, не ровно, так, как получалось — и начал перевязывать рану. Руки дрожали. Не от холода. Не от усталости. От того, что он знал: это бессмысленно. Укус в мышцу. Глубокий. До кости. Он видел такое раньше. Видел, как люди улыбались, говорили «со мной всё в порядке», а через шесть часов их глаза закатывались, и они шли на запах живых. — Просто царапина, — повторил Ландо, но уже тише. Уверенность уходила из голоса, как вода из пробитой лодки. — У тебя вся рука разодрана. — Ну… я левша. Буду писать правой. Оскар поднял голову и посмотрел на него. Ландо лежал на полу — грязном, холодном, испачканном чужой кровью — и улыбался. Улыбался, потому что не знал, что ещё делать. Потому что если перестать улыбаться — придётся признать, что это конец. — Ты идиот, — сказал Оскар. Голос треснул. — Я знаю. — Ты легкомысленный идиот, который никогда не слушает. — Знаю. — Я говорил тебе. Сто раз. Сто. Ты слишком лёгкий. Думаешь, беда обойдёт стороной. Ландо промолчал. Закрыл глаза. Веки его дрожали — мелко, часто. А под ними, Оскар заметил, зрачки двигались хаотично. Слишком быстро для спокойного дыхания. Слишком нервно для человека, который только что шутил. — Вставай, — сказал Оскар резко. — Мы уходим. — Может, полежим? — Вставай, мать твою. Он подхватил Ландо под здоровую руку — здоровую, господи, как странно это звучало — и поставил на ноги. Тот шатнулся. Ноги не слушались. Он опёрся на Оскара всем телом — тяжёлым, горячим, лихорадочным. Банки так и остались лежать на полу. Паштет. Свинина. Говядина. Оскар даже не взглянул на них. Они вышли из супермаркета медленно. Заляпанные кровью — чужой и своей. Пропитанные потом и ужасом. Молчащие. По пути обратно Ландо не свистел. Не шутил. Он просто шёл, прижимая раненую руку к груди, и с каждым шагом его дыхание становилось тяжелее — не от усталости, а от того, что внутри уже началось то, что Оскар видел слишком много раз. Он считал. Не вслух. Про себя. Сколько времени прошло с укуса? Сорок минут. Час. Где-то так. Когда начинается лихорадка? Когда мутируют глаза? Когда перестаёт говорить? — Оскар, — сказал Ландо вдруг, остановившись. Они были в переулке. Слева — обгоревшая стена. Справа — мусорные баки, перевёрнутые, из которых вываливалось что-то чёрное и жирное. — Что? — Оскар смотрел на него. Ждал симптомов. Ждал, когда зрачки изменят форму. Когда из уголка рта потечёт слюна. — Если что — не бросай меня. Оскар замер. — Не бросай, — повторил Ландо, и в его голосе впервые не было улыбки. Он смотрел прямо. В темноте его лицо казалось старым — намного старше, чем было час назад. — Пожалуйста. Оскар молчал. Ветер шевелил бумагу на асфальте. Где-то далеко — или близко? он уже не понимал — заскрежетали камни. — Не брошу, — сказал он наконец. Ландо на секунду закрыл глаза. Выдохнул — долго, с облегчением. Они пошли дальше. Дверь убежища Оскар закрыл на три засова. Задвинул шкаф — для верности. Посадил Ландо на кровать. Прямо на простыню, которую с утра не успел поменять — и которая теперь пахла потом, ужасом и чем-то ещё, сладковатым, похожим на запах из супермаркета. Он обработал рану. Вода была мутной, тёплой, почти противной. Йод — последний, что оставался в аптечке — зашипел на открытой плоти. Ландо не вскрикнул. Только сжал челюсти и зажмурился. Оскар закончил перевязку, выпрямился, и комната качнулась. Усталость навалилась сразу — как стена, как бетонная плита. — Ландо. Тот поднял голову. Медленно. Слишком медленно. — Ты как? Ландо хотел ответить. Открыл рот — и не сразу закрыл. Потом медленно, очень медленно, как будто вспоминая забытый язык, сказал: — Ос-ка. Не «Оскар». «Ос-ка». С паузой посередине. С придыханием на «с». Как будто имя застревало в горле. Оскар замер. Глаза Ландо ещё были его. Тёплые, карие, с этими веснушками на радужке — мелкими, как пыльца. Но в глубине — в самой глубине, под слоями живой памяти — уже начинало что-то меняться. Не цвет. Не форма. Что-то другое. Какая-то тьма, поднимающаяся из зрачков. Или, может быть, наоборот — уходящий свет. Оскар видел это раньше. У зомби, которых убивал. За пару часов до того, как они переставали быть людьми. — Я здесь, — сказал Оскар тихо. — Я никуда не ушёл. Ландо кивнул. Кивок вышел слишком медленным, слишком механическим — как у заводной куклы, у которой кончается завод. Потом он упал на подушку. Не лёг — упал. Глаза остались открытыми, но уже не моргали. А Оскар сел рядом. Прислонился спиной к холодной стене — штукатурка отсырела, крошилась, въедалась в лопатки сквозь тонкую ткань. И стал ждать. Ждать, пока поднимется температура. Ждать, пока зрачки расширятся и перестанут реагировать на свет. Ждать, пока Ландо — его Ландо, тот, кто смеялся над кормом для собак и мечтал о шоколаде — исчезнет навсегда. В убежище опустилась тишина. Тяжёлая, спёртая, почти осязаемая. Единственное, что Оскар слышал — прерывистое дыхание. Чужое. Уже почти нечеловеческое. Он достал из кармана смятую банку паштета — ту самую, последнюю, которую подобрал у выхода — и положил на тумбочку. «На завтра», — подумал он. Но знал, что завтра, скорее всего, паштет будет не нужен.