interlinked.

После пережитого катаклизма восприятие времени окончательно сломалось. Оно больше не подчинялось законам физики: то летело со свистом, то растягивалось в липкую бесконечность, превращая один календарный час в добрую половину жизни. Наверное, так мозг пытается защититься от перегрузки, дробя травмирующую реальность на неравные, хаотичные куски. Тео сидел на перевернутом пластиковом ящике у края брезентовой палатки, бездумно уставившись в темноту. Неподалёку монотонно, на одной тяжелой ноте гудел дизельный генератор. Из глубины лагеря долетали резкие, отрывистые окрики военных. Время от времени темноту прорезали лучи мощных фонарей, выхватывая из темноты одни и те же статичные кадры: медицинские носилки, штабеля картонных коробок и проходящих мимо людей с одинаковыми серыми от пыли лицами. Он потерял счёт часам, проведённым без сна. Усталость перешла в ту стадию, когда тело перестаёт её чувствовать, превращаясь в послушный, онемевший автомат. Тео поднёс ладони к лицу. Руки всё ещё отчётливо пахли железом. Он трижды мыл их ледяной водой из канистры, не жалея жёсткого хозяйственного мыла, но этот приторный запах чужой беды въелся слишком глубоко, добравшись будто до самых пор. Похоже, отмыть его окончательно было уже невозможно — такие вещи остаются с человеком изнутри. В голове стоял плотный, вибрирующий шум. Это были даже не мысли, а глухое ощущение системного сбоя, когда психика выдыхается, прекращает переваривать реальность и просто выставляет блокировку. Наверное, в нормальной, благополучной жизни после подобного опыта люди годами ходят к психотерапевтам. Потому что нормальный человек не ловит себя на чудовищном, противоестественном облегчении от вида крови. Тео осознал это ещё днём: он начал привыкать. Не до конца, конечно, но этого дефицита эмоций уже хватало, чтобы перестать дёргаться от каждого стона. Способность человека адаптироваться к чужому угасанию, превращая трагедию в рутину, пугала его сейчас гораздо сильнее самого землетрясения. Тео мазнул взглядом по толпе и зацепился за светлую макушку. Сфокусировал зрение. У одной из палаток стоял мальчик лет семи или восьми и о чём-то разговаривал с местной женщиной-волонтёром. Что-то в развороте его плеч, в чертах лица показалось Тео смутно знакомым. Он точно видел этого ребёнка раньше. Но где? Память буксовала, выдавая лишь глухое раздражение на периферии сознания. Впрочем, к ночи он мог просто начать сходить с ума. После пережитого удивляться играм собственного рассудка уже не приходилось. Пока Тео разглядывал ребёнка, тот медленно повернулся. Мальчик искал кого-то в толпе, переводя растерянный взгляд с одного чужого лица на другое. В этом движении читалось ожидание, упрямая детская надежда. Тео присмотрелся внимательнее, и в голове наконец замкнуло. Это был сын той светловолосой женщины. Той самой, которая полчаса назад осталась под завалами рухнувшего храма. Он видел их вместе утром, задолго до того, как древние стены превратились в груду щебня. Она тогда крепко держала его за руку, защищая от суеты. Теперь мальчик стоял один, пытаясь выяснить у волонтёра, где его мама. Озарение ударило наотмашь, под дых. Тео застыл, не в силах сделать даже мимолётный вдох. Мальчик упрямо повторял один и тот же вопрос, дёргая местную женщину за край куртки, а она лишь прятала глаза, не зная, что соврать. Никто в этом лагере не знал. Самое страшное в катастрофах — не мгновенный удар стихии, а этот долгий, мучительный шлейф, который она оставляет после себя. Разрушенные здания можно отстроить заново, но ничто в мире не способно заполнить пустоту в глазах ребёнка, оставшегося один на один с огромным, равнодушным миром. Тео понял, что больше не выдержит этого зрелища. Он поднялся. Измученные мышцы отозвались такой резкой болью, словно он весь день вручную ворочал каменные глыбы. Каждый шаг давался с трудом, отдаваясь тупой ломотой в пояснице и коленях. Он кое-как доковылял до противоположного края палаточного сектора, стремясь уйти как можно дальше от этого плача. Но обмануть себя не вышло. Детский голос намертво застрял внутри черепной коробки. Тео продолжал отчётливо слышать его даже здесь, на безопасном расстоянии. Мальчик искал маму. Ответа на этот вопрос не существовало в природе, и с этой новой, необратимой реальностью теперь придётся как-то жить. Вскоре воздух расколол плотный рокот лопастей. Звук нарастал стремительно, мгновенно заполнив собой всё пространство ущелья, и люди инстинктивно начали задирать головы к темнеющему небу. Вертолёты. На этот раз американские, судя по крупной, тусклой маркировке на фюзеляжах. Тяжёлые машины заходили на посадку одна за другой, поднимая с земли яростные вихри сухой пыли, мелкого мусора и жухлой травы. Тео еле волочил ноги между палатками. Измученные мышцы гудели, поясницу ломило, а руки казались чужими, налитыми свинцом. Он изо всех сил старался просто не путаться под ногами — медленно двигался вдоль рядов, уступал дорогу санитарам с носилками, послушно шагал в грязь, когда мимо пробегали врачи. Толку от него сейчас не было абсолютно никакого. Он прекрасно это осознавал, но и заставить себя сесть не мог. Не получалось. Стоило замереть хоть на минуту, как память принималась методично подсовывать лица: задыхающегося старика, растерянного мальчика, женщину, которую он так не вовремя рванул за плечи у храма. Движение оставалось единственным спасением. Лучше тупо идти вперед, гипнотизировать взглядом ботинки и делать вид, что ты при деле. И тут он кожей почувствовал чужой, направленный в упор взгляд. Тео огляделся — вокруг суетились беженцы и волонтёры, никто не обращал на него внимания. Но чуть в стороне взгляд зацепился за фигуру военного. Тот стоял неподвижно, развернувшись всем корпусом в сторону Тео, и открыто, не таясь, наблюдал за ним. Издалека, в набегающих сумерках и пыли, черт лица было не разглядеть, но сам силуэт, эта жёсткая, собранная посадка головы показались Тео тревожно, до боли знакомыми. Он попытался отогнать наваждение. В конце концов, в лагере были сотни военных, все в одинаковой форме, все смотрят по сторонам. Когда санитары с носилками разминулись с ним, расстояние сократилось, и Тео наконец разглядел лицо стоявшего в стороне военного. Внутри всё похолодело. «Да вы издеваетесь», — пронеслось в голове. Потрясение от того, что перед ним стоял Чон Чонгук, оказалось сокрушительным. Пульс мгновенно подскочил, заколотившись где-то в районе горла, а лёгкие словно сдавило тисками — разреженный горный воздух вдруг стал невыносимо густым, вязким. Тео замер, не в силах сделать нормальный вдох. Чонгук тоже его узнал. Он смотрел исподлобья, резко изломив брови, всё его лицо превратилось в каменную, застывшую маску. По этой глухой реакции было очевидно: он никак не рассчитывал наткнуться на Тео в этом непальском аду. И уж точно не испытывал от этой встречи ни капли восторга. Тео и сам не был готов к подобному столкновению. Шок, застарелый страх и удушливый стыд навалились на него одновременно, лишая остатков воли. В этот миг ему больше всего на свете хотелось развернуться и броситься бежать без оглядки — куда угодно, лишь бы скрыться от этих глаз, полных немого укора и тяжёлой, едва сдерживаемой злости. Вспыхнувший между ними взгляд был острее любого обломка. Будь у человеческой ненависти физическая сила, Тео уже лежал бы здесь, среди руин, без малейших признаков жизни. Ноги окончательно превратились в вату. Вся свинцовая усталость, которую он упрямо игнорировал последние часы, разом обрушилась на плечи, лишая равновесия. Мимо торопливо пронесли очередные носилки; кто-то на ходу сильно задел Тео плечом. Этого слабого толчка хватило — он не удержался и плашмя рухнул назад, прямо в сырую придорожную грязь. В этот момент ему до безумия, по-детски захотелось разрыдаться и в бессильном отчаянии забить ногами по земле. Рассудок отказывался принимать реальность. Да, он ждал их четвёртой встречи, думал о ней, но точно не в таких декорациях. Не здесь, не среди трупов и руин. Неужели для того, чтобы их траектории снова пересеклись, мирозданию потребовалось устроить эту чёртову катастрофу? Слишком несоразмерная, неоправданно жестокая цена за случайную встречу. — Эй, ты как? Живой? Тео с трудом открыл глаза. Над ним, тревожно всматриваясь в лицо, склонилась Лив. Она подхватила его под мышки и помогла подняться. Тео тяжело навалился на неё всем весом — собственные ноги теперь казались двумя чужими неподъёмными брёвнами. — Боже, посмотри на себя, — запричитала она, пытаясь удержать его на плаву. — На тебе же лица нет. Чистый мертвец. Дальше она принялась быстро, наболевшим шепотом выговаривать ему про дикое обезвоживание, про необходимость немедленно съесть хоть ложку риса и лечь. Лив решительно потащила его за собой, завела в ближайшую палатку и усадила на подвернувшуюся кучу плотной ткани — то ли сложенных брезентовых тентов, то ли шерстяных одеял. — Сиди тут и не рыпайся. Я сейчас вернусь, — безапелляционно бросила она и выскочила наружу. Тео слушал вполуха. Какая-то девушка из медперсонала наклонилась над ним, посветила фонариком в зрачки, принялась мерить давление и задавать дежурные вопросы. Он отвечал механически, невпопад, совершенно не вникая в смысл своих слов. Его сознание вымело из этой палатки. Встреча с Чонгуком окончательно добила те хрупкие опоры, которые ещё удерживали его в реальности. Это известие накрыло с головой, тяжёлой и мутной волной, и уходить эта вода явно не собиралась. На долю секунды в голову закралось спасительное сомнение: а был ли Чонгук вообще? Может, воспалённый от недосыпа мозг просто сыграл с ним злую шутку, выдернул из памяти самый болезненный образ и примерил его на первого встречного солдата? Но этот взгляд исподлобья, эта упрямая, жёсткая стойка и волна глухой ярости, шедшая от мужской фигуры, были слишком осязаемыми. Ошибки быть не могло. Медсестра помогла ему перебраться на узкую походную кушетку и быстро, точным движением вогнала иглу капельницы в вену. В этот момент у неё в кармане оглушительно зазвонил телефон. Рингтон был нелепо, вызывающе бодрым для палаты, забитой ранеными. Тео не сразу вслушался, но когда из динамика раздался бодрый мужской вокал, выводящий первые строчки: «Well, you can tell by the way I use my walk, I'm a woman's man, no time to talk...», он судорожно прыснул. Старая добрая песня «Stayin' Alive» посреди лагеря смерти. Тео прикрыл глаза ладонью, чувствуя, как по венам разливается спасительный холод физраствора. Режиссёр у этого мира определённо обладал на редкость извращённым чувством юмора, раз решил включить этот трек именно сейчас.

***

Когда Теодору исполнилось четырнадцать, школа совместно с мэрией выделила несколько льготных путевок в лагерь для подростков из неблагополучных семей. Семья Тео под этот критерий подходила идеально. Особого желания с кем-то сближаться или заводить дружбу он не испытывал. Пылу поубавилось ещё сильнее, едва он познакомился со своим отрядом — контингент там подобрался специфический. Несколько девчонок с первого же дня узурпировали власть: они умудрялись быть везде и сразу, совали нос во все дела и вызывались организовывать любой процесс. То строчили стихи к лагерным праздникам, то выдумывали дурацкие конкурсы, то с благостными минами рвались шефствовать над малышами из младших отрядов. Образцово-показательные активистки, от святости которых зубы сводило. Другая часть отряда ушла в противоположную крайность, изнывая от безделья с особым, протестным азартом. Парочка парней ради сомнительных развлечений даже умудрилась сбежать через забор в местный клуб. Теодору на всё это было плевать. Он рос тихим, замкнутым мальчиком, в драки не лез и на сцену никогда не рвался. Его откровенно утомляла эта чужая, искусственно взвинченная лагерная радость, вечная беготня и навязчивое стремление сверстников казаться лучше, ярче и значимее, чем они являлись на самом деле. В подростковом возрасте одиночество часто кажется уязвимостью, но для Тео оно было единственной надёжной защитой от чужой фальши. Человек, который не пытается никому понравиться, обретает странную, пусть и немного угрюмую свободу. Среди лагерных активистов, вечно собиравших вокруг себя толпу, один парень приковал к себе внимание четырнадцатилетнего, вечно недовольного Тео. По рассказам Ханны, его семья совсем недавно эмигрировала из Южной Кореи и обосновалась здесь. Несмотря на это, парнишка говорил по-немецки на удивление чисто, практически без акцента — видно, к переезду его готовили всерьёз. Но больше всего Кима бесило другое. У этого парня были совершенно дурацкие шутки — плоские, предсказуемые, до зубовного скрежета нелепые. Особенно фальшиво это выглядело, когда Чонгук принимался кадрить девчонок. Тео наблюдал за этими ужимками, слушал его дежурные «остроты» и чувствовал, как внутри закипает плотная волна раздражения. Неужели в Корее всё настолько плохо с чувством юмора? Или это индивидуальная особенность конкретного экземпляра? Подростковая жестокость часто маскируется под эстетический снобизм, и Тео казалось, что этот парень просто крадёт у него и без того дефицитный покой. Их первое прямое столкновение произошло на третий день смены, во время общелагерных соревнований на стадионе. Вожатые, видимо, посчитали, что подросткам не хватает адреналина, и организовали некое подобие «весёлых стартов». Тео, к своему глубочайшему и искреннему сожалению, обнаружил себя в одной четвёрке с Чонгуком. «И за какие грехи мне это?» — мрачно размышлял он, разглядывая криво написанный список на судейском планшете. — О, нас поставили вместе, — раздался голос слева. Тео нехотя повернул голову. Чонгук сидел на корточках вполоборота, сосредоточенно затягивая шнурки на кроссовках, и смотрел на него снизу вверх. В его тоне сквозила такая непринуждённость, будто они сто лет дружили и каждый день бегали в одной упряжке. — Ты хоть бегаешь быстро? — поинтересовался Чонгук. Меньше всего ему хотелось обсуждать свои спортивные успехи, потому что с физкультурой у него, мягко говоря, ладилось плохо. Но признать слабость перед этим самоуверенным парнем? Ни за что в жизни. Подростковое самолюбие — штука хрупкая, она заставляет защищаться даже там, где никто не нападает. — Ну уж точно быстрее тебя, — буркнул он, прекрасно понимая, что это чистая бравада. Тео ещё не видел Чонгука на дистанции, но тот для своих пятнадцати лет выглядел на удивление поджарым, сухим и жилистым. Сразу было видно — сидеть на месте он не привык. Чонгук вскинул голову и улыбнулся. Эта улыбка, чёрт бы её побрал. Тео ловил себя на том, что уже в который раз залипает на неё, и моментально злился на собственную глупую реакцию. Широкая, открытая, немного кроличья — в ней парадоксальным образом не было той фальши и натужного кокетства, которыми грешили остальные лагерные активисты, пытаясь понравиться окружающим. В этой непосредственности была своя, обезоруживающая сила. — Сейчас проверим, — весело отозвался Чонгук, легко поднимаясь на ноги. Соревнования, надо признать, организовали до невозможности дурацкие. Чего стоил один только бег в мешках, где приходилось прыгать, изображая перепуганного кенгуру, с постоянным риском пропахать носом траву. Тео умудрился завалиться дважды и пересёк черту последним, собрав спиной все насмешки трибун. Потом была передача мяча над головой — развлечение для тех, кто мечтает получить тяжёлым резиновым снарядом по затылку. А под конец — совершенно идиотский эстафетный этап, где требовалось с размаху лопнуть воздушный шарик, усевшись на него задницей. Тео наблюдал за этим цирком с растущим чувством тотальной безысходности. Команда у них подобралась аховая. Девчонки паниковали, эстафетная палочка то и дело летела в грязь, мешки путались в ногах. Но Чонгук, к искреннему удивлению Тео, не раздражался и не ныл. Он не пытался включить альфа-лидера и раздавать ценные указания направо и налево, как делали многие выскочки. Парень просто пахал за двоих: бежал, прыгал, чётко передавал мяч. Когда девчонки в очередной раз роняли снаряд, он лишь весело подмигивал им, сбивая подступающие слёзы обиды. В этой его лёгкости не было ни капли пафоса, словно они действительно сто лет играли сыгранным составом. Способность не озлобляться на чужую неуклюжесть — редкий дар для подростка, и Тео невольно это зафиксировал. — Не тормози, Одуванчик! — долетело до него, когда он замешкался на передаче и чуть не упустил гладкую деревяшку. Тео заоглядывался по сторонам, резонно предположив, что Чонгук окликнул кого-то из девчонок. Но тот смотрел в упор на него, сверкая своей неизменной лопоухой улыбкой. — Я не Одуванчик, — огрызнулся Тео. К щекам мгновенно прилило предательское, обжигающее тепло. — Да ладно тебе, у тебя же волосы во все стороны, — Чонгук кивнул на его непослушную шевелюру, которая после прыжков и падений окончательно превратилась в пушистый хаос. — Чистый одуванчик после бури. Тео открыл было рот, чтобы выдать какую-нибудь уничтожающую колкость, но в эту секунду их передышка закончилась. Судья махнул флажком, нужно было снова включаться в процесс и передавать эстафету дальше. Пришлось проглотить заготовленные слова и сосредоточиться на единственной задаче — не опозориться перед трибунами ещё сильнее. Когда этот спортивный кошмар наконец завершился, их команда с минимальным отрывом от абсолютных аутсайдеров заняла почётное предпоследнее место. Тео стоял у кромки поля, пытаясь восстановить дыхание, когда к нему вальяжно подошёл Чонгук. По-свойски хлопнул по плечу и выдал: — Ну, Одуванчик, быстрее тебя, походу, двигаются только виноградные улитки. Тео выразительно закатил глаза. Замечание было настолько дурацким и бьющим в цель, что даже обижаться всерьёз не получалось. В глубине души он понимал: Чонгук абсолютно прав, спринтер из Кима получился паршивый. Но признать это вслух, перед парнем, который только что отбегал за троих? Исключено. Подростковая гордость — и всё такое. — Пошёл ты, — беззлобно буркнул Тео и, развернувшись, зашагал в сторону жилых корпусов. Они не стали друзьями. У них были разные компании, разные интересы, да и вообще Тео старался держаться ближе к Ханне — однокласснице, с которой их отправили по одной путевке. С ней было проще. Впрочем, Тео и сам не рвался в эпицентр событий. Ему вполне хватало её общества. Назвать их лучшими друзьями было нельзя — но девчонка обладала редким даром. Стоило ей выдать очередную свою заковыристую фразу, как Тео накрывало таким приступом смеха, что начинало сводить живот, а глаза слезились. С ней было легко. Не нужно было самому делать первый шаг, ломать голову над тем, как строить отношения, выискивать темы для разговора. Бойкая и говорливая Ханна брала инициативу на себя, заваливая его историями, сплетнями, наблюдениями, и для него этого оказалось более чем достаточно. С Чонгуком всё было иначе. От него Тео предпочитал держаться подальше. Не потому, что не хотел быть рядом — как раз наоборот, — а потому, что каждый раз, когда они оказывались в одной зоне видимости, внутри начиналось какое-то неприличное шевеление, которое он не умел объяснить и предпочитал игнорировать. Тео проходил мимо деревянной веранды главного корпуса, когда Чонгук бесцеремонно поймал его за рукав толстовки. Не дёрнул, но перехватил уверенно, заставив остановиться. Тео обернулся, насупившись. Чонгук сидел на перилах, покачивая ногой в стоптанном кроссовке. В позе читалось только расслабленная наглость, будто весь этот лагерь принадлежал лично ему. — Слушай, у тебя зарядки для телефона не найдётся? Type-C, — спросил он. В тоне не было и тени сомнения, что ему пойдут навстречу. — Мой сдох в ноль, а без музыки вечером я с ума сойду. — Нет, — выпалил Тео. И сам не понял, зачем соврал. Провод с белым блоком лежал в рюкзаке на самом виду, прямо под блокнотом, но язык опередил мысли. Это был чистый рефлекс — самый примитивный способ защитить свои границы, выставить колючки и поскорее сбежать обратно в своё безопасное одиночество. — Ну тебе чё, жалко, что ли? — Чонгук удивлённо приподнял бровь и чуть наклонился вперёд. Его пальцы всё ещё сжимали ткань рукава Тео, и сквозь неё передавалось ощутимое тепло. От этого прямого, испытывающего взгляда Тео накрыло удушливой волной стыда. Ему показалось, что Чонгук видит его насквозь: и эту глупую ложь, и внезапную панику, и нелепый страх быть замеченным. Мысленно костеря себя за мягкотелость, Тео отвёл глаза и буркнул: — Не жалко. В домике она. Схожу принесу. — Ловлю на слове, — Чонгук улыбнулся и наконец разжал пальцы. Тео почти побежал к своему корпусу. Он быстро отыскал в сумке злополучный кабель, сунул его в карман и вышел на улицу. И лишь тогда понял, какую глупость совершил. Следующие полчаса превратились в какое-то изощрённое издевательство. Чонгука на веранде уже не было. Тео кружил по лагерю, чувствуя себя невероятно глупо. Он заглянул в душную столовую, где пахло вечерним чаем и булочками, проверил пустующий актовый зал, в полумраке которого сиротливо желтело старое пианино, спустился к пыльному стадиону. Солнце медленно садилось за верхушки сосен, окрашивая небо в тревожный кирпичный цвет, а Тео всё шёл и злился на себя. Зачем он вообще это делает? Почему бегает по огромной территории ради парня, которого знает всего ничего? У Чонгука здесь полно друзей. Стоит ему только заикнуться, и половина лагеря принесёт ему свои зарядки, пауэрбанки и что угодно ещё. Наконец Тео обнаружил его на заднем крыльце главного корпуса. Чонгук сидел на бетонных ступенях в окружении своей неизменной шумной компании — двух парней-немцев из старшего отряда и девчонки с розовыми прядями. Они громко смеялись, обсуждая что-то на смеси английского и немецкого. Тео замер в нескольких шагах, внезапно захотев развернуться и уйти. Он чувствовал себя лишним на этом празднике чужой общительности. Но Чонгук обернулся мгновенно, будто у него стоял какой-то внутренний радар на появление Тео. Шумная маска заводилы на его лице тут же сменилась выражением искреннего удивления, смешанного с мягким, живым интересом. Он поднялся, на ходу бросив компании короткое «сейчас буду», и подошёл к Тео. — А я думал, ты решил зажать провод и оставить меня без связи с миром, — негромко сказал Чонгук. — Держи, — Тео протянул ему зарядку, стараясь, чтобы рука не дрожала. — Еле нашёл тебя. Обошёл весь лагерь как дурак. Когда Чонгук забирал блок, его пальцы намеренно задели ладонь Тео. Прикосновение вышло долгим, сухим и горячим. — Искал меня, значит? — Чонгук чуть прищурился, и в глубине его тёмных глаз промелькнула весёлая, торжествующая искра. — Мимо шёл, — соврал Тео, чувствуя, как уши предательски начинают гореть. — Ну конечно, — Чонгук сделал шаг ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота, чтобы ребята на крыльце точно ничего не услышали. — Врёшь и не краснеешь, Одуванчик. Точнее, краснеешь, но это тебе даже идёт. Спасибо. Верну завтра. Лично в руки, обещаю. Он слегка подмигнул, развернулся и зашагал обратно к друзьям, на ходу крутя провод на пальце. А Тео быстро пошёл прочь, изо всех сил стараясь не оборачиваться, хотя спиной отчётливо чувствовал чужой провожающий взгляд.

***

Сосновые иглы под подошвами хрустели так громко, что этот звук резал слух, но Чонгук всё равно умудрился подойти почти бесшумно. Тео сидел на перевёрнутом пластиковом ящике из-под газировки за теннисным кортом — в единственном месте, куда не доставали прожекторы вечерней дискотеки. Он торчал здесь уже не в первый раз, прячась от назойливого шума и прислушиваясь к местным сверчкам, которые, как ни странно, стрекотали громче обычных. Можно было бы уйти в комнату, но деревянный домик оказался заперт: по строгим лагерным правилам заходить внутрь без присмотра запрещалось, пока его бетройер, не вернётся с остальными ребятами после отбоя. — Нашёл, — Чонгук опёрся плечом о металлическую сетку ограждения. На нём болталась огромная футболка, пропахшая костром и дешёвым лагерным шампунем. — Чего тебе? — буркнул Тео, не поднимая головы. Он увлечённо ковырял носком кеда какую-то несчастную ветку, будто это было самым важным делом в его жизни. — Там тоска, — Тео хмыкнул. Скучно на дискотеке может быть только Чонгуку. — Нас заставляют плясать что-то вроде польки. Йохан на грани экстаза. Пошли, я обещал парням из третьего домика, что приведу тебя. — Скажи им, что меня сожрали кабаны. Тут заповедник, они поверят. Чонгук тихо рассмеялся. Он шагнул ближе и без лишних церемоний опустился на сухую траву рядом с ящиком, вытянув длинные ноги. — Ну уж нет, Одуванчик. Без тебя там пресно. Кто ещё будет смотреть на танцующих так, будто всерьёз собирается насыпать им мышьяк в утреннее какао? Тео поморщился, хотя внутри что-то странно и непривычно дрогнуло, будто невидимая пружина. — Почему «Одуванчик»? У меня нормальные волосы. И они русые. — Потому что ты выглядишь мягким, пока тебя не тронешь. А чуть зацепишь — сразу взрываешься и разлетаешься в разные стороны. И колючий. — Одуванчики не колются, гений ботаники. — Ты — колючий. Особый вид, выращенный в неволе. Тео наконец оторвал взгляд от земли и посмотрел на Чонгука. Тот сидел совсем близко, закинув голову и разглядывая тёмные макушки сосен, которые цепляли звёздное небо. В профиль он казался старше своих пятнадцати — резкая линия челюсти, серьёзный взгляд, который он обычно прятал за дурашливой улыбкой и шутками заводилы. — Зачем ты вообще со мной возишься? — тихо спросил Тео. — У тебя там толпа приятелей. Ты за пять дней умудрился подружиться даже с местным поваром. — Повар подкармливает меня булочками, это стратегический союз, — отозвался Чонгук, не поворачивая головы. — А те парни… Они не друзья. Так, попутчики на пару недель. С ними весело пинать мяч, шутить и нарушать лагерный режим, но это всё временное. Если я завтра уеду, они погрустят минуты пять, а потом пойдут играть в волейбол с кем-то другим. Это просто шум, чтобы заглушить тишину. Родственники отправили меня сюда, чтобы я «набрался социального опыта». Думали, это поможет мне стать своим. Он замолчал на секунду, а потом повернулся к Тео. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них дрожали тёплые отблески от далёких лагерных фонарей. — Но знаешь, что забавно? — Чонгук почти шептал, и в голосе его звучала непривычная тихая доверительность. — Среди всей этой толчеи иногда попадается кто-то настоящий. Кому не нужно улыбаться ради вежливости. Ради кого не жалко пропустить дурацкую польку. Тео замер. Между ними повисла та особенная пауза, когда время будто замедляется, оставляя только свет фонарей, стрекот сверчков и шум собственного дыхания. Ему вдруг стало трудно дышать, а ладони мгновенно покрылись испариной. — Это ты сейчас про Йохана? — хмуро спросил он, пытаясь вернуть беседе привычный насмешливый тон. — Дурак ты, Одуванчик, — Чонгук встал и неторопливой походкой направился обратно к сияющему огнями центру дискотеки. — Сам ты дурак, — тихо, но с невольной улыбкой пробормотал Тео ему вслед, провожая взглядом его широкую спину. Тот вечер с его короткими признаниями ничего не изменил. Они так и продолжили делать вид, что друг для друга — просто случайные знакомые из летнего лагеря.

***

В один из душных, плавящихся июльских дней их небольшая компания тайком сбежала на речку. Разумеется, на дикий пляж. Тео, прекрасно понимавший, что они ушли далеко за пределы разрешённой зоны, ни за что не сунулся бы туда добровольно — глупое самоубийство в его планы на лето никак не входило. Но Ханна проявила характер. Она прижала его в тени за заброшенным сараем для лодок, преградив дорогу и уперев руки в бока. Глаза у неё блестели лихорадочным, упрямым блеском, который Тео ненавидел больше всего — против этого её глухого безумия у него никогда не было брони. — Тео, блядь, ну не начинай своего душнилу! — Ханна зло заглянула ему в лицо, шумно выдохнув горячий воздух. — Какое «нельзя»? Тебе четырнадцать, а ты рассуждаешь как дряхлый дед, которому до гроба два понедельника осталось! — Место глухое, Ханна. Там течение бешеное, — Тео попытался обойти её, но она резко шагнула в сторону, перекрывая путь. — Если нас поймают, бетройеры сразу выпишут по билету в один конец до дома. Или мы просто там сдохнем. Купаться запрещено, тебе мало табличек на заборе? — Да поебать мне на их таблички! — рявкнула она, и в её голосе звенящей нитью проступила настоящая, пугающая твёрдость. Она схватила его за грудки, сминая ткань футболки в кулаках. — Ты хоть понимаешь, что мы тут киснем? У меня от этой лагерной рутины уже крыша едет. Мне нужен этот чертов пляж. Мне нужно просто поплавать без дебильного свистка Йохана над ухом! Ты идёшь со мной. И точка. Я тебя, суку такого, на себе утащу, если надо будет, понял? И вообще, кто меня от сумасшедших идей останавливать будет, если не ты? Она смотрела на него в упор, не мигая. В её растрёпанных волосах запутались сухие сосновые иголки, на лбу выступили мелкие капли пота, и во всей её угловатой, резкой фигуре было много дикого, отчаянного упрямства, на что Тео вдруг понял: она реально не отвяжется. Она пойдёт туда одна и разобьётся на этих камнях просто из принципа, если он сейчас сдаст назад. Тео тяжело, обречённо вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. — Ладно. Сумасшедшая. Ханна тут же расплылась в широкой, торжествующей улыбке, резко отпустила его футболку и хлопнула по плечу, едва не сбив с ног. — То-то же, дорогой. Шевели булками, пока нас не хватились. Он поплёлся следом, прекрасно осознавая, что они совершают самую большую глупость за всю смену. Место действительно было опасным: тёмная вода там бурлила, закручиваясь в зловещие воронки у серых скалистых выступов, а гулять без присмотра взрослых в этой глуши — чистым безумием. Но шаг за шагом они уходили всё дальше от лагерных жёлтых корпусов, оставляя правила безопасности где-то позади, в пыли проезжей части. Он устроился на поваленном стволе у самой кромки, наблюдая за остальными и пытаясь поглубже закопать привычную тревогу. На секунду даже показалось, что вокруг разлилось подобие мирного покоя. До тех пор, пока вся банда — и парни, и девчонки — не потянулась к высокой скале, нависавшей прямо над бурлящим потоком. Они задумали прыгать. Какая-то очередная идиотская игра на слабо. Вода внизу буквально кипела: стоило отплыть от берега хотя бы на метр, как течение подхватывало и сносило вниз вдоль каменистого обрыва. Смысл забавы был прост и дик: сигануть с высоты, а потом изо всех сил выгребать обратно, пока река не утащила тебя на стремнину. Сила потока пугала — даже с берега было видно, с какой скоростью вода уносит ветки и мусор. «Они что, совсем головой поехали?» — пронеслось в мыслях. Высота, камни, бешеная вода. Но подростки словно начисто лишились инстинкта самосохранения. Они хохотали, подначивали друг друга и с улюлюканьем летели вниз. Тео сидел, забыв как дышать, а внутри всё сжималось от глухого непонимания: как можно быть настолько беспечными? Или настолько бесстрашными? В четырнадцать лет грань между отвагой и банальной глупостью стирается окончательно, и Тео никак не мог решить, какое из этих слов точнее описывает происходящий цирк. И, разумеется, в первых рядах этих безумцев оказался Чонгук. Тео видел, как Чонгук без тени сомнения шагнул в пустоту, на секунду завис в воздухе и с тяжелым всплеском ушёл под воду. Вынырнул он почти сразу и тут же неистово заработал руками, пробиваясь сквозь вязкую пену к берегу. Подростки на скале и те, кто топтался на отмели, разразились восторженным, победным свистом. Тео же наблюдал за этим триумфом с прищуром. Он не считал себя экспертом, но даже его дилетантского взгляда хватило, чтобы понять: пловец из корейца паршивый. Движения у Чонгука были сбивчивыми, размашистыми, неэкономичными — он не скользил по воде, а буквально пробивал её штурмом, тратя слишком много сил на каждый метр. В голове Тео сама собой выстроилась арифметика: будь этот поток хоть на треть мощнее, а скала — на метр выше, парень просто не выгреб бы. Его бы подхватило, швырнуло на камни ниже по течению, и поминай как звали. Тео настолько глубоко увяз в мрачных размышлениях о том, в какой именно раз этот придурок окончательно свернёт себе шею с такой пугающей беспечностью, что напрочь упустил момент, когда фокус общего внимания сместился на него самого. — Эй, кудрявый! — выкрикнул один из парней со скалы, явно решив развлечь компанию за чужой счёт. Тео нехотя поднял голову. Местный заводила стоял на самом краю каменного уступа, лениво уперевшись ладонью в колено, и разглядывал его сверху вниз с глумливой, сытой усмешкой. Назревал тот самый банальный лагерный сценарий, от которого Тео всю смену так усердно пытался отгородиться. — Ты чего, так и просидишь весь вечер на бревне? — крикнул заводила, заставив нескольких ребят на берегу обернуться. — Давай к нам, покажи, на что способен! Чёрт. Только этого дешёвого цирка не хватало. Тео промолчал. Равнодушно отвёл взгляд в сторону воды, сделав вид, что призыв пролетел мимо ушей. Классическая лагерная уловка — взять на слабо, прощупать границы чужого эго. Общество с самого детства навязывает глупую установку: если ты отказываешься рисковать головой ради чужого одобрения, значит, ты бракованный. — Слабо, да? — голос со скалы разнёсся над рекой, собирая аудиторию. — Струсил? Мамочка не разрешает в воду лазить? Иди сюда, ссыкло, я подтолкну! По берегу покатился неровный гул. Ханна стоявшая рядом, коротко прыснула, но тут же осеклась, заметив потемневший взгляд Тео. Тео медленно поднялся с поваленного ствола. Он не стал орать в ответ, не стал суетиться. Смотрел снизу вверх — прямо на парня. — Слышь, ты мне в душу не лезь, ладно? — чеканя слова, произнёс Тео. Голос прозвучал негромко, даже лениво. — Я перед тобой отчитываться не намерен . Он поправил лямку выползшей футболки, бросив напоследок: — И доказывать какому-то петуху, что я чего-то стою, тоже не собираюсь. Мне твоё мнение вообще до лампочки. Развернувшись на пятках, Тео спокойно зашагал в сторону лесной тропинки, ведущей к лагерным корпусам. По пути Тео думал только об одном: и нахрена он вообще сюда попёрся? Сидел бы сейчас на крыльце отряда, читал книжку или слушал плеер. Нет, приспичило пойти за компанию. Сзади, на каменном уступе, зашептались. До слуха долетели колючие обрывки: — …совсем дурак? По-нормальному прыгнуть не мог? — …педик недоделанный… Тео лишь мысленно закатил глаза. Типичный подростковый набор оскорблений, ничего нового. За последние годы он научился отращивать толстую кожу и перестал дёргаться на каждое брошенное в спину слово. Доказывать что-то этим клоунам — только зря тратить дефицитные нервы. Он не собирался кормить их эго своей предсказуемой обидой. Пыльные кеды скользили по сухой земле, а в затылок всё ещё летел приглушённый смех. — Тео! Эй, постой! — Ханна догнала его у самого подножия склона, тяжело дыша и на ходу натягивая сухую футболку на влажный купальник. Она бесцеремонно схватила его за локоть, заставляя затормозить, и заглянула в лицо с непривычным беспокойством. — Да забей ты на этих придурков, слышишь? Не слушай их вообще. У них мозгов меньше, чем у лагерных белок. — Я и не слушаю, — глухо отозвался Тео, пытаясь высвободить руку. — Мне плевать. Я просто хочу вернуться в лагерь. Ханна не отпустила. Она упрямо преградила ему дорогу, заставив остановиться в прохладной тени сосен. На её лице больше не было того безумного азарта, с которым она тащила его сюда; теперь она смотрела на него почти просяще. — Пожалуйста, вернись, — тихо сказала она. — Я ещё хочу побыть здесь, посидеть у воды. Но без тебя я не останусь. Не хочу без тебя, понимаешь? С ними скучно и тупо. Сделай одолжение, посиди со мной ещё немного. Просто на берегу. Обещаю, близко к воде я тебя не потащу. Тео посмотрел на неё — взъерошенную, с размазанной тушью под глазами, но такую чертовски искреннюю в своём нелепом эгоизме. Уходить одному по жаре обратно в душный запертый домик хотелось ещё меньше, чем возвращаться к шумной компании. — Ладно, — нехотя согласился он, раздражённо передёрнув плечами. — Но если они снова начнут открывать рты, я уйду. И мне будет плевать, скучно тебе там одной или нет. Ханна облегчённо улыбнулась и легонько толкнула его в бок. Спустившись по тропинке ниже, Тео вышел к широким, прогретым за день валунам, где обсыхали те, кто уже наплавался. Он тихо устроился с краю, вытянул уставшие ноги и уставился на катящуюся реку. Солнце плавно клонилось к верхушкам сосен, превращая воду в сплошное зеркальное полотно, а ветер окончательно улегся. Тео просто сидел, позволяя теплу камня проникать сквозь ткань джинсов. Мысли замерли, уступая место созерцанию. Со стороны скалы донёсся тяжёлый всплеск — очередной трюкач всё-таки сиганул вниз. За ним последовали ещё три плотных удара о воду. С некоторым удивлением Тео заметил, что самые отчаянные полезли на каменистый уступ по второму кругу. Чонгук, разумеется, возглавлял эту касту неприкасаемых сорвиголов. Те же ребята, кто не рискнул испытывать судьбу, потихоньку сползлись к валунам и расселись вокруг Тео, молча и заворожённо глядя наверх. На вершине скалы прыгуны выстроились в шеренгу. По их жестикуляции стало понятно: эти идиоты решили прыгнуть вчетвером одновременно. С учётом узкого пространства между подводными камнями и бешеного течения идея выглядела, мягко говоря, паршиво. Но коллективный разум подростков в минуты азарта отключается напрочь, уступая место слепому стадному инстинкту. В их прыжке Тео сразу всё насторожило: стойки нелепые, рассинхронные, один полетел топориком, задрав руки, а Чонгук даже сгруппироваться толком не успел — его просто увлекло за собой общее движение, и он рухнул вниз. «Лишь бы не сдох», — лениво мелькнуло в голове. Вода с глухим, тяжёлым рокотом поглотила тела. Спустя пару секунд на поверхность вынырнули двое. Тео инстинктивно прижал ладонь к уху — девчонки на берегу заверещали с такой ультразвуковой силой, что внутри заложило барабанные перепонки. Он сузил глаза, всматриваясь в пенистый след у подножия скалы и вылавливая взглядом оставшиеся две головы. Показался третий — отплевываясь, он яростно загреб к отмели. Четвёртого Тео ждал уже с нарастающим, липким холодом внутри. Секунды потянулись густо, как смола. Когда третий парень коснулся ногами дна и испуганно оглянулся на бурлящий поток, до всех на берегу наконец дошло: Чонгук не вынырнул. Речная идиллия мгновенно рассыпалась, обнажая первобытный человеческий страх перед стихией. — Где Чонгук? — звонко, на изломе крикнула Лина — кажется, её звали так, Тео никогда не утруждал себя запоминанием чужих имён. — Чего ты стоишь?! — накинулась другая девчонка на парня, который только что выбрался из воды. — Ищи его, быстро, пока вожатые не припёрлись! — Ты дура, что ли? Смерти моей захотела? — огрызнулся тот, дрожа всем телом от холода и адреналина. — Там дна не видно! — Надо его вытаскивать! — Слышь, ты же у нас герой, плавать умеешь! Давай, прыгай обратно! — Ты дебил?! Там течение бешеное, он утонуть может! Я в такой реке отродясь не плавала, по-твоему, почему я со скалы не прыгала?! — Да пока вы тут маетесь, он уже богу душу отдаст! — истерично закричал кто-то сзади. — Всё из-за твоей тупой идеи, сука! Если бы ты не подначивал… В этот момент, когда паника готова была перерасти в коллективный паралич, а воздух накалился от взаимных обвинений, человеческую грызню оборвал один короткий, хлёсткий всплеск воды. Тео плавал паршиво. Несколько занятий в городском бассейне после уроков — вот и все его навыки. Но там была прозрачная, стоячая вода и спасательный круг на стене, а здесь реальность оказалась грубой и дезориентирующей. Бешеный поток подхватил его в ту же секунду, как только он скрылся под водой. Вся скудная теория выветрилась из головы мгновенно. Тео потерял верх и низ, наглотался обжигающе холодной воды и принялся панически, хаотично молотить руками, борясь уже не за Чонгука, а за собственный кислород. Дальнейшее происходило вне логики. Это была сплошная круговерть из ледяного течения, липкого страха и слепого, необъяснимого везения. В экстремальные моменты цивилизованный человек исчезает, остаётся лишь животное, которое отчаянно хочет выжить. Тео отключил мысли, действуя на одних инстинктах. Каким-то чудом пальцы наткнулись на скользкое препятствие — под водой оказалась утопленная коряга или массивный сук. Он мёртвой хваткой вцепился в дерево, рванулся вверх, вынырнул на поверхность и жадно, со свистом вдохнул воздух, заходясь в лающем кашле. Кое-как протерев глаза, он осмотрелся. Буквально в паре метров от него, на точно таком же подтопленном бревне, застряло обмякшее тело. Тёмная макушка безжизненно качалась на волнах. Собрав последние, уже тающие силы, Тео оттолкнулся от своей опоры, перехватил Чонгука под мышки и, используя силу течения, волоком вытащил его на каменистую отмель. Кореец лежал ничком, не подавая признаков жизни. Тео упал рядом на колени. Пальцы ходили ходуном, крупная дрожь колотила всё тело. В ушах гулко, набатом стучала кровь, и сквозь эту пульсацию до него дошёл весь ужас положения: от пережитого страха разум начисто стёр алгоритм первой помощи. Он ведь послушно ходил на школьные курсы безопасности, сидел на лекциях и думал, что готов ко всему, ведь в жизни всякое случается. И вот оно — случилось. А в голове стерильная, звенящая пустота. Знания, которые кажутся незыблемыми в тихом классе, рассыпаются в прах, когда перед тобой лежит остывающий человек, а время уходит с каждым ударом сердца. Пришлось действовать наугад, повинуясь смутным кинестетическим воспоминаниям. Тео неумело зажал Чонгуку нос, запрокинул его голову и дважды вдолел воздух в холодные губы. Затем перешёл к непрямому массажу сердца. В этот панический момент, когда мозг судорожно цеплялся хоть за какую-то зацепку, из глубин памяти внезапно выплыла нелепая деталь. Пожилой инструктор на курсах как-то шутил, что правильный ритм для реанимации проще всего держать, если напевать про себя культовый хит Bee Gees — «Stayin' Alive». Сто тридцать ударов в минуту. Идеальный темп, чтобы вернуть человека с того света. Тео плотно скрестил ладони на грудине Чонгука и принялся ритмично давить всем весом, мысленно отсчитывая: «Ah, ah, ah, ah, stayin' alive, stayin' alive...». Толчок, ещё толчок, снова вдох. Чонгук оставался неподвижен. Его кожа отливала пугающей синевой. «Я делаю что-то не так. Где-то лажаю», — ледяная мысль полоснула по сознанию. Мышцы рук уже сводило от напряжения, собственный воздух со свистом вырывался из груди, но остановиться теперь означало добровольно признать поражение. Он снова рванул парня за подбородок, зажал ему нос, до предела заполнил свои лёгкие и выдохнул в побелевшие губы. И опять навалился на грудную клетку, сквозь стиснутые зубы хрипя дурацкую диско-классику. В конце концов, изнемогая от физического бессилия и глухого, яростного отчаяния, Тео сорвался на хриплый шёпот: — Ты, блядь, не сдохнешь у меня на руках. Слышишь? Даже не думай. И в ту же секунду тело под его ладонями вздрогнуло. Чонгук судорожно, натужно закашлял. Из его рта толчком хлынула речная вода вперемешку с пеной. Подростка выгнуло дугой, а следом раздался тяжёлый, свистящий, похожий на всхлип вдох — первый самостоятельный глоток воздуха. Синеватые веки дрогнули, и глаза распахнулись. Тео без сил откинулся назад, на мокрую прибрежную гальку, и почувствовал, как крупная дрожь в теле постепенно затихает, уступая место глухому, пугающему опустошению. Он сидел, тупо глядя на Чонгука, который медленно возвращался в сознание, и только сейчас до него дошло — сил не осталось даже на то, чтобы просто облегчённо выругаться. В пизду такие развлечения. — Блядь, — хрипло, натужно выдавил Чонгук на чистом корейском, судорожно хватая ртом воздух и размазывая грязь по лицу. — Только не говори, что ты меня сейчас засосал. У Тео не нашлось ни капли желания отвечать этому клиническому идиоту. Он с демонстративной, тяжёлой медлительностью поднялся на ноги. Спина отозвалась ноющей болью. Даже не взглянув на лежащего парня, он бросил через плечо короткое, сухое: — Пожалуйста. И не спеша побрёл в сторону лесной тропинки, чувствуя, как мокрая, пропитавшаяся речным илом одежда противно и тяжело липнет к телу. Везение всё же имело место — бешеное течение выбросило их на том же берегу, где располагался лагерь, иначе до темноты они бы точно не выгребли к своим. А уж как Чонгук теперь будет объяснять вожатым огромную наливающуюся шишку на затылке, Тео было решительно всё равно. Своё право на равнодушие он сегодня заслужил. Сзади донёсся крик — Чонгук что-то отчаянно орал ему вслед, срывая голос, но Тео даже не замедлил шаг и не попытался разобрать слова. Слушать его не хотелось. Не сейчас, когда внутри всё ещё вибрировало от пережитого шока. Из-за деревьев навстречу высыпали отставшие ребята. Они обступили Тео, засыпая наперебой вопросами о самочувствии и принимаясь наперебой, взахлёб хвалить его за смелость. Но стоило кому-то заметить ковыляющего позади Чонгука, как вся толпа мгновенно потеряла к Тео интерес и хлынула мимо него, к главному герою дня. Одиночество вернулось так же быстро, как и ушло, оставив на губах горьковатый привкус лагерной суеты. В следующие дни Тео применил свою проверенную тактику — делал вид, что Чонгука не существует. Он виртуозно лавировал между корпусами, утыкался в тарелку в столовой и старался вообще не пересекаться с ним взглядом. Но память — штука упрямая, её невозможно заставить подчиняться приказам. Его не отпускало то странное, фантомное ощущение. Конечно, поцелуем это назвать было нельзя, глупо даже думать в эту сторону. Но он слишком отчётливо помнил прикосновение чужих губ. Своим ртом он чувствовал его рот. Те губы были ледяными, мокрыми и солоноватыми от речной воды, и это короткое, вынужденное касание намертво выжглось где-то на подкорке. В ту секунду на берегу он вообще не соображал, что творит. Ну и что с того? Обычные реанимационные действия, сухая медицинская техника из школьного учебника. Любой нормальный человек на его месте поступил бы точно так же, здесь не было места личным мотивам. Наверное, настоящая проблема крылась в другом, куда более пугающем факте, который Тео так усердно пытался от себя скрыть: это был Чонгук. И именно это меняло всё. — Можно? Тео вздрогнул от неожиданности. Голос раздался за спиной. Он обернулся и увидел Чонгука, который нерешительно замер у входа в деревянную беседку в глубине лагерного парка. — Да, конечно, — Тео постарался, чтобы голос прозвучал как можно равнодушнее. «Наверное, пришёл выдавить из себя дежурную благодарность», — подумал Тео, напряжённо наблюдая, как кореец переступает порог, подходит ближе и грузно опускается на скамью напротив. На затылке у него красовался аккуратный медицинский пластырь, частично скрытый растрёпанными тёмными волосами. Чонгук выглядел непривычно. Исчезла та вечная, бьющая через край энергия, которая обычно заставляла его постоянно двигаться, шутить и заполнять собой всё пространство. Сейчас он сидел немного ссутулившись, притихший, и даже смотрел как-то по-другому — без привычной наглой искры, тише и сосредоточеннее. — Э-э-э… я это… в общем, спасибо хотел сказать. За речку, — глухо выдавил Чонгук, разглядывая собственные ладони. — Не меня благодари, а Ханну, — сухо отрезал Тео, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться липкое, душное беспокойство. — Если бы она не устроила истерику и не заставила меня вернуться на этот долбаный пляж, ты бы там уже на дне лежал. Чонгук молча кивнул, признавая чужую правоту, и эта его покорность резанула Тео сильнее любой колкости. То, что этот всегда уверенный в себе парень сейчас сидел перед ним таким притихшим и уязвимым, вызывало странное чувство. Тео резко поднялся со своего места, не выдерживая этой затянувшейся паузы, и направился к выходу из беседки. Мда. С навыками нормального общения у него всё ещё были серьёзные проблемы. Вместо того чтобы просто кивнуть и закрыть тему, он опять выставил колючки и включил глухую защиту. — Кстати, — негромко окликнул его Чонгук. Тео замер у самого поручня, спиной чувствуя его взгляд. — Никому не трепись о том, что там на самом деле было, — в голосе Чонгука привычная подростковая бравада смешалась с вполне взрослой, жёсткой просьбой. — Скажи ребятам, что просто помог мне выплыть, и всё. Что я сознание не терял. Ладно? Для пятнадцатилетнего парня признать, что его вытащили со дна и откачивали, — удар по гордости хуже любого синяка. Мужское эго начинает выстраивать свои баррикады очень рано. Тео едва заметно кивнул и, так и не повернув головы, зашагал прочь по гравийной дорожке. Конец смены запомнился ему позором. Причём позором громким, публичным и, как назло, совершенно нелепым. Он умудрился разбить массивное стекло в спальном корпусе. Как именно это вышло — толком и не объяснишь: то ли мячом неудачно зацепил, то ли локтем неловко развернулся, то ли сама судьба решила, что четырнадцатилетнему Тео для полного комплекта не хватает острых впечатлений. Итог оказался один: стекло с оглушительным звоном разлетелось вдребезги, а сам он добрых полчаса стоял под перекрёстным огнём криков старшей вожатой и директора прямо перед строем своего отряда. Чьи-то сочувствующие взгляды, чьи-то ехидные, сытые усмешки, чьё-то откровенное, брошенное мимоходом «ну и растяпа» — всё это намертво вплавлялось в память. Но та история, как принято говорить, осталась лишь глупым эпизодом одного короткого лета. После возвращения в город Тео изо всех сил старался не возвращаться мыслями ни к Чонгуку, ни к остальным ребятам. В конце концов, что там действительно произошло? Две недели, которые пролетели, оставив после себя лишь смазанный след. Ничего особенного. Ничего, о чём взрослому, самостоятельному человеку стоило бы помнить. Хотя в первые дни, чего греха таить, он то и дело открывал соцсети. Листал бесконечную ленту, вбивал в строку поиска наугад знакомые имена, подолгу разглядывал чужие профили в тайной надежде отыскать среди сотен лиц ту самую открытую, лопоухую улыбку. А потом резко закрывал приложение, злился на собственную глупость и думал: «Идиот. Чего тебе неймётся?» Но время — самый безжалостный и в то же время милосердный механизм. Неделя за неделей интерес сходил на нет, постепенно вытесняемый новыми заботами, ворохом домашних заданий, мелкими школьными драмами и серой повседневной суетой, которая незаметно, но верно съедает всё, что не успело пустить глубокие корни. Образ того корейского мальчишки с его дурацким юмором начал тускнеть, терять былую чёткость и превращаться в размытое, блёклое пятно на самых дальних задворках памяти. Иногда Тео ловил себя на мысли: он уже с трудом мог мысленно воспроизвести черты его лица. Память стирала детали, оставляя лишь общее ощущение того странного, знойного лета.