Я выведу тебя неровными строчками

      Жуть начинается тогда, когда ты выживаешь, но Гарри не предполагал, что всё обаяние его кошмаров растратится на его лучших друзей, которые почему-то решили, что доводить Поттера до чёртиков — хорошая идея. Они делали это намеренно — нет, Гарри больше чем уверен, что всё для них случалось непроизвольно. По крайней мере, на это хотелось надеяться.       Он берётся за перо и выводит относительно ровным, но всё ещё не таким идеальным, как у Гермионы, почерком:       «26 октября 1995. Рон всё ещё смотрит на Гермиону так, словно она задолжала ему полжизни. Он до сих пор думает, что скрытен, но я уверен, что Гермиона заметила его влюблённость ещё на втором курсе. Заметила ли она, что уже полюбила его сама? Ха! Не уверен, что она даже замечает собственные взгляды, слишком часто сбегающие в его сторону!»       Было смешно от того, насколько они выглядели глупыми со стороны. Гарри всегда наблюдал за этим из третьего ряда, просто улыбаясь, потому что всё понимал. Вот только спустя всего год что-то в них обоих поменялось настолько сильно, что теперь он уже не может определить цепь событий.       Поттер прикрывает блокнот учебником и записывает, осторожно поглядывая в сторону своих лучших друзей:       «Ноябрь. Кажется, они думают, что все вокруг идиоты, или действительно полагают, что их действия не вызовут вопросов. Но, Рон! Ты никогда не садился рядом с ней, всегда только напротив! Насколько вероятен факт, что под столом они держатся за руки? Хотя думаю, до этого ещё не дошло, иначе Гермиона краснела бы намного сильнее, чем то лёгкое смущение, что скрывает сейчас».       Возможно, что-то произошло этим летом, просто он остался не в курсе, отбывая словно наказание, словно срок в Азкабане, все каникулы у своих дяди и тёти. Но Рон ничего не говорил о том, что Гермиона гостила у него в Норе! Да и Поттер мог быть уверен по их многочисленным письмам, что Грейнджер всё лето пробыла в Лондоне и проводила время с родителями. В конце концов последнее рождество она не смогла быть дома, поэтому ей было бы просто незаконно пропустить ещё и каникулы!       Однако Гарри вновь проводит вечер за записями:       «15 декабря. У них действительно есть какой-то план, но меня в него явно никто не посвящает. С каких пор вообще Рон Уизли посещает библиотеку? А Грейнджер подозрительно приходит на занятия на пять минут позже. А через десять появляется Рон. Слишком явно. Настолько, что я не могу в это ни поверить, ни доказать. Возможно, это просто совпадение. Может быть, действительно…»       По крайней мере, скоро Рождество, и Гарри надеялся, что хоть тогда они смогут нормально отдохнуть и расслабиться. Но стоило только собрать вещи на поезд, как он узнает, что двое его лучших, хотя сейчас в этом уже нельзя быть до конца уверенным, друзей остаются. Гермиона не хочет напрягать себя опровержением бесконечных сплетен об её учёбе и разговорами родственников в праздник, а Рон… Кажется, он говорил что-то вроде «мой брат навёл беспорядок дома, не хочу всё за ним убирать».       Была ли в этом какая-то связь? Очевидно, для Гарри не должно было быть, и всё же он садится за перо:       «Январь 1996. Они могли хотя бы постараться! Я совершенно точно не должен был этого видеть — о Мерлин, просто лиши меня головы! Не могу поверить в то, что они действительно провели это Рождество вместе и даже не смогли нормально скрыть тот факт, что Гермиона совершенно точно жила в нашей чёртовой комнате! Или, по крайней мере, очень часто бывала. Я вижу её вещи, и со стороны Рона глупо думать, что не замечу. В конце концов, мы с Гермионой такие же давние друзья, так что я знаю, как пахнут её духи, и точно знаю, что у Рона не могла заваляться на прикроватной тумбе книга за шестой курс!»       На самом деле, это было даже возмутительно, насколько плохо они старались всё скрыть. Гермиона, всегда такая умная и рассудительная, почему в какой-то момент решила, что шарф в кабинете травологии будет выглядеть уместно? Водолазка с длинным горлом — возможно, но шарф! О Великий Дамблдор, Гарри действительно не хотел заметить на её шее красное пятно так подозрительно похожее на засос и довольные — влюблённые — взгляды, которые Рон кидал в её сторону на протяжении всего дня. Уж пусть лучше это будет обычная аллергия на манго.       Однако в дневнике появляется запись:       «5 февраля. Я думаю, они думают, что мы все думаем о них хорошо. Но я определённо видел испепеляющий взгляд Драко, когда Рон будто невзначай во время прохода по коридору до следующей башни приобнял Грейнджер. Малфой, будь уверен, я сам был не рад идти позади них и видеть, как рука моего лучшего друга скользит по спине моей лучшей подруги, поглаживает поясницу, а затем ложится в изгиб талии. И я уж точно не рад тому, что приходится делать вид, что чем-то увлечён, или постоянно отводить взгляд, когда Гермиона позволяет себе положить голову на плечо Рона. На самом деле, это преступление, насколько идеально подходят его шея и ключицы под её голову».       Разыграйся это всё с самого начала, Поттер никогда бы не доверил этим двоим ни одну из своих тайн. Ведь нужно очень сильно стараться, чтобы быть настолько плохими лгунами. А они определённо даже не пытались иногда делать вид, что всё это случайность! Они открывали ему дверь какой-либо комнаты, где по совершенно недосягаемым в понимании обстоятельствам были заперты вместе, и Гарри действительно видел, что они целовались. Рыжие волосы Рона были растрёпаны, руки под закатанными рукавами подрагивали, небрежно выправленная рубашка перекручена, а галстук Гермионы, что являлось главным доказательством, развязан и неровно свисает с шеи, а иногда и просто ослаблен и сильно оттянут вместе с воротом рубашки.       Гарри пишет на уроке по зельеварению, стараясь не кидать на друзей излишне косые взгляды:       «Март. Рон всегда первые десять минут после того, как я их чуть не застукиваю, внезапно появляясь из-за угла или входя в пустую аудиторию, неосознанно тянется к Гермионе. Уизли такой ужасный лгун!       Его ладони хватают Гермиону за руку или сгребают в объятия слишком уверенно и собственнически для простых дружеских жестов! И я почти уверен, что в тот момент, когда Грейнджер позволила себе самостоятельно сжать его ладонь и погладить костяшки на людях, искренне считая, что никто этого не заметит, а Рон только поджал губы и отвёл взгляд, они поссорились. Рон точно опять ревновал её к кому-нибудь, но, Мерлин, они были плохи даже в скандалах!       Иначе я бы не увидел их несколькими минутами позже, запыхавшись, вбежавшими в кабинет. Волосы Рона опять были растрёпаны, а рубашка, несмотря на всю свою извечную небрежность, никогда не была расстегнула настолько сильно, оголяя шею. А Гермиона, кажется, даже не смогла понять, насколько наспех был надет джемпер, ведь до сих пор не заметила, что он сидит на ней с изнаночной стороны».       Каникулы обещались быть интересными, но Поттер не предполагал, что настолько. Он приехал в Нору ближе к концу июля, и там уже была Гермиона. И, если учесть, что в доме Уизли по официальным рассказам до этого она не гостила, то вся её осведомлённость и мастерская ориентация в пространстве, выдавали всё с потрохами. Значит, что-то действительно произошло именно прошлым летом. Гарри не мог сказать точно, но взгляды Фреда и Джорджа тоже не могли лгать. Они всегда знали чуть больше остальных, поэтому когда они резко разворачивались на полпути к какой-либо комнате и хихикали, это о чём-то говорило. И, возможно, Гарри следовало сделать так же, когда в следующий раз он решил войти на кухню.       И он сделал. Он развернулся, поднялся к спальне Рона, которую они временно делили, и схватился за перо:       «1 августа 1996. О Мерлин, они могли делать это, где угодно, но, видимо, даже не собирались! Этим утром я точно не хотел увидеть того, что пряталось по углам и кабинетам Хогвартса весь год. Только не Гермиону Грейнджер, сидящую на кухонном столе. Только не Рона Уизли, стоящего над ней. Только не то, как её колени сжимают его бёдра, а его руки упираются в стол позади её спины. Рон выглядел слишком наслаждающимся даже с закрытыми глазами, пока Гермиона держала его за волосы. О Мерлин, о Дамблдор… Два моих лучших друга! Зачем я это только увидел, ведь они действительно целовались, а, значит, всё это время я был прав...»