The Meatgrinder

      Такая условность, как «время» в Темнолесье, была не более чем передышкой между периодами, когда ночь застилает небо беззвёздным покровом. И, честно говоря, Незнакомец не помнит — действительно ли оно было таким, или это всего лишь густые деревья леса всё это время затмевали его взгляд.       А возможно, в небо он вовсе не смотрел и врал себе, упрямо впиваясь взглядом в сухую землю, чтобы не пропустить неприметно спрятанный медвежий капкан. И у него вполне удачно получалось избегать коварных ловушек, стремясь успеть к ночи в своё, не особо укромное, но всё же убежище. И если кто-то однажды захочет спросить, что больше всего не любит Незнакомец, — он в немом ответе на листочке бумаги, буква за буквой, выведет фразу: «тихую ночь».       Тихая ночь жестока своими подкрадывающимися иллюзиями, когда ты садишься на дощатый пол и вжимаешься щекой в печь, покрепче стиснув всё, что может напоминать оружие, в руке, просто потому, что выбора нет. Тихая ночь отнимает самое важное — слух. Слух — это, можно сказать, единственный верный друг тех, кому приходится отстаивать себя среди местных обитателей. На глаза трудно положиться: они множат страхи, преображают тени. В глазах нет веры, а тихая ночь слишком страшна, чтобы не пытаться прислушиваться к каждому шороху. Каждый звук здесь способен предупредить о большем, чем любой другой орган чувств. Поэтому тихие ночи становятся самыми опасными и непредсказуемыми из всех, что известны Незнакомцу.       Проходит ночь. Эта — не была тихой. Шумная, с кровью, с ударами и укусами. Всё как он любит. Всё, к чему привык. Проспиртованный бинт туго затягивается вокруг правой икры методичными движениями собственных рук под неусыпным, почти ласковым взглядом Торговца. Мужчина не спешит, он ждёт. Не лезет со своей помощью, потому что знает — Незнакомцу она не требуется. Только время, понимание, ресурсы — больше ничего. Возможно, ещё… что-то человеческое.       Но он здесь — животное, которое о таких вещах не думает. Особенно в последнее время, когда ранее отсутствующий голод вдруг начал понемногу разъедать пустой желудок. И в кои-то веки ему становится понятной мотивация Оборотня, когда в дальнем углу комнаты волчьего убежища он видит огромную распотрошённую тушу сестры той бабки с курами, которую он видел ранее, от чьей коморки возвращал ключ.       И эта вонючая пасть обнимает его, лижет по щекам уже совсем преданно, а он в этот момент, от назревшего ступора, сам понимает, что ощущает себя той ещё животиной. С которой даже этот Оборотень рядом не стоял. Животиной, которой чуждо человеческое, которая этого всего не помнит или, возможно, даже не знает. И запах протухшего мяса, исходящий от Оборотня, заставляет желудок болезненно пульсировать от голода. До смешного жалкое желание — встать на задние лапы, как псина, в обмен на сырое мясо в зубах.       Незнакомец невольно удерживает Оборотня в объятиях чуть дольше, чтобы упиться этим мазохистским порывом — унизить самого себя и свои нужды, причинить себе боль. Возможно, только она заставит его двигаться к собственной цели.